Телефонный звонок разорвал утреннюю тишину, как ножом. Галина Николаевна вздрогнула, обжигая пальцы о край чашки с остывшим чаем. На экране мигало имя — «Оля». Она знала: в десять утра дочь не звонит просто поздороваться.
— Алло? — голос вышел хриплым, будто она уже час спорила.
— Мамуля, скажи, ты серьёзно?! — Ольгин выкрик ворвался в комнату, отразился от стен, заставил съёжиться. — Ты хочешь уехать, когда у меня на руках двое больных малышей?! Артём кашляет так, будто лёгкие выворачивает, а Соня вообще не встаёт с кровати! Тридцать девять и два! Это твои внуки, мам! Как ты можешь?!
Галина медленно поставила чашку на стол. Капля чая упала на скатерть — жёлтое пятно расплылось, как слеза. Она встала, обошла кухню, коснулась пальцами холодильника, шторы, спинки стула — искала опору в знакомых предметах. Руки предательски дрожали.
— Оля, хватит давить на совесть, — произнесла она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я с июня жду этой путёвки. Полгода. Ты взрослая женщина. У тебя квартира в ипотеку выплачена, машина, муж с хорошей зарплатой. Справляйся.
— Справляйся?! — в трубке послышался сдавленный всхлип. — Да я же одна! Андрей в Москве до пятницы, а может, и дольше — у них там слияние с другой фирмой. А мне завтра в офис надо, отчёт директору нести! Кто повезёт Соню к педиатру? Кто с Артёмом останется? Ты бы хотела, чтобы я бросила работу? Или чтобы я в психушку угодила от нервов?!
Галина закрыла глаза. Укол вины — острый, знакомый — воткнулся под рёбра. Она знала этот приём: дочь умела превращать просьбу в обвинение, заботу — в долг. С детства. «Мама, все девочки новые кроссовки купили, а я как бедная». «Мама, у Светки отец на даче построил бассейн, а мы на речке сидим». Теперь — «Мама, у Тани свекровь с утра до вечера с внуками, а ты в санаторий собралась».
— У тебя есть няня, — сказала она твёрдо. — Та, что в октябре работала. Зовут Клава. Плати ей за два дня — и проблема решена. Или Андрей пусть отгул возьмёт. Это его дети, Оля. А я своих уже тридцать лет воспитывала. Пора и мне подышать.
Молчание на том конце провода стало плотным, вязким. Галина представила дочь: растрёпанные волосы, халат, который носит третий день подряд, взгляд, полный обиды — той самой, детской, безапелляционной.
— Мама, ну пожалуйста… — голос Ольги смягчился, стал похож на девочку шести лет, которая просит купить мороженое. — Это не каприз. Мне правда плохо. Голова раскалывается. Я вчера таблетки пила, а сегодня опять… Ты же всегда выручала. Помнишь, когда Соня родилась, ты месяц у меня жила? Стирала, варила, с Артёмом гуляла…
— В этом-то и проблема, — перебила Галина. Слова вышли сами, будто годами копились где-то внутри, под печенью, под сердцем, в самых глубоких складках души. — Ты привыкла, что я — твоя вечная запасная пара рук. И не только ты. Весь мир так думает: бабушка — это бесплатная няня, бесплатная уборщица, бесплатная плечо для слёз. А я хочу… — она запнулась, подбирая слово, которое не звучало бы эгоистично, — …хочу просто пожить. Для себя. Без графика «в семь — каша, в восемь — школа, в девять — кружок».
— Для себя? — Ольга рассмеялась — горько, с надрывом. — Ты вообще слышишь, как это звучит? Мама, мы — твоя семья! Ты же сама говорила: «Семья превыше всего». Папа ушёл, когда мне восемь было, а ты держалась ради меня. И сейчас бросаешь? Стала эгоисткой в шестьдесят лет?
«Папа ушёл» — эти слова ударили точно в цель. Галина сжала телефон так, что костяшки побелели. Да, Виктор ушёл. Ушёл к двадцатипятилетней продавщице из магазина напротив, оставив им с Олей трёхкомнатную квартиру и долг по кредиту за ремонт. И она держалась. Работала бухгалтером на полторы ставки, варила супы, шила школьные костюмы, ходила на родительские собрания. Никогда не пожаловалась. Никогда не сказала: «Мне тяжело». Потому что мама не имеет права быть слабой.
— Я не бросаю, — тихо ответила она. — Я еду на две недели в Крым. В санаторий «Ай-Петри». Буду пить минералку, ходить на процедуры, смотреть на море. Вернусь — навещу внуков. Привезу Соне ракушки, Артёму — камешки для коллекции. Но сейчас — нет. Прости.
Она положила трубку первой. Руки дрожали сильнее. В ушах стоял звон — то ли от напряжения, то ли от внезапной тишины. Подошла к зеркалу в прихожей. Оттуда смотрела женщина с седыми прядями у висков, с морщинами у глаз, которые не исчезали даже когда она не улыбалась. Шестьдесят лет. Сколько из них она жила для себя? Месяц после института, когда ездила с подругами в Крым? Год до замужества? Или вообще никогда?
В спальне на кровати лежал открытый чемодан. Аккуратно сложены три пары брюк, пять кофточек, купальник — чёрный, строгий, без вырезов, как положено женщине её возраста. На тумбочке — билеты, полис, санаторная путёвка. Всё готово с прошлой недели. Она ждала этого дня как манны небесной.
Из кухни донёсся писк — закипал чайник. Галина вздрогнула. Привычка: «чайник — беги выключать, а то Оля обожжётся». Но Оли рядом не было. Не было уже двадцать лет. Её дочь выросла, вышла замуж, родила детей, а Галина всё ещё жила в режиме ожидания: вот позвонит, вот попросит, вот потребует.
Она выключила чайник. Тишина вернулась — густая, почти осязаемая. Впервые за долгие годы Галина Николаевна почувствовала: она одна. И это было не страшно. Это было… свободно.
Ольга бросила телефон на диван, как горячий уголь. Экран разбился — трещина расцвела радужными переливами, как паутина. «Мама положила трубку первой». Впервые за тридцать пять лет жизни. Это было хуже отказа. Это было предательство.
Она подошла к окну. За стеклом моросил мелкий ноябрьский дождь, серый, унылый. Во дворе качались голые ветки берёз — похожие на костлявые пальцы, тянущиеся к небу. Внутри всё сжималось, комок в горле подкатывал к самому рту. «Эгоистка». «Хочу пожить для себя». Как она могла? После всего?
Воспоминания нахлынули сами — яркие, обжигающие.
Ей восемь лет. Папа уходит. Мама стоит на кухне, моет посуду. Плечи вздрагивают, но она не плачет. Оля подходит, обнимает её за талию. Мама поворачивается, вытирает руки о фартук, улыбается — улыбка не достигает глаз.
— Всё будет хорошо, солнышко. У нас друг друга есть.
И правда было хорошо. Мама работала до восьми вечера, потом варила ужин, помогала с уроками, читала на ночь. Ни разу не пожаловалась. Ни разу не сказала: «Мне нужно отдохнуть». В пятнадцать — первая любовь, первое разбитое сердце. Мама сидела с ней до трёх ночи, пила чай с мятой, говорила: «Пройдёт. Я знаю». В семнадцать — провал на вступительных. Мама продала своё золотое кольцо, чтобы оплатить репетитора по математике. В двадцать два — свадьба с Андреем. Мама плакала у алтаря — от счастья, говорила. Но Оля видела: в глазах была не только радость. Была боль расставания.
После рождения Артёма мама приехала на неделю. Стирала, варила борщ, гуляла с коляской под дождём. Уезжала с синяками под глазами, но говорила: «Отдохну дома». А дома ждала работа, квартира, одиночество.
«Она сама выбрала так жить», — шепнула внутренний голос, похожий на Андрея. Он всегда говорил: «Твоя мама слишком в личное лезет. Пусть займётся собой». Но Оля отгоняла эти мысли. Мама — это опора. Мама — это тот, кто всегда придёт. Без вопросов, без условий.
Она набрала номер Андрея. Трубку сняли на четвёртом гудке.
— Алло, Оленька? — голос мужа был приглушённым, будто он прикрывал микрофон ладонью. — Сейчас перерыв, пять минут.
— Андрей, мама не едет.
— Как это «не едет»? — он не понял. — А дети?
— Больные. Соня с температурой, Артём кашляет. А мама в санаторий собралась. В Крым. На две недели.
— Ну… — Андрей помолчал. — Это её жизнь, Оля. Шестьдесят лет — пора отдыхать.
— ПорА?! — вырвалось у неё. — А моя жизнь когда начнётся? Я каждый день как на войне: работа, дети, уборка, готовка! Ты в командировках, мама — в санаториях… Кто я тогда? Горничная? Рабыня?
— Не драматизируй, — вздохнул он. — Найми няню. Или я попробую отпроситься… Но не обещаю. Здесь ситуация напряжённая.
Он положил трубку первым. Как всегда.
Оля опустилась на диван. Рядом лежал телефон мамы — разбитый экран смотрел на неё, как насмешка. Она вспомнила вчерашний вечер: Соня плакала от боли в горле, Артём требовал мультфильмы, а она стояла на кухне с кастрюлей супа в руках и думала: «Хочу исчезнуть. Просто раствориться». И в тот момент единственной мыслью было: «Пусть мама придёт. Пусть всё возьмёт на себя».
Но мама не придёт.
Галина стояла у шкафа, перебирая вешалки. Вещи были знакомы до последней нитки: вот синее платье в горошек — покупала на распродаже в «Магните» три года назад; вот серый кардиган — Оля подарила на день рождения, сказала «тебе пойдёт», а сама носила его один раз; вот чёрные брюки — для похорон подруги Лиды, два года назад.
Она вытащила чемодан из кладовки. Пыль поднялась в воздухе, защекотала нос. Чихнула. Вспомнила, как собирала этот чемодан в прошлом году — для поездки к Оле на дачу. Тогда она уложила не только свои вещи, но и лекарства для внуков, и игрушки, и книжки. Вернулась через десять дней выжженной, как после пожара. Оля весь отпуск жаловалась: на мужа, на работу, на детей, на погоду. Галина варила, убирала, гуляла с детьми, а по вечерам сидела на веранде одна, глядя на закат. Оля даже не заметила.
«Хочу пожить для себя». Эти слова прозвучали в её голове снова — уже без стыда. Потому что впервые за долгие годы она поняла: «для себя» — это не эгоизм. Это необходимость. Как дышать. Как есть.
Она открыла верхнюю полку шкафа. Там лежала коробка из-под конфет «Ассорти» — потрёпанная, с отклеившейся этикеткой. Внутри — фотографии. Жёлтые, с закруглёнными уголками, пахнущие временем и нафталином.
Первая фотография: она, двадцатилетняя, на фоне моря. Чёрные волосы до пояса, узкое лицо, глаза смеются. Рядом — Виктор. Высокий, стройный, в белой рубашке с закатанными рукавами. Обнимает её за талию. На обороте — надпись: «Ялта, 1986. Любовь навсегда».
Она усмехнулась. «Навсегда» закончилось через двенадцать лет.
Следующая фотография: Оля в три года. Сидит на стуле, держит ложку, лицо в каше. Глаза круглые, серьёзные. На обороте — «Первый день в детском саду. Плакала три часа».
Галина провела пальцем по стеклу рамки. Какой она была матерью? Хорошей? Она никогда не била. Не кричала. Всегда находила деньги на кружки, на одежду, на учебники. Но была ли она… рядом? По-настоящему?
Вспомнился день, когда Оле было пятнадцать. Дочка пришла из школы с красными глазами. Молчала за ужином. Галина спросила: «Что случилось?» — «Ничего». Утром Оля ушла раньше обычного. Только через неделю подруга Оли позвонила: «Галя Николаевна, Олечка с Сашкой поссорилась. Он с Ленкой танцевал на дискотеке». Галина тогда не знала, что делать. Пошла к дочери, сказала: «Жизнь продолжается». Оля отвернулась к стене.
Она не умела говорить о чувствах. Её мать — строгая учительница русского языка — говорила: «Слезами горю не поможешь. Делай дело». И Галина научилась: плакать в ванной, кричать в подушку, прятать боль под улыбкой. Так она растила и Олю: «Не ной. Справляйся».
Но сама-то справилась ли?
Она вытащила из коробки ещё одну фотографию. Она и Оля — Оле двадцать пять, свадьба. Галина в строгом тёмно-синем платье, Оля в белом фатине. Обе улыбаются. Но на лице Галины — тень. Она тогда думала: «Теперь она чья-то жена. Теперь у неё другая семья».
После свадьбы Оля звонила реже. Потом родился Артём — звонки стали чаще, но уже с просьбами: «Мам, приезжай, я не высыпаюсь», «Мам, покорми его, я на работу опаздываю». Галина ездила. Радовалась внукам. Но иногда, лёжа ночью в гостевой комнате у дочери, она думала: «А где я? Где моя жизнь?»
Она закрыла коробку. Положила в чемодан только одну фотографию — ту, где она двадцатилетняя у моря. Пусть напоминает: когда-то она тоже была девушкой с мечтами.
Оля сидела на кухне, уткнувшись лбом в стол. Перед ней стояла остывшая каша — овсянка для Сони, которую та так и не притронулась. На плите — суп для Артёма, который он тоже не ел. Вся еда — для других. Никогда для себя.
Телефон завибрировал. Номер не определился.
— Алло?
— Ольга? Это Клавдия. Няня. Вы меня искали на прошлой неделе?
— Да! — Оля вскочила. — Клава, слушайте, у меня экстренная ситуация. Дети больные, муж в командировке, мама… мама не может помочь. Вы не могли бы сегодня приехать? И завтра тоже? Я хорошо заплачу.
— Ой, Ольга… — в трубке послышался вздох. — Я бы рада, но у меня внучка заболела. Сама сижу с ней. Простите.
— А когда освободитесь?
— Не знаю… Недели через две, может.
Оля положила трубку. Сердце колотилось. Она открыла приложение для поиска нянь. Десятки анкет. Девушки двадцати лет с идеальными улыбками и дипломами педагогических вузов. «Опыт работы с детьми — пять лет». «Люблю детей». «Готова работать по ночам».
Она набрала первый номер.
— Алло, это Ольга. Мне нужна няня срочно. На два дня. Дети больные.
— Сколько лет детям? — спросила девушка.
— Шесть и девять.
— А какие симптомы?
— Температура, кашель, боль в горле.
— Ой, извините… — голос стал осторожным. — Я не медицинская сестра. Боюсь, не справлюсь. Вам лучше вызвать скорую или найти кого-то с медицинским образованием.
Она перезвонила пяти няням. Три отказались из-за болезни детей. Одна согласилась, но за пять тысяч в день — вдвое дороже обычной ставки. Последняя сказала: «Я только с здоровыми детьми работаю. Больных — это ответственность».
Оля бросила телефон на стол. Пять тысяч. За два дня — десять. Ещё лекарства, ещё продукты. Откуда взять? Андрей переводил деньги раз в неделю — ровно на хозяйство. «Чтобы не тратила лишнего», говорил. Она никогда не спорила. Привыкла.
Она вошла в комнату Сони. Дочка спала, щёки горели румянцем. Дыхание прерывистое. Оля приложила ладонь ко лбу — горячо. Очень горячо.
— Мама… — прошептала Соня, не открывая глаз. — Мне плохо…
— Я знаю, солнышко. Сейчас всё будет хорошо.
Но она не знала, как это сделать. Кто повезёт ребёнка к врачу? Кто останется с Артёмом? Кто сварит суп, сбегает в аптеку, выстирает бельё?
В голове мелькнула мысль: позвонить маме ещё раз. Попросить. Умолять. Сказать: «Я не справлюсь». Но гордость — та самая, материнская, вбитая годами — не позволяла. «Справляйся», — слышался голос Галины Николаевны. «Ты взрослая женщина».
Она вышла в коридор. Посмотрела на календарь. Завтра — вторник. В девять утра — совещание у начальника отдела. В десять тридцать — надо сдать отчёт. В двенадцать — обеденный перерыв, можно сбегать в поликлинику. Но кто с детьми?
Она набрала номер подруги Ирины.
— Ир, привет. Можно к тебе с детьми на пару часов завтра? Очень нужно в поликлинику.
— Ой, Олечка… — Ирина замялась. — Завтра у меня свёкр приезжает. Квартиру убираю, обед готовлю… Может, в среду?
— В среду тоже нельзя?
— В среду у сына день рождения. Гостей ждём.
Оля поблагодарила и положила трубку. Не обижалась. Понимала: у всех своя жизнь. Только у неё — нет. Её жизнь — это жизнь других людей. Мужа. Детей. Мамы, которая требует «жить для себя».
Она подошла к зеркалу в прихожей. Оттуда смотрела усталая женщина с тёмными кругами под глазами, с волосами, собранными в небрежный хвост, с пятном от детского сока на блузке. Тридцать пять лет. Когда она в последний раз делала маникюр? Ходила в кино без детей? Говорила с подругами больше пяти минут?
Никогда.
Галина закрыла чемодан. Щёлкнул замок — звук окончательный, как точка в конце предложения. Она посмотрела на квартиру: идеально чистая, вылизанная до блеска. Пылинки не найдёшь. Так она жила двадцать лет — в стерильном порядке. Потому что хаос пугал. Хаос означал потерю контроля. А контроль — единственное, что у неё осталось.
Она подошла к окну. За стеклом — тот же двор, что и у Оли, только с другого ракурса. Те же берёзы, тот же детский городок с облупившейся краской. Сколько раз она гуляла там с внуками? Считала качели, ловила Соню на горке, подталкивала Артёма на карусели. Дети смеялись. Она улыбалась. Но внутри было пусто. Как будто она играет роль — роль бабушки. А настоящая Галина Николаевна где-то далеко, за этими улыбками, за этими «ну-ка, покажи бабушке язык».
Она вспомнила разговор с подругой Лидой — за год до её смерти.
— Галя, поехали со мной в Турцию! — Лидия сияла, как девочка. — У меня путёвка на двоих. Муж подарил на юбилей.
— Не могу, — отмахнулась Галина. — У Оли Артём заболел. Надо помочь.
— Опять? — Лидия вздохнула. — Ты уже десять лет «помогаешь». А когда ты поживёшь для себя?
— У меня и так всё хорошо.
— Это не жизнь, Галя. Это существование в ожидании чужих звонков.
Тогда она обиделась. Думала: «Лида не понимает. У неё свои внуки, своя жизнь. А у меня — только Оля». Но сейчас, спустя два года после похорон Лиды, она поняла: подруга была права. Лида умерла от рака в шестьдесят два. Последние месяцы лежала в больнице, а сын с дочкой спорили, кто больше денег на лекарства потратил. Никто не держал её за руку по ночам. Никто не читал вслух любимые книги. Галина приходила каждый день. Сидела часами. Лида шептала: «Спасибо, что ты есть». А Галина думала: «Почему я? Почему не её дети?»
Потому что бабушки — вечные спасатели. Матери — вечные жертвы. А женщины — вечные тени.
Она открыла шкаф с документами. Достала паспорт. Фотография — пять лет назад. Лицо уже старше, но глаза ещё живые. Она провела пальцем по ламинации. Шенгенская виза — просрочена. Турция — тоже. Последний раз за границей была в 1991 году — с Виктором, в Болгарию. Помнила море, жару, запах сосен. Помнила, как Виктор держал её за руку на пляже. Как говорил: «Ты самая красивая».
После развода она никуда не ездила. «Некогда», «дорого», «Оля одна справится». Отговорки, выстроенные в стену между ней и миром.
Телефон зазвонил. Не глядя на экран, она сняла трубку.
— Мама, — голос Оли был тихим, сломленным. — Я… я нашла няню. Приедет завтра утром. Так что… езжай. Отдыхай.
Галина замерла. В голосе дочери не было злости. Была покорность. И в этой покорности — обида глубже любой истерики.
— Оля…
— Не надо. — Оля вздохнула. — Ты права. Ты заслужила отпуск. Прости, что давила.
— Я не злюсь.
— Я знаю.
Пауза. Длинная, тягучая.
— Мама… — Оля замялась. — А ты… скучаешь по мне?
Вопрос удивил. Галина не знала, что ответить. Скучала ли она? Когда Оля переехала к Андрею, первые недели было пусто. Потом привыкла. Теперь звонки дочери — чаще обязанность, чем радость. Но скучать… Наверное, да. По той Оле, которой уже нет. По девочке, которая верила, что мама знает всё на свете.
— Скучаю, — тихо сказала она. — Но это не значит, что я должна жить твоей жизнью.
— Я понимаю.
Они попрощались. Галина положила телефон. Сердце колотилось. Она сделала то, чего боялась тридцать лет: сказала «нет». И мир не рухнул. Но что-то внутри треснуло — тонкая нить, связывавшая их. Возможно, навсегда.
Утро следующего дня выдалось пасмурным. Галина проснулась в шесть — как всегда. Привычка: вставать рано, будить Олю в школу, готовить завтрак. Но сегодня завтрак был только для неё: омлет, тост, чай с лимоном. Она ела медленно, глядя в окно. Дождь прекратился. Небо — серое, но без угрозы.
В семь тридцать раздался звонок в дверь. Такси.
Водитель — пожилой мужчина с добрым лицом — помог донести чемодан до машины.
— В аэропорт? — спросил он.
— Да. В Пулково.
— Отдыхать едете?
— В санаторий. В Крым.
— А дети одни? — он улыбнулся в зеркало заднего вида. — Внуки, небось, ждут?
Галина замялась. Хотела сказать «да». Но вспомнила Олины слова: «Ты эгоистка». И сказала правду:
— Дети взрослые. У них свои семьи.
Водитель кивнул, не осуждая. Поехали.
По дороге Галина смотрела в окно. Петербург проносился мимо: серые дома, мокрый асфальт, люди с зонтами. Сколько раз она ездила по этим улицам? Везла Олю в школу, в больницу, к подругам. Возила внуков в цирк, в зоопарк, на крещение. Каждый поворот помнил её тревогу, её заботу, её страх — вдруг опоздаю, вдруг забуду, вдруг не справлюсь.
А сегодня она ехала одна. Без цели, кроме своей собственной.
В аэропорту она прошла регистрацию, контроль. Чемодан ушёл на ленту. Она села в зал ожидания. Рядом — молодая пара с ребёнком. Мальчик лет трёх плакал, требовал мороженое. Мать нервничала, отец злился. Галина наблюдала. Вспомнила Олю в этом возрасте: такая же упрямая, такая же эмоциональная. Как она справлялась? Не помнила. Помнила только усталость. Бесконечную, выматывающую усталость.
Самолёт взлетел в двенадцать пятнадцать. Галина сидела у иллюминатора. Смотрела, как город уменьшается, превращается в игрушечный макет. Потом — облака. Белые, пушистые, безмятежные. Она никогда не летала одна. Всегда с Виктором или с Олей. А сейчас — только она и небо.
И впервые за много лет она заплакала. Тихо, без всхлипов. Слёзы катились по щекам, падали на руки. Плакала не от горя. От освобождения. От того, что наконец-то позволила себе быть просто Галиной Николаевной. Не мамой. Не бабушкой. Не бывшей женой. Просто женщиной, которая летит к морю.
Оля стояла у окна, наблюдая, как такси увозит маму. Сердце сжималось. Она хотела выбежать, остановить, сказать: «Останься». Но ноги не слушались. Гордость — глупая, никчёмная гордость — держала её на месте.
В девять приехала няня — пожилая женщина с добрыми глазами и медицинским образованием. Привезла с собой градусник, лекарства, игрушки.
— Не волнуйтесь, — сказала она Оле. — Я сама четверых вырастила. С больными детьми не впервые.
Оля ушла на работу. Совещание прошло в тумане. Начальник задавал вопросы — она отвечала односложно. Коллеги смотрели с сочувствием: «Слышали, у тебя дети заболели? Как мама помогает?» Она кивала, не исправляя. Пусть думают, что мама рядом. Пусть не знают, что она одна.
В обед позвонила няне.
— Всё хорошо, — сказала та. — Соня поспала, температура спала. Артём суп съел. Сейчас мультфильмы смотрим.
Оля выдохнула. Села в столовой, заказала салат. Ела медленно, глядя на людей за другими столиками. Молодые пары смеялись. Девушки обсуждали сериалы. Мужчины говорили о футболе. У всех была жизнь. А у неё — только обязанности.
Она достала телефон. Набрала мамин номер. Но не нажала вызов. Что сказать? «Прости»? «Вернись»? Или просто: «Я скучаю»?
Положила телефон обратно. Решила написать сообщение.
«Мама, удачи в санатории. Отдыхай. Мы справимся».
Отправила. Сердце колотилось. Через минуту пришёл ответ:
«Спасибо, Оля. Вызови врача к Соне. И купи Артёму малиновое варенье — от кашля помогает. Целую».
Оля улыбнулась сквозь слёзы. Мама всё равно заботилась. Даже уезжая.
Крым встретил Галину теплом. Даже в ноябре здесь было на десять градусов теплее, чем в Петербурге. Санаторий «Ай-Петри» оказался старым, но ухоженным: белые корпуса, пальмы вдоль аллей, запах хвои и моря.
Её номер был на третьем этаже, с балконом. Из окна — вид на горы и море вдали. Голубое, спокойное, безграничное.
Первые два дня она ходила как во сне. Процедуры: грязевые аппликации, минеральные ванны, массаж. Еда в столовой — простая, но вкусная. Люди вокруг — такие же пожилые, такие же одинокие. Но никто не жаловался. Все улыбались.
На третий день она познакомилась с Валентиной Петровной — женщиной её возраста, с седыми волосами, собранными в аккуратный пучок, и живыми глазами.
— Вы впервые? — спросила Валентина, садясь рядом за обедом.
— Да.
— А дети не против?
Галина помедлила.
— Дочь… сначала не хотела отпускать.
— Ага, — кивнула Валентина. — У меня сын такой же. Говорит: «Мама, кому ты нужна в шестьдесят лет? Сиди дома, внуков нянчи». А я ему: «Сынок, я тебе нужна, когда тебе плохо. А когда хорошо — я себе нужна».
Галина засмеялась — впервые за много лет искренне.
Они стали гулять вместе. Валентина рассказывала о жизни: работала хирургом, муж умер рано, сын живёт в Германии, видятся раз в год.
— Иногда думаю: правильно ли я жила? — говорила она, глядя на море. — Отдавала всё другим. Себе — крохи. А сейчас вот сижу одна. И не жалею. Потому что выбора не было. Моя мать говорила: «Женщина должна страдать». И я страдала. С удовольствием, между прочим. Страдание — оно придаёт жизни смысл, знаете ли.
Галина слушала. И впервые задумалась: а откуда у неё эта привычка — жертвовать собой? От матери? От общества? Или это просто страх: вдруг, если я перестану быть нужной, меня перестанут любить?
Однажды вечером, сидя на балконе, она позвонила Оле.
— Как дети? — спросила она.
— Лучше. Соня в школу пошла. Артём кашляет, но уже бегает.
— Ты как?
— Нормально.
Пауза.
— Мама… — Оля замялась. — А тебе там хорошо?
— Очень, — честно ответила Галина. — Море красивое. Люди добрые. Я даже подругу нашла.
— Рада за тебя.
В голосе дочери не было иронии. Была грусть. И, может быть, зависть.
— Оля… — Галина подобрала слова. — Я не бросила вас. Я просто… научилась дышать. Понимаешь?
— Наверное.
— Когда вернусь, всё будет как раньше. Только… без чувства вины. Хорошо?
— Хорошо.
Они поговорили ещё десять минут — о бытовом, о погоде, о детях. Но впервые за долгие годы разговор был лёгким. Без давления. Без скрытых упрёков.
Прошла неделя. Оля привыкла к новому ритму. Няня приходила с восьми до шести. Оля работала, забирала детей, варила ужин. Андрей вернулся — привёз Соне куклу, Артёму — машинку на радиоуправлении. Дети радовались. Оля — нет. Она смотрела на мужа и думала: «Он даже не спросил, как я без него».
Однажды вечером, когда дети спали, Андрей сказал:
— Твоя мама звонила. Сказала, чтобы я чаще помогал.
Оля вздрогнула.
— И что?
— Ничего. Просто… — он пожал плечами. — Может, она права. Я действительно мало участвую.
— Может, — сухо ответила Оля.
Она вспомнила мамин разговор: «Это его дети». И впервые подумала: а почему она всегда берёт на себя всё? Почему считает, что мужчина — добытчик, а женщина — хранительница очага? Откуда этот паттерн?
Из детства. Мама одна растила её. Папа приходил раз в месяц с подарками, но не участвовал в жизни. И мама никогда не жаловалась. «Так надо», — говорила она. «Мужчина должен строить карьеру».
Оля повторяла этот сценарий. Андрей строил карьеру. Она — строила быт. И никто не спрашивал, хочет ли она этого.
На следующий день она сказала Андрею:
— Завтра у Сони родительское собрание. Пойдёшь ты.
— Я? — он удивился. — Но я же работаю…
— Я тоже работаю. Но хожу всегда одна. Пора меняться.
Он посмотрел на неё — впервые за долгое время внимательно.
— Ты изменилась.
— Да, — кивнула Оля. — Наверное, из-за мамы. Она уехала — и я поняла: я не ребёнок. Мне тридцать пять. Пора брать ответственность за свою жизнь.
Андрей кивнул. Не спорил.
Галина сидела на скамейке у моря. Валентина рядом. Молчали. Иногда слова не нужны.
— Знаете, — сказала Валентина, — я думала, мне будет одиноко. А оказалось — нет. Одиночество — это когда ты с людьми, но внутри пусто. А здесь… здесь я наконец услышала себя.
Галина кивнула. Она тоже слышала себя. Слышала, как хочет не просто отдыхать, а жить. Ходить в театры. Читать книги не на бегу. Завести кошку. Перекрасить волосы в рыжий цвет — как в молодости мечтала.
Она достала телефон. Написала Оле:
«Купила тебе книгу. И Соне — платье. Артёму — набор для выращивания кристаллов. Привезу через неделю».
Ответ пришёл быстро:
«Спасибо, мама. Мы скучаем».
Галина улыбнулась. И впервые за долгие годы подумала: может, границы — это не стена. Это мост. Если их строить с любовью.
Оставшиеся дни пролетели незаметно. Галина ходила на экскурсии, пила кофе в кафе у моря, читала книги. Впервые за двадцать лет она не думала о том, что кому-то нужно, что кто-то ждёт.
В последний вечер она сидела на балконе. Луна отражалась в море серебряной дорожкой. Она вспомнила ту девочку на фотографии — двадцатилетнюю, с мечтами. И поняла: та девочка никуда не делась. Она просто ждала. Ждала, когда Галина Николаевна наконец даст ей шанс.
Домой она вернулась загорелой, отдохнувшей. В квартире пахло пылью и одиночеством. Но теперь это не пугало. Это было её пространство. Её время.
Она разложила подарки. Позвонила Оле.
— Приезжай с детьми в субботу. Хочу видеть внуков.
— Хорошо, мама.
В субботу Оля приехала с детьми. Соня бросилась к бабушке, обняла.
— Бабуля, ты красивая!
Артём серьёзно осмотрел набор для кристаллов.
— Круто. Спасибо.
Оля стояла в дверях. Смотрела на маму — другую, лёгкую, спокойную.
— Ты изменилась, — сказала она тихо.
— Да, — улыбнулась Галина. — И ты изменилась.
Они сели пить чай. Говорили о разном. О работе, о детях, о погоде. Но между ними больше не было напряжения. Было уважение. Уважение к границам. К выбору. К праву каждой жить своей жизнью.
Когда Оля уходила, Галина обняла её.
— Спасибо, — прошептала Оля. — Что научила меня быть сильной.
— А ты спасибо, — ответила Галина. — Что позволила мне быть слабой. Хоть на две недели.
Они посмотрели друг на друга. И впервые за долгие годы поняли: любовь — это не жертва. Любовь — это свобода. Свобода быть собой. Для себя. И для тех, кого любишь.
Галина закрыла дверь. Подошла к окну. За стеклом — тот же двор, те же берёзы. Но мир стал другим. Большим. Возможным.
Она достала блокнот. Написала на первой странице: «Что я хочу сделать до семидесяти».
И начала писать. Медленно. С улыбкой. Как будто впервые в жизни у неё было время.