Глава 30
Тишина в комнате у родителей была иного качества. Не уставшая, как в его прежней квартире, а музейная. Здесь время замедлилось. Пахло старой мебелью, лавандой и пирогами, которые мама пекла, будто пыталась замесить в тесте его распавшуюся жизнь.
Стас сидел у окна, смотрел, как падает снег, и ловил себя на мысли, что ждёт. Не звонка от Майи — эту надежду он похоронил после ледяного «выгона». Он ждал сообщения от Насти. Их переписка стала воздухом, которым он дышал в этой духоте. Короткие, осторожные смски. «Как ты?» — «Держусь. А ты?» — «Тоже». И геолокация того самого кафе, куда он уже приходил трижды, но она так и не появилась.
Он понимал, что это малодушие. Что он прячется в этой девочке, как в щели от бури. Что он использует её молодость, её сострадание, чтобы не смотреть в лицо собственному провалу. Но остановиться уже не мог. Её голос в трубке, её нервный смех, её «Стас, мне так жаль...» — всё это стало якорем. Грязным, незаконным, но единственным.
Сегодня она написала первая:
«Можно я приеду? Не в кафе. Просто… погулять. Никто не увидит».
Он долго смотрел на эти слова. «Никто не увидит» — это был приговор их общему будущему. Признание, что они — постыдный секрет. И всё же его пальцы вывели: «Лесопарк у озера в 4 часа».
Они встретились как шпионы. Она — в огромном чёрном пуховике, почти невидимая. Он — в своей обычной куртке, безликой, как его нынешняя жизнь.
— Привет, — выдохнула она, и изо рта повалил пар. Глаза были огромными, с синяками под ними. Она не спала.
— Привет, Насть.
Они пошли по заснеженной аллее. Молчание было тягучим, полным невысказанного.
— Как дети? — наконец спросила она, и голос дрогнул.
— Не знаю. Майя не даёт говорить. Отвечает односложно. Чувствую себя последним…
— Не говори, — она резко оборвала его, схватив за рукав. — Не называй себя так. Ты… ты просто запутался.
— Запутался? — он горько рассмеялся. — Настя, я разрушил семью. Бросил жену с тремя детьми. И вместо того чтобы пытаться что-то исправить, я… я здесь. С тобой. Это не «запутался». Это подло.
Она остановилась, повернулась к нему. Снежинки таяли на её ресницах.
— А я что делаю? Я предала сестру. Самого близкого человека. Я вижу её лицо каждую ночь. И знаешь что? Я всё равно здесь. Потому что когда я не с тобой, я… я не чувствую ничего. Только стыд. А с тобой… со стыдом легче. Он хоть живой.
Она сказала это с такой отчаянной прямотой, что у него сжалось сердце. Он видел в ней не соблазнительницу, не расчётливую девчонку. Он видел такую же потерянную душу, как он сам. И эта мысль была одновременно утешением и ужасом.
— Нам нельзя, — прошептал он, но его рука сама потянулась, чтобы стряхнуть снег с её капюшона.
— Знаю, — она прикрыла глаза. — Но я уже не могу назад. Ты стал правдой. Самой плохой, самой стыдной, но правдой.
Они дошли до замёрзшего озера. Лёд был покрыт чистым, нетронутым снегом. Белое поле, на котором не было ничьих следов. Символ их ситуации: шаг вперёд — и останется грязный, заметный след.
— Что будем делать? — спросила она, глядя на лёд.
— Не знаю. Жить дальше, наверное. По отдельности. Ты — учиться, строить свою жизнь. Я… буду пытаться как-то загладить вину перед детьми. Если мне дадут шанс.
— А мы? — она посмотрела на него, и в её взгляде была вся юность, вся её наивная, страшная надежда.
— Мы… были ошибкой. Прекрасной и ужасной ошибкой, — сказал он, и впервые назвал вещи своими именами. — Я использую тебя, чтобы не чувствовать себя одиноким. А ты используешь меня, чтобы почувствовать себя взрослой, нужной. Это не любовь, Настя. Это взаимное спасание утопающих.
Она заплакала. Тихо, без звука. Слёзы текли по щекам и замерзали.
— Значит, всё зря? — прошептала она.
— Не знаю. Может, когда-нибудь… когда боль утихнет… мы сможем посмотреть друг на друга без этого стыда. Как на людей, которые в самое тёмное время немного согрели друг друга. А сейчас… сейчас нам нужно расстаться. По-настоящему.
Он сказал это. Сказал то, что должен был сказать. Но, глядя на её содрогающиеся плечи, понял: он не отпустит. Не сегодня. Потому что в её боли была и его боль. И в этом порочном круге они были единственным пониманием друг для друга.
— Пойдём, — тихо сказал он. — Я доведу тебя до автобуса. И… напишу завтра.
Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Они пошли обратно, оставляя на снегу две пары следов, которые сплетались, расходились и снова сплетались. Как их судьбы. Запутанные, беспросветные, но пока ещё общие.
Он посадил её в автобус. Когда двери закрылись, он увидел, как она прижалась лбом к стеклу, закрыв глаза. Он стоял и смотрел, пока огни автобуса не растворились в снежной мгле.
Дома, в тихой комнате, он взял телефон. Написал: «Прости». И удалил. Написал: «Спасибо». И снова удалил. В конце концов, он просто отправил один символ: «…»
И она ответила тем же: «…»
Три точки. Многоточие. Знак незаконченности. Знак того, что история — их грязная, мучительная, неправильная история — ещё не поставлена точка. И он, с ужасом и облегчением, понимал, что сам не хочет этой точки. Не сейчас.
Подписывайтесь на дзен-канал Реальная любовь и не забудьте поставить лайк))
А также приглашаю вас в мой телеграмм канал🫶