Кирилл остановил машину у ржавых ворот и несколько минут просто сидел. Руки ещё лежали на руле, а взгляд уже блуждал по знакомым очертаниям – покосившийся забор, облупившаяся краска на наличниках, та же липа у калитки, которая была здесь, кажется, всегда.
Он не был дома полгода. Созванивались, конечно, – каждое воскресенье ровно в семь вечера. Но это были странные разговоры: «Как дела?» – «Нормально». – «Здоровье?» – «Живой». – «Ну, пока». Отец никогда не умел разговаривать. Кирилл тоже не научился.
Он вышел из машины. Сентябрьский воздух был прохладным и остро пах прелой листвой. Ветер донёс откуда-то запах яблок – сладкий, чуть тяжёлый, осенний.
Калитка скрипнула. Тот же звук, что и двадцать лет назад, и десять, и пять. Отец ничего не чинил. Или чинил так, что становилось только хуже. Руки у него были рабочими, но терпения никогда не хватало.
Дом встретил его тишиной. На крыльце лежала свёрнутая газета – видимо, почтальон по-прежнему приходил по вторникам. Кирилл толкнул дверь.
– Пап? Я приехал.
Тишина. Он прошёл через сени в кухню. Всё было как обычно: клеёнка на столе, тот же чайник на плите, связка сухой мяты над окном. Мать когда-то её сушила. Отец продолжал – покупал на рынке, развешивал пучками.
Кирилл вышел во двор. И замер.
Отец стоял на коленях под старой яблоней – той самой, которую посадила мать. В руках у него была лопата, а рядом – ведро с подгнившими яблоками.
Опять.
Кирилл смотрел, как отец берёт яблоко за яблоком и закапывает в землю у корней дерева. Движения были медленными, размеренными. Он не оглядывался, хотя наверняка слышал, как сын вышел.
– Пап, – позвал Кирилл.
Степан Васильевич обернулся. Лицо у него было спокойным, даже безмятежным. Будто его застали за чем-то совершенно обычным – поливом грядок или прополкой.
– Приехал, – сказал он.
Это не было вопросом. Просто констатация.
– Приехал.
Отец кивнул и снова повернулся к дереву. Достал из ведра очередное яблоко, положил в неглубокую ямку, присыпал землёй.
Кириллу было двадцать четыре года. И он видел это с девяти лет. Каждую осень – одно и то же. Яблоки с этой яблони отец не продавал. Не раздавал соседям. Не пускал на сок или варенье. Они падали, лежали на земле, начинали гнить. Отец собирал их в ведро и закапывал.
Пятнадцать лет.
***
– Зачем ты это делаешь?
Кирилл спросил это уже на кухне, когда они сели пить чай. Отец резал хлеб, доставал банку с мёдом – всё молча. И Кирилл не выдержал.
Степан Васильевич поднял глаза. Он постарел за эти полгода. Кирилл вдруг заметил, как сильно – глубже стали морщины, ниже опустились плечи. Ему было под шестьдесят, но выглядел он на все семьдесят.
– Ты про яблоню, – сказал отец.
– Да. Про яблоню. Про яблоки.
– Надо.
– Что – надо?
Отец не ответил. Налил себе чай, добавил ложку мёда. Размешивал долго, будто от этого зависело что-то важное.
Кирилл откинулся на спинку стула. Он помнил, как спрашивал впервые – ему было девять, мать только умерла. Отец тогда промолчал. Кирилл решил, что это связано с горем, что отец просто не может говорить о маме.
В двенадцать он спросил снова. «Не твоё дело», – отмахнулся отец.
В шестнадцать Кирилл перестал спрашивать. Решил, что это просто странность, одна из многих. Мало ли чудачеств у человека, который живёт один на хуторе в сорока километрах от райцентра. Другие собирают марки, а его отец закапывает яблоки.
Но сейчас ему двадцать четыре. Он вырос. Окончил институт, работает инженером. Живёт в городе, снимает квартиру. Встречается с девушкой – уже полтора года. Он взрослый человек. И он устал не понимать собственного отца.
– Я хочу знать, – сказал Кирилл.
Отец отпил чай.
– Знать что?
– Зачем. Зачем ты это делаешь. Зачем пятнадцать лет закапываешь яблоки.
Пауза. За окном было слышно, как ветер шелестит в кроне яблони.
– Твоя мать любила это дерево.
– Я знаю. Она его посадила.
– Да.
– И что?
Отец поставил чашку. Посмотрел на сына. Глаза у него были странными – не печальными, нет. Скорее, отстранёнными. Как у человека, который смотрит сквозь собеседника куда-то далеко.
– Когда-нибудь поймёшь.
Кирилл стукнул ладонью по столу. Чашки подпрыгнули.
– Когда? Мне тридцать будет? Сорок? Когда ты сам умрёшь и я буду закапывать яблоки, не зная зачем?
Отец молчал.
– Я устал, пап. Устал приезжать и видеть это. Устал спрашивать и не получать ответа. Устал быть чужим в родном доме.
Он встал. Вышел на крыльцо. Закурил – хотя бросил три года назад, но в кармане куртки завалялась старая пачка.
Руки тряслись. Он сам не знал, почему так разозлился. Может, потому что устал. Может, потому что всю жизнь чувствовал себя лишним рядом с отцом. Мать была тем, что их связывало. А когда она умерла, связь оборвалась.
***
Кирилл бродил по двору. Он не хотел возвращаться в дом. Не хотел видеть отца, который снова уткнётся в телевизор и будет молчать весь вечер.
Сад был запущенным. Яблони разрослись, ветки переплелись, под ногами чавкала прелая трава. Отец не особо следил за хозяйством. Делал только то, что считал нужным.
Яблоня матери стояла чуть в стороне от остальных. Она была старше – восемнадцать лет. Мать посадила её в две тысячи восьмом, когда Кириллу было шесть. Он помнил тот день смутно: весна, мокрая земля, маленький прутик с корнями.
– Будет расти вместе с тобой, – сказала тогда мать.
Она умерла через три года. А дерево выросло. Раскинулось широко, давало много яблок – крупных, жёлтых, с красным бочком. Кирилл помнил их вкус. Сладкие, с кислинкой, хрустящие.
Но пробовал он их только до девяти лет. После смерти матери отец запретил трогать эти яблоки. Никому. Даже соседям не давал, хотя те просили.
Кирилл подошёл к дереву. Положил ладонь на ствол. Кора была шершавой, в глубоких бороздах. На земле вокруг лежали яблоки – те, что уже упали. Некоторые были ещё свежими, другие – подгнившими, коричневыми.
Завтра отец соберёт их. И закопает.
– Зачем? – спросил Кирилл вслух.
Дерево не ответило.
Он сел на лавку под яблоней. Эта лавка стояла здесь сколько он себя помнил – кованые ножки, деревянное сиденье. Мать любила сидеть здесь по вечерам. Отец потом сидел один.
На стене дома висела фотография в рамке под стеклом – её было видно отсюда, если прищуриться. Мать в светлом платье, молодая, улыбается. Рядом – маленькое деревце.
Кирилл закрыл глаза.
Он плохо помнил мать. Ему было девять. Что может помнить девятилетний?
Запах духов – что-то цветочное, лёгкое. Она называла их «мои духи на праздник», хотя надевала почти каждый день. Голос – низкий для женщины, чуть хрипловатый. Она говорила, что в молодости хотела стать певицей, но голос сорвала на каком-то концерте, когда кричала слишком громко.
Как она будила его по утрам – присаживалась на край кровати, гладила по голове, тихо напевала что-то. Никогда не кричала, никогда не сдёргивала одеяло. Он просыпался медленно, в тепле и покое.
Как читала перед сном. У неё была толстая книга сказок – жёлтая, потрёпанная, ещё её собственная, детская. Кирилл любил «Гуси-лебеди» и просил снова и снова. Она читала, даже когда знала текст наизусть.
Как пахли её руки, когда она готовила варенье – сладко, липко, вишней или клубникой. Она выгоняла его из кухни, но он всё равно крутился рядом, выпрашивал пенку.
Как она смеялась. Громко, запрокинув голову. Отец говорил – на весь посёлок слышно. А она отвечала – пусть слышат, что плохого в радости.
А потом она заболела. Он не понимал тогда, что происходит. Родители не объясняли. Просто мама стала худеть, бледнеть, всё чаще лежала.
Сначала она говорила – устала, отдохну. Потом – голова болит. Потом перестала объяснять вовсе. Просто лежала в спальне с закрытыми шторами.
Отец ходил мрачный, молчаливый. Кирилл спрашивал – что с мамой? Отец отвечал – всё будет хорошо. Но голос у него был неживой, и Кирилл не верил.
Потом её увезли в больницу. Районную сначала, потом – в область. Отец ездил к ней каждый день, возвращался поздно, пахнущий бензином и чем-то больничным. Кирилла оставляли у соседей. Тётя Валя кормила его борщом и пирожками, пыталась отвлечь мультиками. Но он знал, что происходит что-то страшное.
Один раз его взяли с собой. Он сидел у кровати и смотрел на маму. Она изменилась – стала другой, незнакомой. Но улыбнулась ему и погладила по голове – слабой рукой, едва касаясь.
– Ты вырастешь хорошим человеком, Кирюша.
Это были её последние слова, которые он помнил. Через три дня её не стало.
***
Солнце садилось. Небо стало красно-жёлтым, тяжёлым.
Кирилл услышал скрип двери. Обернулся. Отец вышел на крыльцо, постоял, потом направился к нему. Шёл медленно, чуть прихрамывая – нога болела последние годы.
Он сел рядом. Лавка скрипнула.
Молчали долго. Кирилл смотрел на закат, отец – куда-то в землю.
– Мать тут сидела, – сказал отец наконец.
– Помню.
– Каждый вечер. После работы приходила и сидела. Говорила – лучшее место в мире.
Кирилл повернул голову. Отец никогда не рассказывал о матери. Вообще никогда. За пятнадцать лет – ни слова.
– Она любила этот сад.
– Да.
– Почему ты не продал? Многие звали – земля хорошая.
Отец покачал головой.
– Не мог.
Опять замолчал. Кирилл хотел спросить – почему не мог? Из-за памяти? Из-за привычки? Но промолчал. Боялся спугнуть.
– Она просила, – сказал отец тихо.
– Что просила?
Долгая пауза. Отец смотрел на яблоню. Лицо его в сумерках казалось высеченным из камня – резкие черты, глубокие тени.
– Перед смертью. Она знала, что уходит. За неделю. Позвала меня и попросила.
Кирилл ждал. Сердце стучало.
– Попросила что?
Отец встал. Ушёл в сарай. Кирилл слышал, как он там возится – что-то двигает, роняет.
Вернулся с лопатой в руках. Новой, с оранжевой ручкой. Протянул Кириллу.
– Копай.
– Что?
– Там, – отец показал на землю под кроной яблони. – На полметра. Найдёшь.
– Что найду?
Отец не ответил. Отошёл к лавке, сел, сложил руки на коленях.
***
Кирилл стоял с лопатой в руках. Сердце колотилось. Он смотрел на указанное место – ничем не отличалось от остальной земли. Чуть темнее, может. Рыхлее.
Он воткнул лопату. Земля поддалась легко.
Копал молча. Отец сидел на лавке, следил за ним. Не подгонял, не комментировал.
На глубине сантиметров тридцати лопата ударилась о что-то твёрдое.
Кирилл бросил инструмент, опустился на колени. Разгрёб землю руками.
Металлическая шкатулка. Старая, тёмная от времени. Он узнал её. Мать хранила в такой письма и открытки. Она стояла на комоде в спальне. После смерти матери Кирилл её не видел. Думал – отец выбросил.
Он поднял шкатулку. Отряхнул.
– Открой, – сказал отец.
Крышка щёлкнула. Внутри лежал конверт – плотный, пожелтевший от времени. И маленький полотняный мешочек, туго завязанный.
На конверте почерком матери было написано: «Моим мужчинам».
Кирилл посмотрел на отца. Тот кивнул.
Руки дрожали, когда он вскрывал конверт. Достал листок бумаги. Буквы были крупными, неровными – мать писала, когда уже ослабла.
Он читал, и строчки плыли перед глазами.
«Стёпа, Кирюша.
Я знаю, что ухожу. Врачи не говорят прямо, но я чувствую. Не плачьте. Смерть – это просто переход. Я верю в это.
Мне не нужно кладбище. Не хочу камня и оградки. Не хочу, чтобы вы приезжали на чужое место и смотрели в землю.
Хочу быть дома. С вами. Под своей яблоней.
Я попросила Стёпу – пусть меня кремируют. Пусть мой прах уйдёт в эту землю. Пусть я стану частью дерева, которое посадила.
А яблоки – мои яблоки – пусть возвращаются ко мне. Каждую осень. Не выбрасывайте их. Не продавайте. Не ешьте даже. Пусть они падают и уходят в землю. Пусть питают корни. Пусть я через них расту дальше.
Так я буду с вами. Всегда. Пока живёт это дерево.
Кирюша, ты был ещё маленький, когда я это писала. Тебе было девять. Может, ты уже забыл мой голос. Но я хочу, чтобы ты знал – я люблю тебя. Любила каждый день. Буду любить всегда.
Вырасти хорошим человеком. Позаботься об отце. Он сильный, но закрытый. Ему будет тяжело одному.
Мама».
Кирилл дочитал и не сразу понял, что происходит. Потом почувствовал – щёки мокрые. Слёзы текли сами, он их не контролировал. Это было странно – он не плакал лет десять, может больше. Даже на похоронах матери не плакал – был как каменный, ничего не понимал.
А сейчас – как прорвало. Он читал и перечитывал последние строки, и слёзы капали на бумагу, и он вытирал их рукавом, но они текли снова.
«Позаботься об отце. Он сильный, но закрытый».
Она знала. Даже тогда, умирая, она думала не о себе. Думала о них. Переживала, как они будут без неё. Как отец замкнётся. Как сын не поймёт.
И она оказалась права. Во всём.
Поднял голову. Посмотрел на отца.
Тот сидел неподвижно. Лицо было каменным.
– Ты закапывал яблоки, – сказал Кирилл хрипло.
– Да.
– Пятнадцать лет. Каждую осень.
– Она просила.
Кирилл посмотрел на полотняный мешочек в шкатулке. Он понял, что там. Не нужно было спрашивать.
– А это?
– Остаток. Большую часть я закопал тогда, сразу. А это оставил. Она хотела, чтобы ты знал. Когда вырастешь.
Кирилл сжал мешочек в руке. Он был лёгким, почти невесомым.
– Почему ты не сказал раньше?
Отец молчал. Долго, может, минуту. Потом произнёс:
– Не мог. Слов не было.
И Кирилл понял. Понял наконец. Отец не был странным. Не был чудаком. Не был замкнутым от природы.
Он просто любил. И не умел говорить об этом.
Пятнадцать лет он выходил к яблоне. Собирал яблоки. Закапывал их. Возвращал жене. Молча, потому что иначе не умел.
А сын смотрел и не понимал. Думал – чудачество. Думал – старость. Думал – что угодно, кроме правды.
***
Кирилл встал. Ноги не держали, и он прислонился к стволу яблони. Кора была шершавой под ладонью.
Его мать была здесь. Все эти годы – здесь. В корнях, в стволе, в ветках. В яблоках, которые падали на землю и возвращались к ней.
Он прижался щекой к коре. Закрыл глаза.
– Привет, мам.
Ветер шевельнул листья. Яблоко упало рядом – мягко, почти беззвучно.
Кирилл поднял его. Жёлтое, с красным бочком. Как он помнил.
– Можно я попробую? – спросил он.
Отец подошёл. Встал рядом.
– Можно. Она бы разрешила.
Кирилл откусил. Вкус был таким, как в детстве. Сладкий, с кислинкой, хрустящий. Он жевал и плакал одновременно, и это было нормально.
– Она хорошая была, – сказал отец. – Лучшая. Я не умел ей говорить. Теперь жалею.
– Она знала.
– Может. Но надо было говорить.
Они стояли рядом – отец и сын – под яблоней в сгущающихся сумерках. Впервые за пятнадцать лет Кирилл не чувствовал себя чужим.
– Пап.
– Что?
– Спасибо.
Отец положил руку ему на плечо. Кирилл не помнил, когда это было в последний раз. Может, никогда.
– Она тебя любила, – сказал отец. – Очень. Когда узнала диагноз – первое, о чём спросила: как Кирюша будет без меня. Не о себе. О тебе.
– Я знаю. Теперь знаю.
Они вернулись на лавку. Сели рядом. Темнело быстро – осень.
– Яблоня старая, – сказал отец после долгого молчания. – Скоро умрёт. Лет пять ещё, может. Потом засохнет.
Кирилл посмотрел на дерево. В темноте оно казалось огромным, раскидистым. Как великан.
– И что тогда?
– Она просила – если дерево состарится, посадить от него новое. Черенок.
– У тебя есть?
Отец кивнул.
– Вырастил. Три года назад. Стоит в сарае.
Кирилл повернулся к нему.
– Покажи.
Они пошли в сарай. Отец включил тусклую лампочку. В углу, в большом горшке, рос маленький саженец – тонкий, с бледными листочками.
– Это от неё?
– Да. Черенок с нижней ветки. Прижился.
Кирилл присел, рассмотрел саженец. Листья были нежными, светло-зелёными. Ствол – не толще мизинца.
– Когда посадишь?
– Весной хотел.
– Давай сейчас.
Отец посмотрел на него удивлённо.
– Ночь уже.
– Ничего. Земля мягкая. Луна будет. Давай вместе.
Отец молчал. Потом сказал:
– Мать бы так и сделала. Не ждала бы.
Они вынесли саженец во двор. Отец взял лопату, Кирилл – горшок. Выбрали место – рядом со старой яблоней, но не слишком близко, чтобы корни не мешали.
Копали по очереди. Яма получилась ровной, аккуратной. Отец достал саженец из горшка, расправил корни.
– Держи.
Кирилл взял деревце. Оно было лёгким, почти невесомым. Как тот мешочек в шкатулке.
Отец засыпал землю. Утрамбовал ногой. Принёс воды из бочки, полил.
Саженец стоял ровно. Тонкий, хрупкий. Но живой.
– Вырастет, – сказал отец.
– Вырастет.
Они смотрели на него. Старая яблоня шелестела листьями рядом. Ветер стих, и стало очень тихо.
– Она теперь в двух деревьях будет, – сказал Кирилл.
– В трёх.
– В трёх?
Отец показал в сторону.
– Там ещё один черенок. Посадил пять лет назад. Уже метра два.
Кирилл всмотрелся в темноту. И правда – чуть дальше, у забора, стояло молодое дерево.
– Ты не говорил.
– Ты не спрашивал.
Это было правдой. Кирилл приезжал редко. Уходил быстро. Не смотрел по сторонам.
– Пап.
– Что?
– Я буду приезжать чаще.
Отец кивнул. Не улыбнулся – он вообще редко улыбался. Но что-то в его лице изменилось. Потеплело.
– Она бы радовалась, – сказал он.
– Знаю.
***
На следующее утро они вместе собирали яблоки. Ведро за ведром. Отец показывал, где копать – неглубоко, сантиметров на десять, чтобы не задеть корни.
Кирилл работал молча. Руки были в земле, спина болела от непривычной работы. Но он не жаловался.
К обеду закончили. Сели на лавку, пили чай из термоса.
– Пап, – сказал Кирилл. – А ты помнишь, как она пела?
Отец кивнул.
– Перед сном тебе пела. Про зайца.
– Точно. Я забыл слова.
– Я тоже. Но мелодию помню.
Они сидели, смотрели на яблоню. Новый саженец рядом – тонкий, беззащитный – чуть покачивался на ветру.
– Пап.
– Что?
– Расскажи про неё. Какая она была. Что любила. Как вы познакомились.
Отец долго молчал. Кирилл уже думал, что не ответит. Но потом он начал говорить.
– Мы встретились на танцах. Ей было двадцать, мне – двадцать три. Она пришла с подругами. Смеялась громко. Я думал – не подойду, куда мне. А она сама подошла. Сказала – пригласишь танцевать, или мне самой тебя тащить?
Кирилл улыбнулся. Он не знал этой истории.
– И что?
– Танцевал. Всю ночь. Ноги отдавил ей раз пять – неуклюжий был. А она не обиделась. Сказала – научу.
– Научила?
– Нет. Так и остался косолапым.
Кирилл засмеялся. Отец тоже – хрипло, тихо, будто разучился за эти годы.
– А потом?
– Потом провожал её до дома. Жила она на другом конце посёлка, три километра. Я каждый вечер ходил. Мать моя ругалась – совсем сдурел, ноги собьёшь. А я ходил.
– Сколько встречались?
– Год. Потом поженились. Свадьба была маленькая, денег не было. Но она сказала – не важно, сколько гостей. Важно, что вместе.
Отец помолчал. Посмотрел на яблоню.
– Она всё умела, – продолжал он. – Готовить. Шить. С людьми ладить. Дом держала – всё блестело, всё на месте. А я только работать и молчать.
– Она тебя любила.
– Не знаю за что. Я ведь никогда не говорил. Ни разу не сказал – люблю. Стеснялся. Думал – что за глупости, слова. Дело надо делать, а не болтать.
– Она знала и без слов.
– Может. А может, ждала. Надеялась. Я не спросил. Теперь поздно.
Кирилл молчал. Он вдруг понял, что отец все эти годы жил с чувством вины. Не за смерть – её нельзя было предотвратить. За молчание. За невысказанные слова. За то, что не успел.
– Знала. Она знала.
Отец посмотрел на яблоню. Глаза у него блестели, но он не плакал. Держался.
– Она сказала перед смертью – не горюй слишком долго. Живи дальше. Я не послушался.
– Ты жил. По-своему.
– Не жил. Ждал. Сам не знаю, чего.
Кирилл положил руку ему на плечо. Он понимал теперь. Отец не был странным. Он был верным. По-своему, молча, неуклюже – но верным. Пятнадцать лет верности, закопанной в землю вместе с яблоками.
– Пап. Я виноват. Что редко приезжал. Что не понимал.
– Ты не виноват. Я не говорил. Как тебе понять было?
Они сидели. Ветер шелестел в кроне. Где-то далеко лаяла собака.
– Я весной приеду, – сказал Кирилл. – На посадку. Поможешь?
– Какую посадку?
– Ещё один черенок. Возьмём?
Отец посмотрел на него. Впервые за долгие годы в его глазах было что-то похожее на радость.
– Возьмём.
***
Вечером Кирилл уезжал. Сложил сумку, сел в машину. Отец стоял у калитки.
– Пап.
– Что?
– Письмо. Можно я возьму? Покажу Лене. Это моя девушка.
Отец кивнул.
– Возьми. Мать бы хотела.
Кирилл вышел из машины. Подошёл к отцу. Обнял его – крепко, по-мужски.
– Спасибо.
– За что?
– За всё. За пятнадцать лет. За яблоки. За то, что сохранил.
Отец похлопал его по спине. Отстранился.
– Приезжай. Не пропадай.
– Не пропаду. Обещаю.
– И девушку привози. Познакомимся.
Кирилл кивнул. Он уже думал об этом. Привезти Лену сюда. Показать ей дом, сад, яблоню. Рассказать историю. Она поймёт – он был уверен.
Он сел в машину. Завёл мотор. Посмотрел в зеркало – отец всё ещё стоял у калитки. Маленькая фигура на фоне вечернего неба. Одинокая. Но уже не такая одинокая, как раньше.
Кирилл поехал. Дорога была пустой, вечерней. Солнце садилось за лес, и небо горело оранжевым и красным.
На заднем сиденье лежала шкатулка с письмом. И маленький мешочек – Кирилл попросил, и отец отдал. Сказал – возьми часть. Остальное пусть здесь остаётся.
Кирилл не знал ещё, что с этим делать. Может, рассыпать у своего дома, когда купит. Может, сохранить для детей – если будут дети. Может – когда-нибудь – вернуть отцу, чтобы тот закопал под новой яблоней.
Но одно он знал точно: мать была с ними. Все эти годы. И будет – пока живут деревья, которые она посадила. И те, что посадили от них. И те, что посадят потом – его дети, и их дети, и так дальше, пока род не прервётся.
Так она хотела.
Он включил радио. Играла какая-то старая песня – он не знал названия, но мелодия показалась знакомой. Может, мать её пела когда-то. Может, просто похожая.
Яблоки падали на землю за его спиной – там, на хуторе. Гнили. Уходили в корни. И дерево росло – выше, шире, сильнее. Впитывало в себя то, что вернулось. Превращало в новые ветки, новые листья, новые плоды.
Так любовь работает, подумал Кирилл. Не громкими словами. Не клятвами и обещаниями. А тем, что делаешь каждый день. Молча. Терпеливо. Год за годом. Пятнадцать лет подряд.
Отец научил его этому. Сам того не зная.
Мать научила отца.
Теперь он научит своих детей. Когда они будут. Когда он станет отцом. Он будет неуклюжим, наверное. Будет молчать, когда надо говорить. Будет делать глупости. Но одно он сделает точно – будет любить. Как умеет. Как научили.
Круг замкнулся.
Дорога уходила вдаль.
А яблоня будет расти.