Наталья сидела на кухне, обхватив ладонями уже холодную кружку, и смотрела в темное окно, где отражалась жалкая одинокая лампочка под потолком. Внезапный, пиликающий звук заставил её вздрогнуть, словно он нарушил какую-то негласную тишину. Она потянулась к телефону, лежавшему на столешнице.
Сообщение от Максима. Просто имя на экране, и уже комок подкатил к горлу. Не «любимый», не «муж», а сухое, официальное «Максим». Как в рабочей переписке.
Она открыла мессенджер, и первый же взгляд на текст заставил её резко откашляться, будто крошка застряла в горле.
«Мам просит купить подарки на Новый год. Вот список».
Ниже, без единого лишнего слова «пожалуйста» или «дорогая», тянулся внушительный перечень. Он был составлен не просто пунктами — это был настоящий устав, свод правил и требований, оформленный с убийственной, бюрократической чёткостью. Каждая строчка дышала холодным расчётом. «Тёте Людмиле набор косметики не дешевле 5.000. Двоюродному брату Олегу игровая мышка, около 500… племяннице Кире кукла l набор 4.000… дяде Геннадию хороший коньяк от 3.000…»
Наталья медленно, будто в замедленной съёмке, провела пальцем по экрану. Пятнадцать позиций. Пятнадцать имён, пятнадцать ценников, привязанных к людям, которых она в лучшем случае видела раз в год за общим столом. В самом конце, жирной точкой, стояла приписка: «Всё должно быть упаковано красиво, с бантиками. Чеки сохрани.»
Она отложила телефон на стол с таким ощущением, будто положила раскалённый уголь. В уме автоматически, против её воли, начали складываться цифры. Пять, десять, пятнадцать… Легко выходило за шестьдесят тысяч. Шестьдесят. Тысяч. Рублей.
Её собственная зарплата библиотекаря, за которую она вычитывала тонны формуляров, расставляла книги по полкам и улыбалась капризным пенсионерам, составляла сорок две. Сорок две тысячи в месяц. Максим, инженер на заводе, зарабатывал почти в два раза больше, но каждый рубль у них был на счету: огромная ипотека на эту самую квартиру с видом на серые крыши, кредит на машину, которая нужна ему на работу, бесконечные коммуналки, продукты, бензин… А теперь ещё и это. Список. Директива от Алевтины Борисовны.
Она взяла телефон снова, пальцы дрожали. Набрала мужу. Всего одно слово: «Серьёзно?»
Ответ пришёл не сразу. Минута растянулась в вечность. Она видела, как в мессенджере то появлялись, то пропадали «три точки» — он печатал. И наконец: «Ну, мама всегда так делает. Мы же семья».
«Семья». Наталья фыркнула тихо, горько, и этот звук затерялся в тишине кухни. Слово, которое когда-то грело, теперь обжигало, как ложь.
Вспомнилось, как три года назад, в день свадьбы, Алевтина Борисовна обнимала её, широко улыбаясь, пахнула дорогими духами и говорила: «Наконец-то у меня появилась дочка!». Та теплота была такой искренней, такой жаркой. Она выветрилась с катастрофической скоростью, ровно в тот момент, когда молодые осторожно, но твёрдо объявили, что не будут ютиться в её трёхкомнатной квартире на окраине, а взяли ипотеку на свою, маленькую двушку ближе к центру.
«Ишь, нос задрали, — бросила тогда свекровь, и её глаза стали похожи на две узкие щелочки. — Думайте, богаче всех стали. Жили бы со мной — никакой головной боли».
С тех пор каждая встреча, каждый телефонный звонок превращался в марафон, где каждый километр был утыкан колючками. «Опять макароны, Максимка? Ты у меня такого не ел, я всегда готовила тебе с мясом». «Наташенька, а почему тут пыль на комоде? Работаешь до трёх, говоришь? Странно, а прибраться полчаса нет?» «Ну что, внуков, когда планируем? Или карьеру библиотечную дальше строишь?» Голос при этом был сладким, задушевным, и от этого было ещё гаже.
Наталья терпела. Стискивала зубы до боли. Потому что Максим каждый раз, после этих визитов, брал её за руку и говорил устало: «Нать, ну не обращай внимания. Она же мама. У неё характер сложный, она просто переживает за нас».
За что переживает пятидесятивосьмилетняя женщина, абсолютно здоровая, с солидной пенсией и подработкой репетитором? Этот вопрос так и висел в воздухе, но Наталья не задавала его вслух. Она молчала. Потому что любила этого уставшего, доброго мужчину, который разрывался между двух огней, и не хотела ставить его перед чудовищным выбором: «Или я, или она».
Но всему есть предел. Её личным, последним пределом, оборвавшим тонкую нить терпения, стал её же собственный день рождения в августе.
Ей исполнилось двадцать восемь. Максим уехал в срочную командировку, предупредив заранее. «Клянусь, вернусь через два дня и устроим тебе праздник!» — сказал он, целуя её в макушку. Утром её телефон разрывался от поздравлений: милые стишки от подруг, трогательные голосовые от родителей, смайлики от коллег. От свекрови — тишина. Наталья даже удивилась: ну вот, наверное, забыла, бывает. И в глубине души почувствовала странное облегчение.
В обед телефон наконец пиликнул. Одно новое сообщение. От Алевтины Борисовны.
Сердце ёкнуло с нелепой надеждой: может, всё-таки вспомнила? Поздравит? Она открыла чат и замерла. Дыхание перехватило.
На экране, крупным планом, во всей своей неприглядной «красе», красовалась… женская задница. В потёртых спортивных штанах, снятая снизу, небрежно, видимо, в попытке сфотографировать что-то на верхней полке. Или… Или не в попытке. Со свекровью нельзя было быть уверенной ни в чём. Это могла быть и «случайность», и тонкое, изощрённое послание.
Наталья просидела, уставившись в экран, минут десять. Она не знала, что делать: разреветься в голос или истерически захохотать. В итоге она просто сделала скриншот и отправила Максиму. Без эмоций, лишь констатация факта: «Твоя мама прислала мне на день рождения фото своей задницы».
Он ответил почти через час. «Нать, ну она же, мам… Наверное, случайно нажала. Не бери в голову, ладно?»
Ни слова сожаления. Ни тени негодования от его имени. Ни одной попытки позвонить матери и сказать: «Мама, что это было?!» Просто — «не бери в голову».
Когда через неделю, по просьбе того же Максима, Наталья заехала к свекрови забрать забытую кастрюлю, та даже бровью не повела. Не извинилась, не смутилась, будто ничего и не было. Зато полчаса, пока Наталья стояла в прихожей, Алевтина Борисовна с упоением рассказывала, какая умница и красавица её племянница Кира, как она хорошо учится, какие таланты проявляет.
И вот теперь — список. Наталья перечитала его вновь. Для талантливой и умной Киры — кукла за четыре тысячи. Для неё, Натальи, в день рождения — фотография голой жопы. Справедливость.
Она встала, подошла вплотную к окну. Лбом прикоснулась к холодному стеклу. За ним клубился серый, мокрый ноябрь, первые хлопья снега тут же превращались в грязную жижу. На душе было так же промозгло и неуютно. Неужели это навсегда? — пронеслось в голове. Неужели так и будет: она старается, подбирает слова, гнётся, лишь бы сохранить мир, а в ответ — лишь наглое, спокойное потребительство, как будто она не жена, не человек, а какая-то бесплатная прислуга с кошельком?
Ключ щёлкнул в замке ближе к одиннадцати. Максим вернулся, весь пропахший холодом, металлом и усталостью. Он тяжело сбросил куртку, прошёл на кухню, к чайнику.
Наталья встретила его, не сходя с места, у окна.
— Ты видел список от своей матери? — спросила она ровным, безжизненным голосом.
Он вздохнул, наливая в кружку кипяток.
— Ну да. Видел. А что?
— Шестьдесят тысяч, Макс. Минимум. На её родню. У нас самих кредит по горло. Мы ещё коммуналку за ноябрь не оплатили.
— Нать, ну мы как-нибудь справимся. Я в декабре премию хорошую обещали, — он сел за стол, отхлебнул чай, сморщился от горячего.
— А почему я должна этим заниматься? — голос Натальи дал первую трещину. — Почему не твоя мать сама сходит и купит, если ей так важны эти подарки с бантиками? Почему это моя обязанность?
Максим поставил кружку, посмотрел на неё усталыми, немного раздражёнными глазами.
— Наташ, ну не начинай, пожалуйста. Это же традиция у нас. Мы всегда всей семьёй дарили. Мама организует, она лучше знает, кто что любит, а мы помогаем.
— «Организует», — с горечью передразнила его Наталья. — Список по вотсапу прислать — это «организовать»? А бегать по магазинам, выбивать из бюджета эти суммы, выбирать, стоять в очередях, упаковывать в десять разных бумажек — это кто? Я?
— Ну так ты же… не работаешь допоздна, — осторожно сказал он, глядя в чай. — У тебя времени больше. Тебе же легче.
Она сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Вот. Он это сказал. Он даже не понимал чудовищности этих слов. Для него её работа — несерьёзное баловство, «санаторий», как однажды с усмешкой обмолвилась Алевтина Борисовна. Три дня в неделю до трёх. Будто за этими часами не стояло ни усталости, ни ответственности, ни её маленькой, но такой важной для неё самой жизни.
Она больше не могла. Слова кончились.
— Понятно, — только и выдавила она сквозь сжатые губы.
Он что-то ещё пробормотал насчёт того, что всё уладится, но она уже не слушала. Она повернулась и ушла в спальню. Всю ночь Наталья лежала без сна, уставившись в потолок, по которому ползли блики от уличных фонарей. В голове, как на прокручивающейся пленке, всплывали все обиды, все мелкие уколы, все ситуации, где она глотала слезы и молчала.
Как Алевтина Борисовна при гостях, хлопая Максима по плечу, говорила: «Мог бы моё золото и получше невесту найти, конечно, но уж что выросло… любовь зла». Как она стояла над её кастрюлей с борщом и сокрушённо качала головой: «Свеклу-то нужно было пассеровать, Наташенька, а не сырую кидать». Как демонстративно, при ней, вытирала тряпкой обеденный стол, сразу после того, как Наталья убрала со стола свою тарелку, будто та оставила после себя невидимую, но липкую грязь.
А теперь — список. Чёткий, ясный, как приказ по части. Даже не просьба. Не вопрос «удобно ли тебе, дочка?». Не предложение скинуться. Просто директива, спущенная сверху, с непоколебимой уверенностью в том, что она, Наталья, это исполнит. Потому что она — «семья». Та самая семья, где у неё было место разве что в углу, рядом с шваброй и пылесосом.
Утро принесло не успокоение, а холодную, ясную решимость. Она созрела за долгую бессонную ночь, как кристалл, твердый и неоспоримый. Когда за окном посветлело, Наталья бесшумно поднялась, пока Максим ещё посапывал, уткнувшись лицом в подушку. Суббота, мог себе позволить поспать. Она оделась в простые джинсы и свитер, взяла сумочку и вышла, тихо прикрыв за собой дверь.
Она поехала не в ближайшие магазины, а на другой конец города, в огромный, безликий торговый центр, где её точно никто не знал и не мог увидеть. Там было всё, что нужно для её плана. Через три часа, словно снабженец после рейда, она вернулась домой, сгибаясь под тяжестью нескольких огромных пакетов, которые звенели и шуршали загадочно.
Максим как раз пил кофе на кухне, уставившись в телефон.
— Ты чего так рано? — удивился он, поднимая на неё усталые глаза.
— За подарками съездила, — ответила Наталья ровным, будничным тоном, ставя пакеты на пол. — Для родни твоей матери.
Лицо Максима мгновенно прояснилось, на нём появилось выражение глубочайшего облегчения. Он даже улыбнулся.
— Вот и умница! Я же говорил, мы справимся. Ну, всё, теперь голова не болит.
Она ничего не ответила, взяла пакеты и прошла в гостиную. Там, на диване, она стала извлекать свою добычу: коробки разных размеров, свёртки, рулоны упаковочной бумаги. Максим заглянул, одобрительно окинул взглядом это богатство.
— Чего так много-то?
— Пятнадцать человек в списке, — напомнила она, не глядя на него. — Для каждого — подарок.
Он удовлетворённо кивнул, словно наблюдая за успешным выполнением боевой задачи, и удалился к компьютеру — разбираться с виртуальными врагами, что было куда проще, чем с реальными.
Наталья осталась одна. Она села на край дивана, обвела взглядом разложенное и… улыбнулась. Тихо, про себя. Такой улыбкой, какой не улыбалась давно. В уголках губ таилась твёрдая решимость и щепотка давно забытого азарта.
Следующие два дня она посвятила тщательной упаковке. Аккуратно, с бантиками, как и требовала свекровь. Каждый пакет, каждую коробку она превращала в яркий, праздничный артефакт. Максим, проходя мимо, пару раз останавливался и хлопал её по плечу: «Молодец, Нать. Как постаралась». Она лишь кивала, продолжая завязывать идеальный бант.
Двадцать восьмого декабря, как и положено, Алевтина Борисовна устраивала свой ежегодный предновогодний смотр войск — простите, семейное собрание. Вся многочисленная родня, человек двадцать, съезжалась в её трёхкомнатную крепость, чтобы поесть, выпить и с соблюдением строгого ритуала обменяться подарками.
Обычно Наталья с Максимом приезжали к самому концу, отсиживали положенный час и с облегчением уезжали. Но в этот раз свекровь позвонила с утра сама, голос был медовым и повелительным одновременно: «Максимка, милый, приезжайте пораньше, а? Подарки надо под ёлку красиво разложить, а я одна, знаешь, не справлюсь, закружилась».
Они приехали в три. Квартира уже гудела, как растревоженный улей. Воздух был густ от запаха жареной курицы, майонеза и духов «Красная Москва». Тётя Людмила, дородная и важная, восседала на диване, как трон. Племянница Кира, та самая умница, носилась по коридору с дикими воплями. Дядя Геннадий уже успел нагрузиться и травил в кухне похабные анекдоты, сопровождаемые громким хохотом мужской части семьи.
Алевтина Борисовна встретила их в дверях, сияющая в новом платье.
— А вот и наши! Подарки-то привезли? — сразу спросила она, едва кивнув Наталье.
Максим молча показал на четыре огромных, нарядных пакета.
— Всё здесь, мам.
— Наташа, разложи, деточка, под ёлкой, — не глядя на невестку, скомандовала свекровь. — Красиво, аккуратненько, чтобы каждый потом свой нашёл сразу.
Наталья молча взяла пакеты и прошла в зал. Ёлка, пушистая и безвкусно яркая, стояла в углу, осыпанная мишурой и гирляндами. Под ней уже лежало несколько коробок от других родственников. Она принялась за работу, методично расставляя свои творения. Каждый пакет, каждый свёрток был снабжён изящной биркой: «Людмиле», «Олегу», «Кире». Всё выглядело безупречно празднично.
К шести вечера, когда стол ломился от салатов и закусок, гости расселись. Алевтина Борисовна произнесла витиеватый тост о семейном единстве, все чокнулись. Началась самая важная часть — раздача даров. Свекровь, как церемониймейстер, торжественно объявляла имена и вручала родственникам нарядные коробки из-под ёлки.
Те принимали с благодарными улыбками и откладывали в сторону — открывать потом, «как принято». Но десятилетняя Кира, переполненная нетерпением, не выдержала. Схватив свой большой, красиво завёрнутый пакет, она начала яростно рвать бумагу прямо за столом.
— Кира, не тут, потом! — попыталась одёрнуть её мать, но Алевтина Борисовна снисходительно махнула рукой.
— Ой, ладно, пусть дитя радуется. Детям можно.
Все с умилением наблюдали, как девочка, предвкушая заветную куклу, сдирает упаковку. Наталья сидела напротив, медленно потягивая слишком сладкий компот. Максим о чём-то оживлённо беседовал с дядей Геннадием. Кира открыла коробку, заглянула внутрь и вдруг замолчала. Вся её оживлённость сдулась, как проколотый шарик. Она достала содержимое.
— Это что? — тихо спросила она.
Тётя Людмила, сидевшая рядом, прищурилась и фыркнула.
— Да вроде… губка для посуды. И перчатки резиновые. Большие.
Воцарилась неловкая, гулкая тишина. Все взгляды приклеились к девочке и к нелепым предметам на её коленях. Алевтина Борисовна нахмурилась, её брови поползли вниз.
— Какая ещё губка? Покажи сюда!
Кира молча протянула. Действительно: обычная, дешёвая, жёлтая кухонная губка размером с кирпич и пара ярко-жёлтых хозяйственных перчаток. К ним была прикреплена открытка, изящным почерком: «Кире. Пусть помогает маме по хозяйству. С любовью».
Свекровь побагровела.
— Это что за шутки такие?! Максим! — обернулась она к сыну. Он оторвался от разговора, уловив панику в её голосе. — Ты посмотри, что это?!
— Что случилось?
— Вот что случилось! — Алевтина Борисовна с силой швырнула губку на середину стола, где она приземлилась рядом с оливье. — Вместо куклы! Издевательство!
Тётя Людмила, охваченная внезапным предчувствием, уже лихорадочно разворачивала свой большой плоский свёрток. Она вскрикнула, когда достала содержимое. В коробке лежал самый обычный, дешёвый пластмассовый веник и совок. На них красовалась записка: «Людмиле. Чтобы дом чистотой всегда сиял».
Дядя Геннадий, заражённый всеобщим ажиотажем, с громким смехом вскрыл свою коробку в форме бутылки. Вместо заветного коньяка его взору предстала бутылка настойки боярышника и пачка самых дешёвых сигарет «ПРМ». Открытка вещала: «Геннадию. Не стоит привыкать к дорогому».
Гвалт нарастал, как снежный ком. Теперь уже все гости, забыв про приличия, начали лихорадочно разрывать упаковку. Олег извлёк из своей коробки мышеловку и пакет семечек. Другая тётя — мочалку и брусок хозяйственного мыла. Кто-то обнаружил носки с аккуратно вырезанной дыркой на пятке, кто-то — банку сгущёнки с истёкшим сроком годности. Крики возмущения, недоумения и дикого смеха смешались в оглушительный хор.
Алевтина Борисовна медленно поднялась из-за стола. Лицо её из багрового стало мертвенно-белым. В зале наступила тишина.
— Кто… это… сделал? — прошипела она, и каждый слог звучал, как удар хлыста.
Наталья допила последний глоток компота, поставила стакан на блюдце с лёгким, но отчётливым звоном. Все, как по команде, уставились на неё. Максим побледнел, глаза его стали круглыми от ужаса.
— Наташ… Ты чего? — выдавил он.
Она подняла глаза и посмотрела прямо на свекровь. Спокойно, без тени злости, почти отстранённо.
— Вы прислали мне список. Я выполнила. Подарки всем купила.
— Это не подарки! — закричала Алевтина Борисовна, задыхаясь от ярости. Её трясло. — Это… это оскорбление! Это правда, да?! Ты?!
Наталья встала. Она была на голову ниже свекрови, но в её позе была такая несгибаемая прямота, что казалось — она возвышается над всеми.
— А фотография вашей задницы вместо поздравления с днём рождения, — её голос прозвучал чисто и звонко, как льдинка, упавшая в стакан. — Это что? Знак внимания?
Максим вскочил и схватил её за руку выше локтя, сжимая так, что стало больно.
— Наташа, прекрати! Немедленно!
Она легко, но решительно высвободила руку, даже не взглянув на него.
— Три года, — сказала она, обводя взглядом замолкших, ошеломлённых родственников. — Три года я терплю хамство. Три года слушаю, какая я плохая жена, хозяйка, невестка. Ни одного доброго слова. На день рождения — фото жопы. А теперь — список на шестьдесят тысяч, как прислуге. Так вот вам ваши подарки. Ровно такие, каких вы все заслуживаете.
Алевтина Борисовна сделала резкий, неистовый шаг вперед. Её глаза пылали таким немыслимым гневом, что казалось, сейчас выскочат из орбит. Вся её холёная, важная осанка сломалась в животной ярости.
— Ты… Ты СМЕЕШЬ?! В МОЁМ ДОМЕ?! — её голос сорвался на визгливый крик, от которого у многих гостей вздрогнули плечи.
Наталья лишь слегка склонила голову, как будто принимая этот вопрос к сведению.
— В вашем доме, — тихо, но чётко подтвердила она. — Да. Всё здесь ваше. Вы здесь — главное. Всем полагается перед вами прогибаться. Но я — больше нет.
— ХВА-АТИТ! — свекровь замахнулась. Это было неосознанно, истерично: рука взметнулась в воздух, и было не ясно — собралась ли она ударить, или просто хотела смахнуть со стола эту невыносимую реальность. Но рука дрожала от бессилия.
Наталья не отпрянула. Не дрогнула и ресницей. Она смотрела прямо в эти горящие глаза, и в её взгляде была ледяная, непробиваемая твёрдость. Максим, побледневший как полотно, бросился между ними, растопырив руки, как мальчишка, пытающийся разнять дерущихся кошек.
— Мам! Наташа! Прекратите! Ради Бога!
— ВОН! — заорала Алевтина Борисовна, трясясь всем телом и указывая пальцем на дверь. Этот палец был направлен, как штык. — Вон из моего дома! Чтоб духу твоего здесь не было! Сию минуту!
— С огромным удовольствием, — парировала Наталья, и её спокойный голос резал слух после этого визга. Она плавно развернулась и пошла к выходу.
За её спиной комната взорвалась окончательно.
— Максим, ты СЛЫШИШЬ, что она творит?! Ты что, ослеп?! Ты разведись с ней! Немедленно! Я такую… такую невестку не потерплю! Никогда!
Наталья обернулась на пороге, уже взявшись за ручку. Максим стоял посреди комнаты, потерянный и раздавленный. Он напоминал мальчика, которого застали за шалостью. Свекровь вцепилась ему в рукав, тряся его и причитая на всё помещение. Родственники сидели как громом поражённые истуканы, уставившись кто в свою мышеловку, кто в банку сгущёнки.
— Макс, — позвала Наталья. Не громко. Просто, чтобы он услышал сквозь гам.
Он поднял на неё взгляд. Глаза его метались от неё к матери, снова к ней. В них читался немой, панический вопрос и страх — чудовищный страх перед необходимостью выбора.
— Ты… зачем? Зачем ты это сделала? — выдохнул он почти шёпотом, и в этом шёпоте была одна сплошная боль.
— Я устала быть тряпкой, — так же тихо ответила она. — Но так нельзя, да? Ведь это же «семья». Та самая семья, что три года вытирает об меня ноги.
Алевтина Борисовна взвыла пронзительно, как раненый зверь.
— Максимка! Слышишь?! Слышишь, что она про семью говорит?! Про меня! Я тебя родила, одна поднимала, на ноги ставила, а ЭТА… эта… смеет!
Максим замер. Его будто толкнули в грудь, и он потерял равновесие. И в эту секунду Наталья всё поняла. Поняла с ледяной, беспощадной ясностью. Он выберет. Сейчас или через месяц — неважно. Но выберет. Потому что мать — это святое, это фундамент, это незыблемая скала его мира. А жена… Жена — это приложение. Должное быть удобным, тихим, покладистым. И если приложение даёт сбой, его нужно переустановить или удалить.
— Понятно, — просто сказала она. И вышла, плотно закрыв за собой дверь. Щелчок замка прозвучал как точка.
Пока она спускалась по знакомой, заляпанной грязью лестнице, за спиной, сквозь бетонные перекрытия, доносился всё тот же какофонический гул. Алевтина Борисовна кричала не переставая, её голос, срывающийся на фальцет, прорезал стены. К нему присоединились другие голоса — возмущённые, праведные, полные ложного сочувствия. «Наглая!», «Как она могла!», «Бедный Максим, в какую историю вляпался!» Наталья шла, не ускоряя шаг, не оборачиваясь. Каждая ступенька вниз отдавалась в душе лёгкостью.
На улице ударил в лицо морозный, чистый воздух. Было тихо и пустынно. Снег под ногами скрипел по-новогоднему, звонко. Она достала телефон, вызвала такси и, пока ждала, набрала Максиму короткое сообщение: «Вещи заберу завтра. Не звони». Отправила и выключила звук.
Он не позвонил. Ни в тот вечер, когда, видимо, тушил пожар на пепелище своего семейного рая. Ни на следующий день. Он молчал три дня. Три странных, непривычно тихих дня. Наталья жила у подруги, ходила на работу в библиотеку, раскладывала книги по полкам, улыбалась читателям. Внутри, на удивление, было спокойно. Не пусто, не больно — а спокойно. Как будто с плеч скинули тяжеленный, впившийся в тело рюкзак, который она тащила, сгорбившись, все эти годы. Теперь она могла расправить плечи и дышать полной грудью.
Третьего января он всё-таки набрал. «Наташ, давай встретимся. Поговорим». Они встретились в безликом кафе у метро. Он выглядел измученным, постаревшим на несколько лет. Синие тени легли под глазами.
— Мама до сих пор в шоке, — начал он, не глядя на неё, крутя в пальцах бумажную салфетку. — Даже к врачу пришлось вызывать, давление. Родственники все обиделись. Тётя Людмила вообще с нами не разговаривает.
— И что? — спросила Наталья, отпивая латте.
— Как — «и что»? — он поднял на неё растерянный взгляд. — Наташ, надо исправлять. Ты извинишься перед мамой. Купим нормальные подарки, всё вернём, я уверен, всё уладится. Ну, была вспышка…
Она смотрела на этого человека — на его знакомые, но вдруг ставшие чужими черты — и думала: неужели он когда-то был тем, кого она любила? Тот человек куда-то исчез, растворился в долгом марафоне угождений.
— Нет, Максим. Я не буду извиняться.
— Будь разумной! Ну, сорвалась, с кем не бывает? Но это же семья! Надо идти на компромисс, на встречу!
— Я три года шла на компромиссы, — перебила она его, и голос её зазвучал металлически твёрдо. — И каждый раз этот компромисс был в твою пользу и в пользу твоей матери. Больше не буду.
Он сжал кулаки на столе, костяшки побелели.
— То есть… ты специально всё разрушаешь? Ты хочешь развалить всё?
— Это не я разрушила, — медленно проговорила она. — Это ты разрушил. Когда раз за разом выбирал маму вместо меня.
— Я никого не выбирал! — вспылил он.
— Выбрал. В ту самую секунду, когда не встал на мою защиту. Ни разу.
Он замолчал, сражённый этой простой, неоспоримой арифметикой. Потом устало, по-стариковски, провёл ладонью по лицу, от лба к подбородку.
— Что… что ты хочешь теперь? — спросил он обречённо.
Слово, которое она носила в себе все эти дни, вырвалось на свободу легко и естественно.
— Развод.
Оно повисло в воздухе между ними, окончательное, как приговор, как печать на документе. Максим кивнул, так и не подняв на неё глаз. Механически встал, накинул куртку.
— Ладно. Я… я юристу позвоню на неделе. Решим всё.
Он ушёл, сутулясь, и быстро растворился в толпе у входа. Наталья допила остывший, горьковатый кофе и посмотрела в огромное окно. За стеклом, в свете фонарей, кружил пушистый, неторопливый снег. Прохожие спешили по своим делам, смеялись, разговаривали по телефону. Жизнь, огромная и равнодушная, продолжала свой бег.
Её жизнь — тоже.
Бракоразводный процесс занял четыре месяца. Он прошёл удивительно буднично и безэмоционально. Ипотечную квартиру продали, долг перед банком поделили поровну. Ничего не делили, кроме долгов — это показалось ей горько символичным. Наталья сняла маленькую, но светлую однушку рядом с библиотекой, завела рыжую кошку из приюта, назвав её Маркизой просто за важный вид.
Максим, по слухам, дошедшим через общих знакомых, вернулся жить к матери. Алевтина Борисовна, как говорили, торжествовала: сын снова при ней, под крылом, где ему и положено быть. Родственники в конце концов простили тот дикий скандал. Но на каждом семейном празднике теперь с придыханием и злорадным азартом вспоминали «ту самую невестку-грымзу», возводя историю с подарками в ранг семейной легенды.
Однажды, уже следующей зимой, Наталья зашла в большой торговый центр за новой сумкой для ноутбука. Проходя мимо отдела с хозяйственными товарами, она почти столкнулась лоб в лоб с Алевтиной Борисовной. Та стояла у прилавка, внимательно разглядывая ассортимент кухонных губок.
Увидев Наталью, она замерла, и по её лицу мгновенно разлилась знакомая, густая краска негодования. Она даже сделала резкий, агрессивный шаг навстречу, губы уже сложились для новой тирады, глаза зажглись старым огнём.
Наталья просто посмотрела на неё. Спокойно. Безразлично. Будто на пустое место, на предмет интерьера, на случайного прохожего, не имеющего к её жизни ровно никакого отношения. И, не сказав ни слова, не изменив выражения лица, плавно обошла её и пошла дальше, по своим делам.
Алевтина Борисовна так и осталась стоять посреди прохода, с открытым от немого, невысказанного гнева ртом, судорожно сжимая в руке ту самую жёлтую губку для посуды. Без аудитории, без сына-заложника, без возможности устроить спектакль, её ярость повисла в воздухе бессильным, никем не замеченным облачком. А Наталья уже вышла на улицу, где падал чистый, новый снег, стирая все следы.