Двенадцать лет он покупал два билета. И двенадцать лет приходил один.
Я заметила его в первый же сезон – мой третий в театре, его первый. Октябрь две тысячи четырнадцатого, премьера «Вишнёвого сада». Холодный вечер, ветер с реки, народу меньше обычного. Я стояла у входа в зал, как всегда, – проверяла билеты, отрывала корешки, улыбалась тем, кто улыбался в ответ.
Он вошёл за пятнадцать минут до начала. Мужчина лет сорока пяти, может, чуть старше. Серое пальто, аккуратно застёгнутое. Шаг ровный, размеренный – так ходят люди, которые привыкли всё делать по линейке. Инженеры, бухгалтеры, чертёжники. Позже я узнала, что не ошиблась.
Он подошёл ко мне, протянул билеты. Два билета. Седьмой ряд, первое и второе место.
Я оторвала корешок от первого. Потянулась ко второму – он убрал руку.
– Вас двое? – спросила я.
– Да, – ответил он. Голос спокойный, негромкий. – Она подойдёт.
И пошёл в зал.
Я не стала спорить. Мало ли – человек ждёт кого-то. Опаздывают жёны, задерживаются подруги. Пробки, дождь, каблук сломался. За три года работы в театре я насмотрелась всякого. Однажды женщина пришла в одном сапоге – второй потеряла в маршрутке. Смеялась и плакала одновременно. Её муж снял ботинки и отдал ей – сам досидел спектакль в носках.
Люди – они странные. И это нормально.
Прозвенел первый звонок. Потом второй. Я поглядывала на вход – никто не бежал, не торопился. Третий звонок. Свет в фойе начал гаснуть.
Я выглянула в зал – это запрещено, но я делала так иногда, когда хотела увидеть, полный ли партер.
Он сидел с краю. Седьмой ряд, первое место. Смотрел на сцену, где ещё не подняли занавес.
Место рядом с ним пустовало.
В антракте я снова выглянула. Он стоял у окна в фойе, пил воду из автомата. Один. К нему никто не подошёл.
После спектакля я видела, как он выходил. Надел пальто сам, без помощи гардеробщицы. Кивнул мне на прощание – я кивнула в ответ. Он вышел в октябрьскую темноту.
Один.
***
Я думала – случайность. Поссорились, заболела, передумала в последний момент. Бывает.
Но через месяц – «Три сестры». Он снова появился. За пятнадцать минут до начала. Серое пальто, ровный шаг. Два билета. Седьмой ряд, первое и второе.
Я оторвала один корешок. Он убрал второй билет в карман.
– Она подойдёт? – спросила я.
– Да, – сказал он. Тем же спокойным голосом.
И снова – пустое кресло рядом.
После третьего раза я поняла: никто не подойдёт. Никогда.
Я начала наблюдать. Не специально – просто замечала. Он приходил на каждую премьеру. Ни разу не опоздал. Снимал пальто в гардеробе – всегда сам, без номерка в руке жены или спутницы. Получал программку в кассе – одну. Но когда садился в кресло, клал её на соседнее сиденье. Аккуратно, ровно посередине. Как на колени.
Он не читал её. Не листал. Не трогал до конца спектакля. Просто клал – и всё.
Иногда в антракте я видела, как он поправляет её. Если сдвинулась – выравнивает. Если упала – поднимает. Осторожно, как хрупкую вещь.
А потом смотрел спектакль. Внимательно, сосредоточенно. Не отвлекался на телефон – у него и телефона-то не было видно. Не шептался с соседями – их и не было. Просто сидел и смотрел.
Но иногда – очень редко – он чуть поворачивал голову вправо. Туда, где пустое кресло. Будто хотел что-то сказать. Поделиться впечатлением, пошутить, спросить – нравится ли?
Но не говорил. Отворачивался и снова смотрел на сцену.
В такие моменты у меня сжималось сердце. Я не знала почему. Чужой человек, чужая боль. При чём тут я?
Но сжималось – каждый раз.
***
Коллеги заметили быстро. В маленьком коллективе ничего не скроешь.
– Зинаида Павловна, – Люба из гардероба подошла ко мне после «Чайки». – А что за мужик странный? С двумя билетами ходит, а сам один.
– Не знаю, – сказала я.
– Каждый месяц, да? Я его пальто уже наизусть выучила. Серое, с чёрными пуговицами. Дорогое, между прочим.
– Наверное.
– И чего он? – Люба понизила голос. – Может, того? – Она покрутила пальцем у виска.
– Может.
Люба ждала продолжения. Я молчала. Она вздохнула.
– Вечно вы такая, Зинаида Павловна. Слова не вытянешь.
И ушла в свой гардероб.
Я не обиделась. Люба не злая – просто любопытная. В маленьком городе развлечений мало. Чужие тайны – главное из них.
Но я не хотела обсуждать. Не моё это дело – чужая боль. У меня своей хватает.
Я работала в театре с две тысячи двенадцатого года. Устроилась после развода – Виктор ушёл к молодой, квартиру поделили через суд, мне досталась однушка в хрущёвке на Садовой. Пять квадратных метров кухня, совмещённый санузел, батареи еле греют. Зато до театра – пятнадцать минут пешком.
Работу искала три месяца. Кому нужна женщина под пятьдесят без образования, без опыта, без связей? В магазин – молодых берут. В офис – компьютер знать надо. На рынок – спина не та.
А тут – объявление в газете. Требуется билетёр. Оплата небольшая, график удобный.
Я пришла на собеседование в своём лучшем платье. Директриса посмотрела на меня поверх очков и сказала:
– Голос приятный. Улыбка хорошая. Берём.
И я осталась.
Сын Димка тогда ещё жил со мной. Учился в институте, подрабатывал. Потом закончил, нашёл работу в Москве. Уехал.
Первый год звонил каждую неделю. Потом – раз в месяц. Потом – по праздникам. Теперь – открытка на Новый год, если вспомнит.
Я не обижаюсь. Правда не обижаюсь. Молодые – они такие. Им вперёд надо, не назад оглядываться. У них своя жизнь, свои проблемы. Зачем им мать в однушке на Садовой?
Но иногда, когда я видела этого мужчину с пустым креслом рядом – я думала: вот человек, который оглядывается. Который помнит. Который не отпускает.
Это неправильно – я понимала. Нездорово. Нужно жить настоящим, а не прошлым.
Но мне становилось легче. Не знаю почему. Может, потому что я не одна такая – застрявшая между тем, что было, и тем, что есть.
***
Шли годы. Он приходил.
Две тысячи пятнадцатый – «Гроза», «Маскарад», «На дне». Он не пропустил ни одной премьеры. Два билета, пустое кресло, программка на сиденье.
Две тысячи шестнадцатый – юбилей театра, большой концерт. Я видела его в партере. Он сидел в своём седьмом ряду, пока вокруг гремели фанфары и сыпалось конфетти. Программку держал в руках – прижимал к груди, чтобы не испортилась.
Две тысячи семнадцатый – ремонт. Театр закрыли на полгода. Я боялась, что он уйдёт в другой театр, привыкнет, забудет наш. Но когда мы открылись снова – он пришёл. Первым. За двадцать минут до начала.
– С возвращением, – сказала я, отрывая корешок.
Он посмотрел на меня – кажется, впервые за все годы. Удивлённо.
– Спасибо, – сказал он. И чуть улыбнулся. Первый раз.
В тот вечер я долго не могла уснуть. Думала: он меня запомнил. Он знает, что я здесь. Что я – часть его ритуала.
Не знаю, радовало это или пугало.
***
Люба не унималась.
– Может, он вдовец? – предположила она в две тысячи девятнадцатом, когда мы пили чай в подсобке после «Ревизора». – Жена умерла, вот он и ходит. В память о ней.
– Может, – сказала я.
– Или психически нездоровый. Такое бывает. Воображаемый друг. Раздвоение личности.
– Может.
– Зинаида Павловна! – Люба хлопнула ладонью по столу. – Ну что вы заладили – «может», «может»! Вам разве не интересно?
Я отпила чай. Горячий, крепкий, с сахаром. Люба всегда заваривала слишком сладко.
– Нет, – сказала я. – Не интересно.
Это была неправда. Конечно, мне было интересно. Конечно, я думала о нём – кто он, что с ним случилось, для кого второй билет. Но это был не тот интерес, который можно обсуждать за чаем. Не сплетня. Не любопытство.
Что-то другое.
– Вы странная, – вздохнула Люба. – Всю жизнь одна, никого не подпускаете. Вот и сидите в своей однушке.
Она не хотела обидеть – просто сказала, что думала. Люба такая. Прямая, как палка.
Я не ответила. Допила чай, вымыла кружку, пошла домой.
По дороге думала: она права. Всю жизнь одна. Виктор не в счёт – он был рядом двадцать лет, а потом оказалось, что рядом – не значит вместе. Димка тоже не в счёт – он вырос и ушёл, как и положено детям.
Осталась я. Работа, квартира, телевизор по вечерам. Кот Барсик – завела три года назад, чтобы было кому сказать «доброе утро».
И этот мужчина в театре. Которого я вижу раз в месяц. С которым не разговариваю. О котором ничего не знаю.
Но почему-то – он единственный, кого я жду.
***
Три года назад он заговорил первым.
Декабрь две тысячи двадцать третьего. «Снежная королева» – детский утренник днём, взрослый показ вечером. Я стояла у входа, мёрзла – дверь с улицы плохо закрывалась, тянуло холодом. Руки окоченели, хотя я надела перчатки.
Он подошёл, как обычно. Серое пальто, ровный шаг. Протянул билеты. Я потянулась оторвать корешок – пальцы не слушались.
– Замёрзли? – спросил он.
Я вздрогнула. Он никогда раньше не говорил ничего, кроме «да» и «спасибо».
– Немного, – сказала я. – Дверь барахлит.
Он кивнул. Помолчал. А потом сказал:
– Вы давно здесь работаете.
Не спросил – сказал. Констатировал.
– Четырнадцать лет, – ответила я. Тогда было одиннадцать, но я почему-то соврала.
– Я заметил.
Пауза. Он смотрел мимо меня, на афишу «Снежной королевы». Герда с санями, Кай с ледяным сердцем.
– Вы ни разу не спросили, – сказал он.
Я поняла сразу. О чём.
– Не моё дело, – сказала я.
Он перевёл взгляд на меня. Глаза серые, спокойные. Левая бровь чуть выше правой – я только сейчас заметила эту асимметрию. Врождённая, наверное. Мелочь, но почему-то запомнилась.
– Все спрашивают, – сказал он. – Кассирша. Гардеробщица. Даже уборщица однажды – в туалете встретились, она говорит: «А вы тот, с двумя билетами?»
Я молчала.
– А вы – ни разу. За девять лет.
– Одиннадцать, – поправила я. Сама не знаю зачем.
Он чуть улыбнулся.
– Одиннадцать. Да.
Третий звонок должен был прозвенеть через минуту. Люди торопились мимо нас, шурша программками. А мы стояли у входа – он с билетом в руке, я с корешком.
– Её звали Катя, – сказал он. – Екатерина Сергеевна. Мы были женаты двадцать четыре года.
Я не перебивала. Не двигалась. Почти не дышала.
– Она любила театр. Очень. С детства. Её мама была костюмером – не здесь, в областном, в маленьком ТЮЗе. Катя выросла за кулисами. Для неё сцена была... – он подбирал слово, – ...настоящей. Настоящее, чем жизнь.
Он замолчал. Смотрел на афишу.
– А я – нет. Мне всё это казалось ненастоящим. Притворством. Я – инженер. Мосты строил. Мне нужно было, чтобы всё – по-честному. Цифры, расчёты, бетон. То, что можно потрогать.
– Понимаю, – сказала я. Хотя не понимала – никогда не любила точные науки.
– Она двадцать лет просила меня сходить с ней в театр. Двадцать лет. А я всё откладывал. Работа, усталость, командировки. Завтра. Завтра – это такое удобное слово. Всегда есть завтра.
Он усмехнулся. Горько, коротко.
– В тот вечер – сентябрь две тысячи четырнадцатого – она уговорила меня наконец. «Вишнёвый сад», премьера. Купил билеты заранее. Седьмой ряд, первое и второе. Она хотела с краю – чтобы видеть и сцену, и зал. Говорила, что так интереснее. Что театр – это не только актёры, но и зрители. Как они реагируют, как дышат в унисон.
Он замолчал. Рука, державшая билет, чуть сжалась.
– Она ехала сюда на машине. Я должен был прийти с работы, но задержался – совещание, начальник не отпускал. Позвонил ей, сказал – встретимся у входа.
Пауза. Долгая.
– Гололёд. Первый в том году. Грузовик вынесло на встречную. Она не успела затормозить.
Я молчала. Что тут скажешь?
– Ей было тридцать шесть. Мы собирались состариться вместе. Она говорила – когда выйдем на пенсию, будем ходить в театр каждую неделю. Как старички из анекдота.
Он повернулся ко мне.
– Я не пошёл в тот вечер. Стоял у входа – вот здесь, где вы сейчас стоите – и ждал. А потом позвонили.
Третий звонок прозвенел. Никто из нас не двинулся.
– С тех пор я хожу. Каждую премьеру. Покупаю два билета. Сажусь на своё место. Кладу программку на её.
– Зачем? – вырвалось у меня. И тут же пожалела: глупый вопрос.
Но он не обиделся.
– Я обещал ей – сводить в театр. Двадцать лет обещал. И не выполнил. А теперь – вожу. Каждую премьеру. Она где-то рядом. Я знаю. Она видит.
Он помолчал.
– Вы думаете, я сумасшедший.
– Нет, – сказала я. – Я думаю, вы её любите.
Он посмотрел на меня. Долго, внимательно. Будто видел впервые.
– Любил, – поправил он. – Люблю. Какая разница? Она умерла. Я живу. Но любовь – она же не умирает вместе с человеком? Она остаётся. В том, кто помнит.
Я кивнула. Горло перехватило.
– У меня дочь, – сказал он вдруг. – Лена. Ей тогда было двадцать два. Сейчас – тридцать четыре. Живёт в Екатеринбурге, работает архитектором. Похожа на мать – голос, жесты. Привычка волосы за ухо убирать.
Он улыбнулся – тепло, грустно.
– Я ей не рассказываю. Про билеты. Она думает, я просто хожу в театр – один, как вдовец. Не хочу, чтобы она считала меня... странным.
– Вы не странный, – сказала я. – Вы – верный.
Он моргнул. Кажется, не ожидал.
– Спасибо, – сказал он тихо. – Зинаида Павловна.
Я вздрогнула.
– Откуда вы знаете моё имя?
– Бейдж, – он кивнул на мою грудь. – Читаю каждый раз. Одиннадцать лет.
Спектакль уже начался. Мы стояли в пустом фойе. Двое немолодых людей, которые наконец-то заговорили.
– Идите, – сказала я. – Пропустите начало.
– Я знаю эту пьесу наизусть, – сказал он. – «Вишнёвый сад» – тоже. Все пьесы, которые здесь ставили за одиннадцать лет. Я их смотрел – для неё.
Он пошёл к залу. Остановился у двери.
– Спасибо, что не спрашивали, – сказал он, не оборачиваясь. – Это было важно.
И скрылся за дверью.
***
После того разговора я стала замечать больше.
Как он кладёт программку – всегда в одну точку, ровно посередине сиденья. Как поправляет её в антракте, если сдвинулась от сквозняка. Как иногда – очень редко – касается пальцами подлокотника соседнего кресла. Легко, почти незаметно. Будто берёт её за руку.
Как смотрит на сцену – но глаза иногда стекленеют. Будто видит не актёров, а что-то своё. Кого-то своего.
Я никому не рассказала. Люба спрашивала ещё пару раз – я отмахивалась. Кассирша Наташа однажды хихикнула в подсобке: «Может, он маньяк какой, а, Зинаида Павловна? Держит жену в подвале, а сам в театр ходит!»
Я посмотрела на неё так, что она осеклась. Покраснела, пробормотала «шучу» и выскочила.
Это была не моя тайна. Но я её хранила. Как свою.
Иногда мне казалось, что он знает – что я знаю. Когда он проходил мимо, кивая, – в его взгляде было что-то. Благодарность? Понимание? Или мне мерещилось?
Мы не разговаривали больше. Ни разу за три года после того декабрьского вечера. Он приходил, я отрывала корешок, он шёл в зал. Всё как раньше.
Но что-то изменилось. Между нами была связь – невидимая, молчаливая. Два человека, которые знали друг о друге главное.
Я привыкла к нему, как к части театра. Как к бархатным креслам, как к запаху пыли и грима, как к скрипу половиц за кулисами. Он был – константой. В мире, где всё меняется, где сын не звонит, где зима сменяет лето, а пьесы – друг друга, – он был тем, что остаётся.
А потом он не пришёл.
***
Март две тысячи двадцать шестого. Премьера «Дяди Вани».
Я стояла на своём месте, смотрела на входящих. Холодно – весна в том году запаздывала. Люди кутались в шарфы, топали ногами, отряхивая снег с ботинок.
Первый звонок. Я ждала серое пальто, ровный шаг.
Второй звонок. Толпа редела.
Третий.
Его не было.
Я выглянула в зал – это давно стало привычкой. Седьмой ряд, первое и второе место.
Пусто. Оба кресла.
Спектакль начался. Я стояла в фойе и не могла успокоиться. За двенадцать лет он не пропустил ни одной премьеры. Ни одной. Даже когда был ремонт, он пришёл в первый же вечер после открытия.
Может, заболел. Грипп, простуда – весна, все болеют.
Может, уехал. К дочери в Екатеринбург.
Может – я отогнала эту мысль – нет. Не может.
На следующий день я пришла на работу раньше. Подошла к Наташе в кассе.
– Наташ, – сказала я, стараясь говорить спокойно. – Билеты на «Дядю Ваню» – седьмой ряд, первое и второе место. Кто-нибудь брал?
Она полистала журнал продаж.
– Сейчас... нет. Никто. Их продали другим людям. Какая-то пара, по карте платили.
Он даже не купил билеты.
Я не знала его фамилии. Адреса. Телефона. Ничего – кроме имени жены и того, что он строил мосты.
Григорий – так он представился тогда, в декабре. Григорий Андреевич. Но фамилию не назвал, а я не спросила.
Прошла неделя. Я звонила в справочную – «Григорий Андреевич, инженер-мостовик» – но там только посмеялись. «Вы хоть фамилию знаете?»
Не знала.
Прошла вторая неделя. Я почти смирилась. Мало ли – уехал, переехал, передумал. Двенадцать лет – это много. Люди устают от ритуалов. Даже от таких.
В апреле Люба из гардероба подошла ко мне с газетой.
– Зинаида Павловна, – сказала она тихо. Непривычно тихо. – Посмотрите.
Она ткнула пальцем в угол страницы. Некролог. Маленький, чёрная рамка.
«Волков Григорий Андреевич, инженер-проектировщик, скончался на 58-м году жизни после тяжёлой болезни. Выражаем соболезнования родным и близким».
Я читала и перечитывала. Буквы плыли, расплывались.
– Это он, да? – спросила Люба. – Тот, с двумя билетами?
Я кивнула. Говорить не могла.
– Я так и думала, – сказала она. И впервые за все годы – положила руку мне на плечо. Осторожно, неловко. – Мне жаль, Зинаида Павловна.
Я не ответила. Вышла на улицу. Стояла у служебного входа и смотрела на небо.
Пятьдесят восемь лет. Он был моложе меня. И теперь его нет.
А Катя – она ждала его там, на том свете, если он есть. Двенадцать лет ждала, пока он водил её в театр. И дождалась.
Теперь они вместе. По-настоящему.
Я заплакала. Впервые за много лет – не помню, когда плакала в последний раз. Может, когда Димка уехал. Может, когда Виктор ушёл.
Стояла у служебного входа, в весеннем пальто, и плакала. Мимо шли люди – не обращали внимания. Мало ли почему плачет немолодая женщина у театра.
***
Май. Премьера «Грозы».
Я стояла на своём месте. Улыбалась зрителям, отрывала корешки. Всё как обычно.
Всё – не как обычно.
Седьмой ряд, первое и второе место – проданы. Я видела в системе бронирования. Но кто купил – не знала. Новые люди, наверное. Пара, семья, друзья.
Первый звонок.
Я смотрела на входящих. Женщины в платьях, мужчины в пиджаках. Май, тепло, все нарядные.
Второй звонок.
И тут я увидела её.
Молодая женщина, лет тридцати с небольшим. Тёмные волосы до плеч, прямая спина. Одета просто – брюки, блузка, лёгкий плащ.
Она подошла ко мне. Протянула билеты.
Два билета.
– Седьмой ряд? – спросила я машинально.
– Да, – сказала она. Голос низкий, с лёгкой хрипотцой на согласных. – Первое и второе.
Я оторвала корешок. Один. Она не отдала второй.
Я подняла глаза.
Она поправила волосы – убрала прядь за ухо указательным пальцем. Жест простой, женский, обычный.
Но у меня перехватило дыхание.
«У Кати была привычка – волосы за ухо убирать. Лена, дочка наша, точно так же делает. Гены, наверное».
Я смотрела на неё. Тёмные волосы. Прямая спина. Голос с хрипотцой.
– Вы – Лена, – сказала я. Не спросила – сказала.
Она вздрогнула. Отступила на полшага.
– Да. А вы... – она посмотрела на мой бейдж. – Вы Зинаида Павловна?
Теперь вздрогнула я.
– Откуда...
– Папа рассказывал о вас. – Она сглотнула. – В последний месяц. Много рассказывал. Когда уже... когда было ясно, что недолго. Он говорил – она единственная, кто не спросил. За двенадцать лет. Все спрашивали – кассирши, гардеробщицы. А билетёрша – никогда.
Третий звонок прозвенел. Люди торопились мимо нас.
– Он сказал мне правду, – продолжала Лена. – Про маму. Про билеты. Про то, что водил её в театр – каждую премьеру. Я не знала. Думала – он просто любит театр. А он...
Она замолчала. Губы дрожали.
– Он просил, – сказала она, справившись с голосом. – Он сказал, что кто-то должен продолжать. Что мама ждёт. Что она всегда ждёт – там, в седьмом ряду. И что теперь он тоже будет ждать.
Я молчала. В горле стоял ком – огромный, не проглотить.
– Идите, – выдавила я. – Начинается.
Она кивнула. Пошла к двери. Остановилась.
– Я буду приходить, – сказала она, не оборачиваясь. – На каждую премьеру. Как папа.
И скрылась за дверью.
***
Я досмотрела спектакль из-за кулис. Стояла сбоку, где обычно не стою, – попросила режиссёра, он разрешил. Смотрела не на сцену.
Седьмой ряд.
Второе место – Лена. Сидит прямо, смотрит внимательно. Тёмные волосы блестят в свете софитов.
Первое место – пустое.
На нём лежала программка. Ровно посередине сиденья.
Я смотрела на эту программку и думала: вот оно. Продолжение. Эстафета. Любовь, которая передаётся – от мужа к дочери.
Григорий Андреевич двенадцать лет водил Катю в театр. Выполнял обещание, которое не успел выполнить при её жизни.
А теперь Лена будет водить их обоих. Маму и папу. На каждую премьеру.
Я вытерла глаза. Слёзы текли сами – я не сдерживала.
Занавес опустился. Зал зааплодировал. Актёры вышли на поклон – раз, другой, третий.
Лена встала. И тут же – машинально, как делал отец – взяла программку с соседнего кресла. Прижала к груди.
Она уходила последней. Я ждала у выхода.
– Лена, – окликнула я.
Она обернулась. Глаза красные – плакала во время спектакля.
– Мама любила театр, – сказала она. – Папа рассказывал. Говорил – она выросла за кулисами. Для неё сцена была настоящей.
– Я знаю, – ответила я. – Он мне тоже рассказывал.
Она подошла ближе.
– Спасибо, – сказала тихо. – За то, что молчали. Все эти годы. Ему это было важно. Он говорил – она понимает. Билетёрша понимает.
Я не нашла слов. Просто взяла её за руку. Пальцы холодные – как у отца тогда, в декабре, когда мы стояли у входа.
– Приходите, – сказала я. – Я буду ждать.
Она улыбнулась. Первый раз за весь вечер – светло, сквозь слёзы.
– Мы придём, – сказала она. – Мы теперь всегда будем приходить. Втроём.
Она сжала мою руку – коротко, крепко. И вышла в майский вечер.
Я осталась стоять в пустом фойе. Уборщица уже возила шваброй по полу. Свет гасили – один плафон за другим.
Двенадцать лет я хранила чужую тайну. Смотрела, как мужчина приходит с двумя билетами и уходит один. Не спрашивала. Не обсуждала с коллегами. Не сплетничала.
Думала иногда – зачем? Кому это нужно? Ему? Мне? Кате, которой давно нет?
Оказалось – нужно. Лене. Которая теперь знает. Которая теперь приходит. С двумя билетами – для мамы и папы.
И мне – тоже нужно. Потому что это была не просто чужая тайна. Это была связь. Между мной и ним. Между прошлым и настоящим. Между теми, кто ушёл, и теми, кто остался.
Я вышла на улицу. Май, тепло, пахнет сиренью. Город засыпал – огни в окнах гасли один за другим.
Достала телефон. Набрала номер.
Димка ответил на третий гудок.
– Мам? – Удивлённый голос. – Что-то случилось?
– Ничего, – сказала я. – Просто хотела услышать твой голос. Ты как?
Пауза. Потом – тёплый смех.
– Нормально, мам. Работаю. А ты?
– Я тоже нормально. Слушай... ты не хочешь приехать? На выходные? Мы могли бы... в театр сходить. Вместе.
Долгая пауза. Я ждала.
– Хорошо, мам, – сказал он. – Приеду. В следующем месяце – точно приеду.
Он не приедет. Я знала. Работа, дела, всегда что-то мешает.
Но я позвонила. Впервые за три года – сама позвонила. И он ответил.
Это уже много.
Я пошла домой. По улице, где знала каждую трещину в асфальте. Мимо театра, который стал моим домом больше, чем квартира на Садовой.
Двенадцать лет мужчина покупал два билета и приходил один.
Теперь женщина покупает два билета и приходит одна.
А я буду стоять у входа. Отрывать корешок. Один.
И ждать – когда снова увижу, как программку кладут на пустое кресло.
Нет. Не на пустое.
Никогда – не на пустое.