Глава 32
Новогодняя суета в городе была Насте как ножом по коже. Везде пары, семьи, смех. Она чувствовала себя призраком, блуждающим среди живых. Блокировка со стороны Майи была абсолютной. Даже сообщения не доходили. Ольга, старая подруга сестры, в ответ на её робкие попытки связаться, ответила сухо и жёстко: «Дай ей время. И сама подумай о том, что натворила».
Стас… Стас был её единственной связью с тем миром, который она разрушила. Их переписка стала её наркотиком. Короткие, тёмные сообщения глубокой ночью. Взаимные признания в том, как плохо. Никаких «я люблю тебя». Только «мне больно» и «прости». Это была не любовь. Это была общая камера в тюрьме их собственной вины.
В канун Нового года эта камера стала невыносимой. Общежитие опустело, все разъехались по домам. Она осталась одна в тишине, которая гудела в ушах. Она смотрела на старые фото в телефоне: она, Майя, дети… все смеются. Кажется, это было в другой жизни. Или это была она — другая Настя.
Внезапный порыв, иррациональный и сильный, поднял её с кровати. Она накинула куртку, выбежала на улицу. Села в первый попавшийся автобус, потом в метро, потом ещё в автобус. Она ехала на автопилоте, пока не оказалась в знакомом дворе. У знакомой пятиэтажки.
Окно на третьем этаже горело тёплым жёлтым светом. За шторой мелькали тени. Дети, — подумала она. Они наряжают ёлку. Сердце сжалось так больно, что она прислонилась к холодной стене подъезда.
Она стояла там, может, час. Мороз пробирался под одежду, но она почти не чувствовала холода. Она смотрела на это окно, как грешница у врат рая. Она представляла, как там тепло, пахнет мандаринами и пирогом. Как Макар что-то громко доказывает, а Анфиса хохочет. Как Майя… Как Майя, наверное, улыбается. Уже без неё.
Она хотела подняться. Постучать. Упасть на колени и выть, прося прощения. Но ноги были как свинцовые. Что она скажет? «Прости, я влюбилась в твоего мужа»? Это звучало как приговор их сестринству навсегда.
Из подъезда вышла соседка, тётка Люда, с таксой. Увидев Настю, она прищурилась.
— Настенька? Ты чего тут в такую стужу? К Майке приехала?
— Нет… я просто… — Настя бессильно махнула рукой.
— А… — в голосе соседки появилось понимание, холодное и осуждающее. Видимо, слухи уже сделали своё дело. — Понятно. Ну, постой. Только не замерзай.
Соседка ушла, бросив на неё последний любопытный взгляд. Настя поняла, что стала позорным пятном, местной достопримечательностью. «Вон, смотри, сестра-то, которая мужа уводила, под окнами маячит».
Это осознание добило её. Она оттолкнулась от стены и почти побежала прочь от этого дома, от этого света, от самой себя. Она бежала по тёмным улицам, пока не упёрлась в замёрзшую набережную. Села на скамейку, задыхаясь, и наконец разрешила себе заплакать. Громко, навзрыд, как ребёнок.
Она достала телефон. В слезах набрала сообщение Стасу: «Я только что была у её дома. Стояла внизу. Я не могу так больше. Я сломалась».
Ответ пришёл через минуту, не текстом, а звонком. Его голос в трубке был хриплым от волнения.
— Где ты? Ты где, Настя?!
— У реки. Просто у реки…
— Сиди на месте. Не двигайся. Я еду.
Он приехал через двадцать минут на своей старой машине. Вышел, увидел её, сгорбленную на скамейке, и быстрыми шагами подошёл. Не стал обнимать. Просто сел рядом, протянул ей термос.
— Пей. Горячий чай.
Она с трудом открутила крышку, сделала глоток. Жидкость обожгла горло, вернула ощущение реальности.
— Зачем ты приехал? — прошептала она.
— Потому что ты позвала. И потому что… я тоже сломался, — тихо сказал он. — Я сегодня звонил детям. Мне ответила Майя. Сказала, что они заняты, и положила трубку. Всего три слова. А я… я сел и ревел, как мальчишка. Мы с тобой в одной лодке, Насть. В одной проклятой, тонущей лодке.
Они сидели молча, плечом к плечу, глядя на тёмный лёд Волхова. Двое предателей, два изгоя, нашедших друг в друге единственное понимание. Это было уродливо. Это было неправильно. Но в эту минуту это было единственное, что у них осталось.
— Что нам делать? — спросила она, уже не надеясь на ответ.
— Выживать, — сказал он, глядя вдаль. — Просто выживать. День за днём. Пока не закончится зима. А там… посмотрим. Может, весной будет легче дышать.
Он отвёз её к общежитию. У входа она вышла, не прощаясь. Он смотрел, как она, не оборачиваясь, скрывается в дверях. Потом опустил голову на руль. В салоне пахло её духами и горем. Он понимал, что эта связь тянет их на дно. Но оторваться от неё было равно тому, чтобы остаться в полной, абсолютной темноте. А он уже боялся темноты больше, чем стыда.
Подписывайтесь на дзен-канал Реальная любовь и не забудьте поставить лайк))
А также приглашаю вас в мой телеграмм канал🫶