— Этот коньяк, Виктор Петрович, — это просто нечто запредельное. Вкус раскрывается, как симфония, честное слово. Сразу чувствуется выдержка, благородство. У вас, конечно, удивительное чутьё на такие вещи. Я бы даже сказал, талант выбирать лучшее.
Кирилл отставил пузатый бокал, в котором плескалась янтарная жидкость стоимостью в половину его месячной зарплаты, и преданно заглянул в глаза тестю. Его лицо лоснилось от сытной еды и выпитого алкоголя, а уголки губ подрагивали в неизменной, приклеенной улыбке, которую он носил последние три часа. Анна сидела рядом, механически гоняя по тарелке остатки рукколы, и чувствовала, как к горлу подступает тошнотворный ком. Ей было стыдно. Стыдно за то, как муж нарезал стейк — жадно, крупными кусками, словно боялся, что тарелку отберут. Стыдно за то, как громко он смеялся над совершенно несмешными шутками отца о рыбалке на Камчатке.
Виктор Петрович, грузный мужчина с тяжелым взглядом человека, привыкшего отдавать приказы, снисходительно кивнул, промокая губы крахмальной салфеткой.
— Хороший напиток, Кирилл, ты прав. Нам партнеры такой ящиками присылают к Новому году. Но я больше по виски, ты же знаешь. А этот так, баловство для десерта. Доедай давай, десерты сейчас принесут, тут тирамису делают — пальчики оближешь.
— О, раз вы советуете, я обязательно попробую! — с энтузиазмом подхватил Кирилл, тут же хватаясь за вилку. — Вашим рекомендациям я доверяю безоговорочно. Кстати, как там ваша новая стройка за городом? Слышал, масштаб грандиозный намечается.
Анна перевела взгляд на мать. Татьяна Игоревна, ухоженная женщина с идеальной укладкой, смотрела на зятя с той вежливой усталостью, с которой обычно смотрят на назойливого, но безобидного дворового пса. В этом взгляде не было злобы, только легкое недоумение: как ее дочь могла выбрать именно этого человека? Но вслух она ничего не говорила, лишь изредка поправляла нитку жемчуга на шее.
Официант, молодой парень с безупречной осанкой и абсолютно равнодушным лицом, бесшумно возник у стола, убирая пустые тарелки. Кирилл даже отодвинулся, чтобы тому было удобнее, и кивнул ему, как старому знакомому, демонстрируя неуместную панибратскую вежливость.
— Спасибо, дружище, спасибо. Всё было на высшем уровне, передай шефу, что мясо — просто огонь!
Официант едва заметно дернул бровью, кивнул и растворился в полумраке зала, наполненного тихим звоном приборов и приглушенными разговорами. Здесь пахло деньгами — спокойными, уверенными в себе деньгами. Запахи дорогой кожи, парфюма и трюфельного масла смешивались в густой аромат благополучия, в котором Кирилл пытался плавать, как рыба, но выглядел скорее как поплавок, который то и дело норовит уйти под воду.
— Аня, ты чего такая кислая? — отец повернулся к дочери, внимательно изучая ее лицо. — Устала на работе? Или Кирилл тебя загонял?
— Все в порядке, пап, — Анна выдавила улыбку, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Просто день был суматошный. Отчетный период, сама понимаешь.
— Беречь себя надо, Аннушка, — вступила мать. — Всех денег не заработаешь. Мы же вам говорили: нужна помощь — скажите. Зачем жилы рвать?
Кирилл тут же встрепенулся, словно услышал команду «фас». Он подался вперед всем корпусом, едва не опрокинув бокал с водой.
— Ну что вы, Татьяна Игоревна! Мы справляемся. Мы люди гордые, сами с усами, — он хохотнул, оглядываясь на тестя в поисках поддержки. — Хотя, конечно, времена сейчас непростые, рынок штормит. Но мы держимся. Ваша поддержка, даже моральная, для нас — как маяк.
Анна сжала ножку бокала так, что пальцы побелели. Она знала этот тон мужа — смесь хвастовства и завуалированной просьбы. Он не просил прямо, нет. Он просто намекал, жалобно и липко, оставляя пространство для чужой щедрости.
Наконец ужин подошел к логическому завершению. Официант принес кожаную папку со счетом и положил ее на край стола. Воздух вокруг на мгновение стал плотным. Анна знала, что сумма там внушительная — половина зарплаты Кирилла, если не больше. Кирилл тоже это знал. Его глаза метнулись к папке, кадык нервно дернулся.
— Позвольте, Виктор Петрович! — Кирилл сделал резкое движение рукой к заднему карману брюк, где лежал его потертый бумажник. Жест был театральным, широким, рассчитанным на публику. — Сегодня я угощаю! В честь нашей встречи!
Это была плохая игра. Очень плохая. В его голосе звенела паника, а глаза умоляли: «Останови меня, пожалуйста, останови меня немедленно».
Виктор Петрович даже не изменился в лице. Он просто накрыл папку своей тяжелой ладонью, пресекая любые поползновения зятя.
— Сиди, Кирилл. Не смеши народ. Я пригласил — я плачу. Успеешь еще потратиться, тебе семью кормить надо.
Кирилл замер с полуоткрытым ртом, изображая крайнюю степень неловкости и сопротивления.
— Ну как же так... Неудобно, право слово... Вы и так столько для нас делаете... — забормотал он, но рука от кармана тут же отдернулась, и плечи его опустились с явным облегчением.
Тесть вложил карту в папку и жестом подозвал официанта. Кирилл же, словно получив разрешение на жизнь, расплылся в широкой, масляной улыбке. Он привстал со стула и слегка наклонился через стол, чуть ли не кланяясь сидящему тестю.
— Виктор Петрович, вы... вы просто Человек с большой буквы. Спасибо вам огромное. Не за деньги даже, а за отношение. За то, что собрали нас. Это бесценно. Правда. Я всегда говорю Анне: таких людей, как ваш отец, сейчас уже не делают. Старая закалка, кремень!
Он говорил быстро, захлебываясь собственными словами, и в этом потоке лести было что-то рабское, унизительное. Анна отвела взгляд в сторону окна, где за стеклом мелькали огни ночного города. Ей казалось, что все посетители ресторана смотрят сейчас на их столик и видят, как её муж виляет хвостом за кусок мраморной говядины.
— Будет тебе, Кирилл, — отец махнул рукой, но было видно, что лесть, хоть и грубая, ему приятна. — Собирайтесь лучше. Ане завтра на работу рано, да и нам пора.
Когда они выходили из-за стола, Кирилл суетливо подхватил пальто Татьяны Игоревны, помогая ей одеться, стряхивая невидимые пылинки с её плеч. Он рассыпался в благодарностях, заглядывая в глаза родителям с преданностью побитой собаки, которую внезапно пустили погреться у камина. Анна шла чуть позади, чувствуя, как внутри неё зреет холодная, темная пустота. Она видела спину мужа, его сутуловатую фигуру в дешевом пиджаке, и понимала: самое страшное начнется, когда за родителями закроется дверь их роскошного автомобиля.
На улице их встретил промозглый, колючий ветер, который мгновенно выдул из головы остатки ресторанного уюта. Парковка перед заведением была заставлена машинами, стоимость которых могла бы покрыть годовой бюджет небольшого провинциального города. Среди этих блестящих, хищных силуэтов огромный черный внедорожник Виктора Петровича выглядел как флагманская ладья в окружении верных вассалов.
Кирилл, ежась от холода и алкогольного куража, семенил рядом с тестем, продолжая свой бесконечный монолог восхищения.
— Ну, аппарат у вас, Виктор Петрович, конечно, мощь! — он хлопнул ладонью по капоту джипа, но тут же испуганно отдернул руку, словно боясь оставить жирный отпечаток на идеальной полировке. — Танк! На таком и в грязь, и в князи не стыдно. Я вот всё присматриваюсь, думаю, может, нам с Анькой тоже что-то повыше взять, а то дороги нынче сами знаете какие…
— Повыше — это хорошо, — равнодушно бросил тесть, открывая водительскую дверь. Салон его машины пах дорогой кожей и едва уловимым ароматом сандала. — Ты, Кирилл, сначала со своей ласточкой разберись, а то у нее глушитель скоро отвалится, слышно за квартал. Ладно, давайте. Аня, позвони, как доберетесь.
— Обязательно, папочка! — Кирилл махал рукой так интенсивно, будто провожал их в кругосветное путешествие, а не домой в соседний район. — Татьяне Игоревне привет еще раз! Спасибо за вечер! Это было великолепно! Просто фантастика!
Внедорожник мягко заурчал, включил фары, разрезая темноту двумя мощными лучами, и плавно выкатился с парковки, шурша шинами по гравию. Кирилл стоял и смотрел вслед удаляющимся красным габаритным огням, продолжая улыбаться и махать, пока машина не скрылась за поворотом.
Как только последний отблеск стоп-сигналов исчез в ночи, Анна увидела фокус, который пугал её до дрожи уже не первый год. Кирилл опустил руку. Его спина, только что услужливо изогнутая, резко выпрямилась, а с лица, словно смытая ледяной водой, исчезла улыбка. На её месте проступило выражение брезгливой, тяжелой усталости, смешанной с чем-то темным и злым. Он сплюнул на асфальт, прямо под ноги, и резко развернулся к ней.
— Ключи давай, — буркнул он, не глядя жене в глаза. — Сама поведешь. Я выпил.
Анна молча достала связку из сумочки и направилась в дальний угол парковки, где в тени развесистого клена притаился их старенький серый седан. На фоне остальных автомобилей он выглядел как бедный родственник в заштопанном костюме: бампер висел чуть криво после прошлогодней аварии, на левом крыле цвела ржавчина, которую Кирилл уже полгода обещал закрасить.
Они сели в машину. Салон встретил их привычным, въевшимся запахом дешевого ванильного ароматизатора, который не мог перебить затхлый дух старой обивки и пыли. Кирилл с шумом плюхнулся на пассажирское сиденье, с силой захлопнув дверь. Железо отозвалось жалобным лязгом. Анна вставила ключ в замок зажигания, двигатель кашлянул, чихнул и неохотно завелся, наполняя салон мелкой вибрацией.
— Ну что ты копаешься? — рявкнул Кирилл, нервно дергая ремень безопасности, который заело. — Поехали уже! Холодно здесь, как в склепе. Печку вруби.
Анна включила обогрев и медленно вывела машину на дорогу. Первые пять минут они ехали молча. Слышно было только шуршание колес и тихий свист ветра в щели плохо закрытого окна со стороны Кирилла. Но Анна физически ощущала, как рядом с ней, на соседнем кресле, сгущается воздух. Кирилл ерзал, сопел, барабанил пальцами по колену. Энергия, потраченная на лицемерие, требовала выхода.
— Мясо, кстати, было пересушено, — вдруг произнес он, глядя в боковое зеркало. Голос его звучал глухо и зло. — Медиум-рэ, как же. Подошва. Только деньги дерут за антураж, а готовить ни хрена не умеют.
Анна крепче сжала руль, чувствуя, как под кожей натягиваются нервы. Началось.
— Ты же сам сказал шефу передать спасибо, — спокойно заметила она, стараясь не провоцировать конфликт. — И съел всё до последнего кусочка.
— А что мне было делать? — взвился Кирилл, резко поворачиваясь к ней. — Сказать твоему папаше, что он меня в гадюшник привел? Чтобы он опять начал свою шарманку про то, что я нищеброд и ничего не понимаю в высокой кухне? Я ел из вежливости! Понимаешь ты это слово? Вежливость! То, чего у твоих родителей отродясь не было.
— Они оплатили ужин, Кирилл. Весь счет. И ни слова тебе не сказали плохого, — Анна смотрела на дорогу, но боковым зрением видела, как лицо мужа идет красными пятнами.
— Оплатили они... — передразнил он её ядовитым тоном, от которого у Анны свело скулы. — Конечно, оплатили! А ты видела, как он это сделал? С каким видом? Как барин холопам медяки кидает! «Я пригласил — я плачу». Тьфу! Показушник. Ему просто надо было в очередной раз ткнуть меня носом в то, что у меня в кошельке пусто. Он же кайфует от этого, Аня! Ты что, слепая? Он сидит, раздувается от важности, а я должен ему кланяться за кусок мяса!
Кирилл ударил кулаком по приборной панели, заставив подпрыгнуть пластиковую собачку с качающейся головой.
— Он специально заказал этот дорогущий коньяк, — продолжал он накручивать себя, распаляясь всё больше. — Знал ведь, что я такое себе позволить не могу. Сидел и наблюдал, как я пью. Экспериментатор хренов. Думал, я не замечу, как он на мои ботинки покосился? Да, они не из крокодила, как у него! Зато я их на свои заработал, а не наворовал в девяностые!
В салоне стало душно. Запах перегара смешивался с ароматом ванили, создавая невыносимую смесь. Кирилл уже не просто ворчал — он выплескивал всё, что накопилось за вечер, пока он улыбался и кивал. Его уязвленное самолюбие, сжатое в пружину необходимостью быть «хорошим зятем», теперь распрямлялось, круша все вокруг.
— Ты преувеличиваешь, — тихо сказала Анна. — Папа просто хотел сделать приятное. Мы редко видимся.
— Приятное?! — Кирилл захохотал, и этот смех был похож на лай. — Приятное он делает только себе! Показывает, кто тут альфа-самец, а кто — так, приживалка. И ты! Ты сидела там как мышь! Хоть бы раз мужа поддержала. Но нет, ты же папина дочка. Тебе лишь бы перед мамочкой хорошей быть. А то, что твой муж сидит как оплеванный, тебе плевать!
— Тебя никто не оплевывал, кроме тебя самого, — голос Анны стал жестче. — Ты сам лез к нему с похвалами. Сам называл его «отцом». Тебя никто за язык не тянул.
— Я дипломатию проявлял! — заорал Кирилл, и в тесном пространстве машины его крик ударил по ушам. — Я пытаюсь наладить отношения ради нас! Ради тебя, дура! А ты не ценишь. Ты вообще ничего не ценишь. Думаешь, мне приятно перед этим жирным боровом плясать? Да я его ненавижу! Ненавижу их обоих с их деньгами, с их дачами, с их рожами сытыми!
Он откинулся на спинку сиденья, тяжело дыша, и с ненавистью посмотрел на свои руки, лежащие на коленях. Старый "Опель" подпрыгнул на яме, и Кирилл снова выругался, проклиная и машину, и дороги, и тестя, который, по его мнению, был виноват во всех бедах мира.
Колеса старого седана гулко пересчитывали стыки асфальта, и каждый этот удар отдавался в позвоночнике Анны тупой, ноющей вибрацией. Салон автомобиля превратился в герметичную камеру, наполненную ядовитыми испарениями чужой несостоятельности. Город за стеклом превратился в смазанные полосы света — желтые фонари, красные светофоры, синие неоновые вывески. Всё это проносилось мимо, не касаясь их маленького, душного мирка, где Кирилл продолжал методично уничтожать остатки их брака.
Он уже не кричал. Теперь он говорил вкрадчиво, с той мерзкой, липкой интонацией, которая обычно бывает у людей, уверенных, что они раскрыли всемирный заговор против своей персоны. Он развернулся к Анне всем корпусом, уперевшись коленом в бардачок, и сверлил её профиль мутным, пьяным взглядом.
— Ты думаешь, это щедрость? — прошипел он, тыча пальцем в сторону лобового стекла, словно там, в темноте, всё ещё маячил призрак тестя. — Ты реально такая наивная, Аня, или просто прикидываешься, чтобы мне не так больно было? Это не щедрость. Это покупка. Он покупает право смотреть на меня как на г*вно. Он покупает право перебивать меня, учить жизни, советовать, какую резину ставить. Он купил наш вечер, чтобы я заткнулся и не мешал ему сиять.
— Кирилл, прекрати, — Анна говорила, не разжимая зубов. Её пальцы на руле побелели, костяшки выступили острыми бугорками. — Никто тебя не покупал. Отец просто хотел посидеть семьей. Ты сам накручиваешь себя, придумываешь врагов там, где их нет.
— Нет врагов? — Кирилл истерично хрюкнул. — Да твой папаша — мой главный враг! Он же спит и видит, как бы меня унизить. Ты видела, как он на мои часы посмотрел? Мельком так, брезгливо. Конечно, у него же «Ролекс», или что там сейчас носят хозяева жизни? А у меня — китайская подделка. И он это знает. И ты знаешь. И он специально руку выставил так, чтобы манжет задрался. Смотри, зятек, смотри и завидуй. Учись, салага.
Он снова ударил ладонью по торпеде. Пластик жалобно скрипнул. В этом звуке было столько убожества, что Анне захотелось открыть дверь и выпрыгнуть на ходу, лишь бы не слышать этого голоса.
— Ты сам лебезил перед ним весь вечер, — холодно напомнила она, перестраиваясь в правый ряд. — Ты нахваливал его часы. Ты спрашивал, где он их купил. Зачем ты это делал, если тебе так противно?
— Потому что так надо! — взревел Кирилл, и слюна брызнула на боковое стекло. — Потому что в этом грёбаном мире, который построили такие, как твой папаша, нужно лизать задницу, чтобы тебе кинули кость! Я выживаю, Аня! Я кручусь! А они... Откуда у них эти деньги, а? Ты никогда не задумывалась? Честным трудом на джип за десять миллионов не заработаешь. Наворовали в девяностые, по головам шли, людей кидали. А теперь сидят в белых перчатках, стейки жрут и нас, честных работяг, жизни учат!
Кирилл распалялся всё больше. Ему нравилась эта мысль. Она была удобной, тёплой, спасительной. Она объясняла всё: почему он ездит на ржавом ведре, почему работает менеджером среднего звена без перспектив, почему считает копейки до зарплаты. Не потому, что он ленив или безынициативен. Нет. Потому что он — честный. А они — воры.
— Ворюги! — выплюнул он это слово с наслаждением. — Твой отец — обычный бандит, просто легализовался. И мать твоя такая же. Сидит, вся в золоте, морду скривила. «Кирюша, кушай, Кирюша, не подавись». Да пошли они со своей заботой! Мне их подачки поперек горла стоят. Я, может, и бедный, но у меня совесть чистая. Я никого не обманул, ни у кого кусок хлеба не отнял. А они по локоть в грязи, зато в шелках!
Анна чувствовала, как внутри неё поднимается ледяная волна. Это было не раздражение, не обида. Это было прозрение. Она вдруг увидела мужа таким, каким он был на самом деле: маленьким, злобным человечком, сотканным из зависти и комплексов. Он ненавидел её родителей не за то, что они плохие люди. Он ненавидел их за то, что у них есть то, чего он так жаждал, но не мог получить.
— Замолчи, — тихо сказала она.
— Что? — Кирилл дернулся, словно от пощечины. — Заткнуть меня хочешь? Правду слышать неприятно? Конечно! Ты же их кровь. Яблоко от яблони. Ты такая же, как они. Привыкла, что всё на блюдечке. Думаешь, я не вижу, как ты на меня смотришь? Как на неудачника! Тебе стыдно за меня, да? Стыдно, что муж не может оплатить счет в ресторане, где одна бутылка воды стоит как бак бензина!
Он наклонился к ней, и запах перегара ударил в нос густой волной.
— А знаешь, почему я не могу оплатить? Потому что я не умею воровать! Я не умею лизать ж*пу начальству, как твой папаша! Я слишком гордый для этого! И ты должна меня уважать за это, поняла? Уважать! А не строить из себя принцессу, которую злой дракон в хибару затащил.
— Ты не гордый, Кирилл, — Анна смотрела прямо перед собой, на убегающую ленту дороги. Её голос стал пустым и звонким, как металл на морозе. — Ты просто завистливый. Ты готов был целовать отцу руки, пока он платил. А теперь, когда мы одни, ты смешиваешь его с грязью. Это не гордость. Это трусость. Самая обыкновенная трусость.
Слова упали в салоне, как камни. Кирилл замер на секунду, переваривая услышанное. Его лицо перекосило. Уязвленное самолюбие, подстегнутое алкоголем, требовало немедленной сатисфакции. Он не мог допустить, чтобы последнее слово осталось за ней. Он должен был ударить больнее, найти самое уязвимое место, растоптать, чтобы возвыситься самому.
— Ах, трусость... — протянул он, и в его голосе зазвучала настоящая угроза. — Значит, я трус? А ты кто? Ты — продажная шкура. Ты вышла за меня только назло папочке, чтобы показать характер. А теперь жалеешь. Хочешь обратно, под теплое крылышко, к деньгам и комфорту. Да ты ничем не лучше шлюхи, которая цену себе набивает.
В этот момент Анна увидела впереди длинный темный участок дороги без фонарей. Внутри неё что-то оборвалось. Щелкнул невидимый тумблер, переключая режим с «терпеть» на «действовать».
Резкий визг тормозных колодок разрезал ночную тишину, словно ножом по стеклу. Старый «Опель» клюнул носом, его повело юзом по мокрому асфальту, и машину грубо выбросило на грязную обочину. Кирилла по инерции швырнуло вперед, ремень безопасности врезался ему в грудь, выбив из легких воздух вместе с незаконченным оскорблением. Двигатель чихнул в последний раз и заглох. Свет фар выхватил из темноты лишь косые струи начавшегося дождя и пожухлую траву кювета.
— Ты что творишь, идиотка?! — заорал Кирилл, пытаясь отдышаться и отлипая от приборной панели. — Ты нас убить решила? Совсем крыша поехала?
Анна медленно отстегнула свой ремень. Щелчок замка прозвучал в тесном салоне как выстрел. Она повернулась к мужу. В полумраке, освещенном лишь тусклой лампочкой аварийки, её лицо казалось высеченным из камня. В глазах не было ни страха, ни обиды, ни той привычной женской мягкости, которой он пользовался все эти годы. Там была только брезгливость — такая, с какой смотрят на раздавленное насекомое.
— Вон пошел, — произнесла она тихо, но каждое слово упало тяжело, как свинцовая гиря.
Кирилл опешил. Он ожидал оправданий, слез, ответных криков, истерики — всего того, что обычно сопровождает семейные ссоры. Но этот ледяной тон сбил его с толку.
— Чего? — он глупо моргнул, пытаясь переварить услышанное. — Куда пошел? Ты больная? На улице дождь, ночь, промзона какая-то! Заводи машину и поехали домой. Дома поговорим, если тебе так приспичило истерику устроить.
Анна не шелохнулась. Она смотрела прямо в его водянистые, бегающие глаза и видела в них всю его суть: мелочную, завистливую, трусливую душонку, которая способна кусать только тех, кто её кормит.
— Я сказала: вон из моей машины. Сейчас же.
— Да ты охренела! — Кирилл снова начал наливаться злостью, чувствуя, что теряет контроль над ситуацией. — Это и моя машина тоже! Мы в браке, если ты забыла! И я никуда не пойду, пока ты не прекратишь этот цирк. Ты меня не выгонишь!
Анна горько усмехнулась. Эта ухмылка исказила её красивые черты, сделав их хищными.
— В браке? — переспросила она. — Нет никакого брака, Кирилл. Есть я, которая тащит этот воз, и есть ты — злобный пассажир, который гадит в салоне. Ты только что назвал меня шлюхой. Ты только что облил помоями моих родителей. И ты думаешь, что после этого я повезу тебя домой, постелю постель и буду слушать твой пьяный бред?
Она подалась вперед, и Кирилл инстинктивно вжался в спинку кресла.
— Мой отец оплатил наш счет в ресторане, и ты кланялся ему в пояс, а в машине назвал заворовавшимся стариком, который тебя унижает! Ты ненавидишь моих родителей только за то, что у них есть деньги, а у тебя нет! Я не позволю оскорблять мою семью! Вон пошел! — кричала она теперь, срывая голос, выплескивая всю ту боль, что копилась в ней годами.
Это был не просто крик. Это был приговор. Кирилл смотрел на неё и вдруг отчетливо понял: она не шутит. Это не воспитательный момент, не попытка напугать. Это конец. Финальная точка. Стена, которую он сам возвел по кирпичику своей завистью и злобой, рухнула и придавила его.
— Аня, ну ты чего... — тон Кирилла мгновенно изменился. Агрессия сменилась жалкой, заискивающей интонацией. — Ну перегнул я, с кем не бывает? Выпил лишнего, коньяк этот дурацкий в голову ударил. Ты же знаешь, я вспыльчивый, но отходчивый. Ну прости дурака. Не выгонишь же ты мужа на дождь? Здесь до метро километра три пешком, а такси сюда не вызовешь...
— Мне плевать, — отрезала Анна. — Пешком пойдешь. Проветришься. Подумаешь о своей «гордости». Ты же у нас гордый, Кирилл? Независимый? Вот и прояви независимость. Выметайся!
Она перегнулась через него и дернула ручку пассажирской двери. Дверь распахнулась, и в теплый, прокуренный салон ворвался холодный ветер с запахом мокрого асфальта и выхлопных газов.
Кирилл вцепился в подлокотник.
— Я не выйду, — зашипел он, снова меняя маску на агрессивную. — Ты не имеешь права! Это, между прочим, оставление в опасности! Я на тебя заявление напишу! Ты пожалеешь, сука! Ты приползешь ко мне, когда поймешь, что никому ты, кроме меня, не нужна со своими закидонами!
Анна просто расстегнула свою сумочку, достала газовый баллончик, который отец подарил ей год назад «на всякий случай», и направила его в лицо мужу.
— Я считаю до трех, — спокойно сказала она. — Раз.
Кирилл вытаращил глаза. Он никогда не видел жену такой. В её руке не дрожал ни один мускул.
— Ты не посмеешь...
— Два.
В её глазах была такая решимость, что Кирилл понял: посмеет. И не просто посмеет, а сделает это с удовольствием. Страх, липкий и животный, пересилил пьяную браваду. Он судорожно отстегнул ремень, путаясь в лямках, и, спотыкаясь, начал выбираться из машины.
Его нога ступила в грязную лужу, холодная вода мгновенно пропитала тонкие брюки. Дождь хлестнул по лицу, смывая остатки ресторанного лоска. Он вывалился на обочину, едва удержав равновесие, и тут же развернулся, чтобы выкрикнуть ей в лицо последнее проклятие, чтобы ударить хотя бы словом, раз уж не мог кулаком.
— Да пошла ты! — заорал он, стоя под дождем, жалкий, мокрый, с перекошенным от злобы лицом. — Подавись своими деньгами! Папина дочка! Ты сдохнешь в одиночестве! Ты слышишь?! Ты никто без меня!
Анна не ответила. Она даже не посмотрела на него. Резким движением она захлопнула пассажирскую дверь, отсекая его крики. Щелкнул центральный замок. Двигатель завелся с пол-оборота, словно машина сама была рада избавиться от лишнего груза.
Кирилл бросился к капоту, ударил по нему кулаком, но «Опель» уже рванул с места, обдав его брызгами из-под колес. Красные габаритные огни вспыхнули в темноте, удаляясь все дальше и дальше, превращаясь в две маленькие точки, пока совсем не растворились в ночной мгле.
Он остался один. Вокруг была только черная, равнодушная пустота промзоны, шум дождя и далекий гул города, в котором для него больше не было места. Кирилл пнул пустую банку, валявшуюся на обочине, и завыл от бессильной ярости, понимая, что этот счет ему придется оплачивать самому, и цена оказалась неподъемной…
СТАВЬТЕ ЛАЙК 👍 ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ НА КАНАЛ ✔✨ ПИШИТЕ КОММЕНТАРИИ ⬇⬇⬇ ЧИТАЙТЕ ДРУГИЕ МОИ РАССКАЗЫ