Через два часа изнурительной работы они пробились сквозь верхний слой. Дальше пошла арматура. В ход пошли болгарки, сноп искр полетел во все стороны. Запахло горелым металлом.
Я не вмешивался. Я ждал. Мне нужно было, чтобы они дошли до конца, чтобы они своими руками извлекли на свет то, что так тщательно прятали. Это было важно не для суда — это было важно для них. Чтобы в последние минуты своей власти они смотрели в пустые глазницы своих жертв.
Наконец, они вскрыли полость. Прохоров посветил внутрь мощным фонарем. Я не мог видеть, что там, но я видел их лица. Даже с такого расстояния было видно, как они изменились. Лицо Прохорова, всегда непроницаемое, исказила гримаса омерзения. Один из боевиков отвернулся, и его стошнило. Щукин замер, глядя в дыру в бетоне, и, казалось, постарел на десять лет.
Они начали доставать. Свертки. Черные пластиковые мешки, сросшиеся за несколько лет в одно целое со своим содержимым. Их было три. Три человека, которые когда-то тоже мешали Щукину: эколог, боровшийся против свалки на месте парка; чиновник, отказавшийся подписать нужные бумаги; конкурент, не захотевший продавать свой бизнес. Я знал их истории. Алена рассказывала мне. Теперь я видел финал этих историй.
Они вытащили мешки наверх и положили их на землю. Воздух наполнился тошнотворным, сладковатым запахом тления. Щукин отшатнулся, прикрывая рот рукой. Зверь, который так легко отдавал приказы на убийство, оказался не готов к встрече с результатом своей работы.
В этот момент я нанес следующий удар. Не физический. Психологический. Я взломал систему оповещения стройплощадки. По всему периметру, из десятков динамиков, которые должны были предупреждать о пожаре или другой опасности, раздался голос. Чистый, звонкий, детский голос. Он произнес всего одну фразу, которую я заранее записал с помощью синтезатора речи:
— Папа, мне здесь холодно.
Они замерли. Грохот генератора казался единственным звуком в оглохшем мире. Фраза повисла в воздухе, отражаясь от бетонных стен.
— Что это? — прошептал Щукин, дико оглядываясь.
— Помехи. Радио, — неуверенно пробормотал Прохоров, но сам не верил своим словам.
А потом из динамиков полилась музыка. Тихая, меланхоличная мелодия — колыбельная. Та самая, которую Алена напевала мне, когда я не мог уснуть. Я нашел ее старую запись в нашем домашнем архиве. Для них это была просто музыка. Для меня — реквием по ним и салют в честь нее.
Эффект был сокрушительным. Их нервы, и без того натянутые до предела, лопнули. Один из боевиков, самый молодой, с криком «Да пошло оно все!» бросил лом и побежал прочь, в темноту. Он не добежал. Он угодил в одну из тех ям, которые я приметил днем. Глухой удар, короткий вскрик — и тишина.
Остальные двое переглянулись. В их глазах был уже не страх, а ужас. Иррациональный, первобытный. Они были в ловушке, в склепе, где оживали призраки.
— Стоять! — заорал Прохоров, выхватывая пистолет.
Но было поздно. Второй боевик, развернувшись, ударил его мешком с цементом, стоявшим рядом. Прохоров упал. Боевик не глядя выстрелил в темноту в сторону динамиков, а потом бросился бежать в противоположном направлении, к главному выходу. Он тоже не ушел далеко. Я активировал еще один свой сюрприз. Дистанционно я включил систему пожаротушения в том секторе. С потолка обрушились тонны воды. В перемешку с цементной пылью она мгновенно превратилась в липкую, вязкую жижу. Боевик подскользнулся, упал, попытался встать, но его ноги увязли в бетонном растворе.
Внизу в котловане остались трое: Щукин, оглушенный Прохоров, пытавшийся подняться на ноги, и последний, самый верный телохранитель. А над ними звучала колыбельная моей жены.
Телохранитель посмотрел на Щукина, потом на черные мешки на земле, потом на своего раненого шефа Прохорова. Он принимал решение. Он был солдатом, но он не подписывался на войну с призраками. Он медленно поднял руки вверх, показывая, что он не играет в эти игры. Затем развернулся и пошел прочь, не бегом, а медленным тяжелым шагом.
Прохоров, опершись о стену, поднялся. В его руке был пистолет. Он посмотрел на своего босса. В его взгляде не было больше ни страха, ни преданности. Только холодная, выжженная ненависть. Он понял, что Щукин привел его сюда не как партнера, а как сообщника, которого потом можно будет убрать как ненужного свидетеля.
— Ты! — прохрипел Прохоров, направляя пистолет на Щукина. — Ты втянул меня в это.
— Убери пушку, Игнат! — пролепетал Щукин, пятясь назад. — Мы выберемся. Я все улажу. Я заплачу.
— Ты не заплатишь, — усмехнулся Прохоров. — Платить буду я, своей жизнью, за твои грехи.
Я прекратил трансляцию музыки. В наступившей тишине их голоса были слышны отчетливо. Кукловод ушел со сцены. Теперь куклы должны были доиграть свой последний акт сами.
Прохоров взвел курок. Щукин, визжа от ужаса, споткнулся об один из мешков и упал на спину прямо рядом с останками своей жертвы.
В этот самый момент по периметру стройплощадки ударили десятки лучей прожекторов. Со всех сторон раздался вой сирен и крики:
— Работает СОБР! Всем оставаться на местах! Оружие на землю!
Я сделал последний звонок десять минут назад. Не в полицию, а напрямую к командиру областного отряда специального назначения. Человеку, с которым мы когда-то прошли одну из войн. Я не назвал своего имени. Я просто сказал ему, где и когда он сможет взять живьем главного бандита города и всю его верхушку. И он мне поверил.
Прохоров и Щукин замерли, ослепленные светом. Они были в центре идеально освещенной ловушки. Десятки бойцов в тяжелой броне спускались в котлован, окружая их. Это был конец. Финал.
Я закрыл ноутбук. Моя работа была сделана. Я записал все — от первого удара отбойного молотка до момента, как на их запястьях защелкнулись наручники. Это видео станет главным доказательством в суде, доказательством, от которого они никогда не отобьются.
Я собрал свои вещи и начал спускаться по темной лестнице. Я не чувствовал ни радости, ни триумфа, только бесконечную, всепоглощающую усталость. Я отомстил за Алену, я очистил город, но ее это не вернет.
Я вышел из здания и растворился в ночной темноте за несколько минут до того, как первые патрульные машины начали оцеплять район. Моя война закончилась. Оставался только один, последний урок — лично для Щукина. Он не должен был сесть в тюрьму, не узнав, кто и как разрушил его мир. Он должен был посмотреть в глаза своей настоящей гибели. И этой гибелью был не СОБР и не прокурор. Этой гибелью был тихий пенсионер-лексикограф, чью жену он никогда не должен был трогать.
Новость о событиях на стройплощадке «Кристалла» обрушилась на город утром, как удар взрывной волны. Сначала в виде слухов, передаваемых шепотом, потом в виде коротких, лишенных деталей сводок по местному телевидению: «В ходе спецоперации задержан известный предприниматель Глеб Щукин и ряд его подчиненных. Возбуждено уголовное дело по особо тяжкой статье. Ведутся следственные действия».
Но город знал, город чувствовал. Это было не просто задержание. Это было землетрясение, которое разрушило саму основу их привычного мира. Империя страха, которую Щукин строил два десятилетия, рухнула за одну ночь.
Началась паника среди тех, кто был с ним связан. Я сидел в своей лаборатории, которая теперь превратилась в командный центр по наблюдению за агонией системы, и смотрел, как они суетятся, словно крысы на тонущем корабле.
Капитан Сычев, следователь с лицом филина, был арестован прямо в своем кабинете. Он пытался уничтожить улики — ту самую папку с делом Алены и жесткий диск с записями, которые могли бы его скомпрометировать. Но бойцы из Москвы не стучали в двери — они их выносили. Я видел его лицо, когда его в наручниках вели по коридору мимо его ошеломленных коллег. В его глазах был не страх, а тупое, животное недоумение. Он до последнего не верил, что его хозяин может пасть.
Вслед за ним посыпались остальные: заместитель мэра, начальник земельного комитета, судья, выносивший нужные Щукину решения. Мой второй информационный пакет, который я отправил в Следственный комитет вместе с координатами стройплощадки, сработал как кассетная бомба. Он был наполнен неопровержимыми доказательствами: записи разговоров, сканы документов, номера офшорных счетов. Я годами собирал эту информацию — сначала просто по старой привычке аналитика, потом помогая Алене. Теперь этот архив стал приговором для целого городского спрута.
Город замер в ожидании. Люди боялись выходить на улицы, но в то же время в воздухе появилось что-то новое. Ощущение свободы. Запах озона после грозы.
Щукин и Прохоров содержались в следственном изоляторе областного управления ФСБ. Их изолировали друг от друга и от внешнего мира. Я, используя свои старые каналы, сумел получить доступ к отчетам о первых допросах. Прохоров, как и подобает профессионалу, молчал или говорил только то, что нельзя было опровергнуть. Он был солдатом и знал правила игры. А вот Щукин сломался. Он кричал, угрожал, взывал к своим мифическим покровителям в Москве. А когда понял, что покровителей больше нет, начал все отрицать. Он ничего не знал, его подставили. Это все Прохоров. А трупы... Трупы ему подбросили конкуренты. Он не понимал, почему ему никто не верит. В его мире все решали деньги и связи. Он впервые столкнулся с системой, для которой он был просто объектом разработки. Он был раздавлен, но он до сих пор не понимал главного — кто дирижировал этим оркестром. В его сознании виновным был кто угодно — Прохоров, конкуренты, федералы, — но только не тихий старик, которому он самодовольно советовал заниматься книжками. И это было моим главным козырем, моим последним аккордом.
Пора было готовиться к выходу. Моя миссия здесь была почти завершена. Я начал методично уничтожать свою лабораторию. Жесткие диски прошли тройной цикл стирания, а затем были физически уничтожены молотком. Микросхемы и платы я растворил в кислоте. Ноутбук, мой верный боевой товарищ, я сжег в старой бочке на заднем дворе. Я стирал себя, свое прошлое, свое имя. Это было похоже на похороны. Я хоронил не только кукловода, но и Вячеслава Полозова.
Я ходил по нашему дому и прощался. Прощался с креслом Алены, с ее книгами, с запахом ее духов, который уже почти выветрился. Я собрал маленький рюкзак: смена одежды, немного наличных, документы на чужое имя, которые я подготовил много лет назад на всякий случай. И одна единственная фотография — та, где мы с Аленой стоим на берегу моря. Молодые, счастливые, и кажется, что впереди целая вечность. Я положил ее во внутренний карман. Теперь у меня не было ничего, кроме этого снимка и памяти.
Вечером следующего дня я был готов. Мне нужно было попасть в СИЗО. Невозможно? Для обычного человека — да. Но я знал, как работают такие системы. Я знал их уязвимости. У каждого Цербера есть своя цена. Я нашел ее.
Через цепочку посредников я вышел на одного из адвокатов, работавших с ФСБ, человека жадного и нечистоплотного. Я передал ему флешку. На ней была запись, где он обсуждал со своим клиентом детали взятки следователю. И предложил выбор: либо эта запись завтра ляжет на стол прокурору, либо он проведет меня в СИЗО на пять минут под видом своего помощника. Он выбрал второе.
На следующий день, одетый в строгий, но дешевый костюм с портфелем в руках и фальшивым удостоверением помощника адвоката в кармане, я вошел в цитадель правосудия. Сердце билось ровно. Я не волновался. Я шел на свою последнюю встречу.
Мы прошли через несколько постов охраны, через гулкие коридоры, пахнущие железом и безысходностью. Наконец, нас привели в маленькую комнату для допросов. Стол, два стула, тусклая лампа под потолком.
— Ждите здесь, — сказал конвоир. — Сейчас приведем.
Адвокат нервно теребил свой галстук.
— Пять минут, как договаривались, — прошипел он. — И потом, я вас не знаю.
Я молча кивнул. Дверь открылась. В комнату ввели Щукина. Я не сразу его узнал. Без своего итальянского костюма, без дорогих часов, в серой тюремной робе он выглядел жалко. Постаревший, осунувшийся, с потухшим взглядом. Он бросил на меня и адвоката злобный, затравленный взгляд.
— Кто это еще? — прохрипел он, кивая на меня.
— Мой помощник, — быстро сказал адвокат. — Он просто посидит, бумаги оформит.
Щукин махнул рукой — ему было все равно. Он сел на стул напротив. Я смотрел на него, на человека, который отнял у меня все. И я не чувствовал ничего. Ни ненависти, ни злорадства, только холодную пустоту.
Адвокат начал говорить какие-то юридические формальности, но Щукин его не слушал. Он смотрел в стену. Я ждал, пока адвокат выйдет на минуту за документами. Это был наш условный знак. Дверь за ним закрылась. Мы остались вдвоем.
— Воды, — бросил Щукин, не глядя на меня.
Он все еще думал, что может приказывать. Я молчал. Он поднял на меня раздраженный взгляд. И замер. Он смотрел на меня, и в его глазах медленно, очень медленно зарождалось узнавание. Он вспоминал: лексикограф, пенсионер, муж той активистки.
— Ты... — прошептал он.
Его лицо стало белым, как бумага. Он начал понимать. Но он понимал еще не все. Он думал, это месть. Он не знал, что это был урок.
Тишина в комнате для допросов стала плотной, осязаемой. Она давила, впитывая в себя остатки воздуха. Щукин смотрел на меня, и его мир, уже треснувший и накренившийся, начал рассыпаться в пыль. В его глазах отражался не страх перед тюремным сроком. Это был первобытный ужас человека, встретившего призрака. Он видел перед собой не помощника адвоката, не старика-книгочея. Он видел архитектора своего апокалипсиса.
— Ты... как? — Его голос был едва слышен, губы не слушались, превращая слова в невнятное бормотание. — Как ты это сделал?
Я медленно снял очки, которые были частью моего маскарада, и протер их платком. Движение было неспешным, академическим. Движение того самого лексикографа, которого он списал со счетов.
— Вы совершили ошибку, Глеб Сергеевич, — сказал я ровным, спокойным голосом, тем самым, которым я когда-то читал лекции студентам. — Роковую ошибку. Вы решили, что мир состоит только из хищников и жертв, а про пастухов забыли.
Он не понял. Его мозг, привыкший мыслить категориями денег, силы и власти, не мог обработать эту информацию.
— Шепот в стенах, — продолжил я, наблюдая, как меняется его лицо. — Тени на камерах. Это не призраки старого кладбища. Это был генератор инфразвука и программный код, который внедрял в видеопоток визуальные артефакты. Я установил его за пять минут под видом работника телекома.
Глаза Щукина расширились. Он начал понимать.
— Запись. Разговор Прохорова и Лазарева, — прошептал он.
— Дипфейк. Нейросеть, обученная на образцах их голосов, которые они любезно предоставили девушке-социологу из несуществующего агентства. А финансовые документы, доказывающие их сговор... Их создавал не Лазарев. Их создавал я, идеально вписав в вашу бухгалтерию. Прохоров нашел именно то, что я хотел, чтобы он нашел.
Он вцепился пальцами в край стола. Костяшки побелели. Он качал головой, отказываясь верить.
— Невозможно. Один человек...
— Один человек, которого вы лишили всего, способен на многое.
Я не давал ему передышки, методично, шаг за шагом разрушая его реальность.
— Экспертное заключение по фундаменту «Кристалла»? Полная подделка. От логотипа несуществующей фирмы до данных о составе грунта. Но выглядело убедительно. Не так ли? Достаточно убедительно, чтобы заставить вас паниковать и полезть в собственный склеп. Прямо под объективы моих камер, которые ваши люди якобы отключили.
Я сделал паузу, давая ему осознать услышанное. Он был не просто побежден — он был унижен. Его переиграли. Его, великого комбинатора, развели как последнего мальчишку. И сделал это тот, кого он считал ничтожеством. Вся его жизнь, вся его философия, построенная на праве сильного, рухнула. Сила оказалась не в деньгах и не в автоматах. Сила оказалась в знании.
— Зачем? — выдохнул он. Это был последний вопрос, который еще имел для него значение. — Зачем так сложно? Мог просто убить меня.
— Смерть — это избавление, Глеб Сергеевич. А вы не заслужили избавления. — Я посмотрел ему прямо в глаза, взглядом, от которого он инстинктивно вжался в стул. — Вы должны были пройти через все то, через что вы заставляли проходить других: через страх, через паранойю, через предательство. Вы должны были своими руками разрушить все, что построили. Вы должны были потерять не жизнь, а смысл жизни. Я не убивал вас. Я просто показал вам зеркало, и то, что вы в нем увидели, уничтожило вас.
Он молчал. Он просто смотрел на меня, и в его пустых глазах я видел руины. Руины человека, который считал себя богом, а оказался всего лишь марионеткой в чужом спектакле.
Дверь открылась. Вошел адвокат.
— Время вышло, — сказал он, бросив на меня испуганный взгляд.
Я встал, надел очки, снова превратился в безликого клерка.
— Это было за Алену, — сказал я напоследок, так тихо, чтобы слышал только он. — Не за то, что вы ее убили, а за то, что вы посмели позвонить мне после этого.
Я развернулся и пошел к выходу. Я не оглядывался. В этом не было нужды. Я знал, что оставил за спиной. Не человека, а лишь оболочку, из которой вынули душу.
Когда я вышел из здания СИЗО на улицу, мир показался мне оглушительно громким и ярким. Светило холодное осеннее солнце. Люди спешили по своим делам. Жизнь продолжалась. Я шел по улице, не разбирая дороги. Я не чувствовал себя победителем. Я не чувствовал вообще ничего. Только опустошение. Будто из меня тоже вынули что-то важное.
Война закончилась. Враг был повержен. Но мир не стал прежним. И я в нем тоже.
Я дошел до вокзала. Купил билет на первую же электричку, уходящую на восток. В никуда. Я сел у окна и смотрел на пробегающий мимо город. На Янтарные Холмы, которые виднелись на горизонте. Я сделал то, что должен был. Я восстановил справедливость, как я ее понимал. Я поставил точку в истории Глеба Щукина. Но в моей собственной истории это было многоточие. Впереди была неизвестность. Новая жизнь, в которой не было ни Алены, ни Вячеслава Полозова. Только безымянный человек с рюкзаком за плечами и фотографией у сердца.
Электричка тронулась, унося меня прочь от руин моей прошлой жизни. Урок был окончен. Для всех.
Прошло больше года. Зима сменилась весной, весна — летом. Жизнь, как вода, заполняла пустоты, оставшиеся после крушения империи Щукина. Город, Янтарные Холмы, медленно приходил в себя. Недостроенный небоскреб «Кристалл» так и стоял черным скелетом на горизонте, обнесенный высоким забором. Он стал мрачным памятником эпохе, которая закончилась.
Суд над Щукиным и его подельниками был закрытым, но его итоги обсуждал весь город. Пожизненное заключение для него, огромные сроки для Прохорова и остальных. Видеозапись, сделанная мной на стройплощадке, не оставила им ни единого шанса. Газета, где работала Вероника, стала самым влиятельным изданием в регионе. Она провела еще несколько громких расследований, окончательно вычистив город от остатков спрута. Она сделала то, что не успела Алена. Ее дело жило. Иногда в своих статьях она упоминала таинственного информатора, благодаря которому все это стало возможным. Но никто так и не узнал, кем он был. Легенда о кукловоде так и осталась легендой.
Человек по имени Вячеслав Полозов официально числился пропавшим без вести. Его квартира была опечатана, а потом продана с торгов. Его книги и рукописи осели в каком-то архиве. Он исчез, стертый из реальности, как ненужный черновик. Но он не умер.
Далеко на севере, в маленьком городке, затерянном среди лесов и озер, в читальном зале областного архива работал новый сотрудник. Тихий, седовласый мужчина с фамилией Соколов. Он разбирал старые метрические книги, дышал пылью веков и находил в этом странное, горькое умиротворение. Он ни с кем не сближался, говорил мало, а после работы всегда шел гулять в старый парк на берегу реки. Он научился жить заново, жить в мире, где больше не было войны, где не нужно было лгать, планировать, просчитывать, где самым сложным было разобрать витиеватый почерк священника из девятнадцатого века.
Боль не ушла. Она просто стала частью его, как шрам на сердце. Каждую ночь перед сном он доставал из тайника единственную фотографию. Смотрел в улыбающиеся глаза Алены и молча разговаривал с ней, рассказывал ей о своем дне, о погоде, о смешной ошибке в старом документе. Она была его единственным собеседником, его якорем в этом новом, тихом мире.
Однажды, разбирая подшивку старых газет, он наткнулся на заметку из своего родного города. Там говорилось, что на месте заброшенной стройки «Кристалл» решено разбить новый парк и присвоить ему имя Алены Полозовой.
Он долго смотрел на эти строчки. Слез не было. Он не умел плакать. Но в груди что-то дрогнуло, потеплело впервые за долгое время. Он аккуратно вырезал заметку и спрятал ее вместе с фотографией. Ее не забыли. Ее жертва не была напрасной. Значит, и его война не была напрасной.
Он закрыл тяжелую архивную папку. Рабочий день был окончен. Он вышел на улицу. Шел тихий снег, первый в этом году. Он ложился на землю, укрывая ее белым чистым покрывалом. Вячеслав Соколов поднял лицо к небу и подставил его под холодные снежинки. Он был один. Он был свободен. И он был спокоен. Урок был окончательно усвоен.