Вера Павловна Смирнова была женщиной «удобной». Это определение она дала себе сама, мельком взглянув на свое отражение в зеркале прихожей, когда натягивала старые растянутые треники. В её жизни не было места для «хочу», было только бесконечное, как товарный состав, «надо». Надо сварить кашу Тёмке без комочков, надо протереть пыль на шкафах, куда никто, кроме неё, не заглядывает, надо напомнить зятю Игорю про техосмотр, а дочери Лене — про запись к стоматологу.
Утро началось как обычно — в 6:15. Пока квартира спала, Вера уже была на посту. Кухня — её капитанский мостик, хотя она чувствовала себя скорее кочегаром в машинном отделении. Запах свежесваренного кофе смешивался с ароматом пригорающей запеканки.
— Мам, а где мой синий пиджак? — голос Лены из спальни прозвучал как выстрел стартового пистолета. — У меня сегодня встреча с инвесторами, ты же знаешь! Я просила его отпарить!
Вера Павловна вздохнула. Она отпарила его вчера в одиннадцать вечера, когда семья смотрела сериал в гостиной. Она помнила каждое волокно на этом пиджаке.
— Он в шкафу, Леночка. На третьей полке слева, за твоими шелковыми блузками. Я его еще в чехол убрала, чтобы не запылился.
— Ба-а-а! — это уже Тёмка, лохматый и заспанный, ввалился в кухню. — У меня кроссовки для физры грязные! Ты же говорила, что постираешь!
Вера Павловна замерла с ложкой в руке. Постираешь. Ну конечно. Она вчера загрузила три партии белья, но кроссовки… кроссовки она просто не успела. Или забыла? Память в последнее время начала давать сбои, как старый компьютер, перегруженный лишними файлами.
— Сейчас почищу, Тёмочка. Садись ешь кашу, — она быстро схватила щетку.
В груди поднялась знакомая волна глухого раздражения, которую она привычно задавила. «Это же дети, это семья, — твердила она себе. — Кто, если не я?». Но внутри все чаще раздавался тонкий, противный голосок: «А кто — ты? Где заканчивается бабушка и начинается Вера?».
Днем, когда квартира наконец опустела, Вера Павловна села на табурет посреди кухни. В раковине громоздилась гора посуды — немой укор её «лени». Внезапно её взгляд упал на старый буклет, который она вытащила из почтового ящика неделю назад. «Сочи. Море. Свобода». Картинка была яркой, почти кричащей: лазурная вода, пальмы и женщина в шляпе, сидящая спиной к камере. Она была одна.
Вера Павловна открыла ноутбук. Руки дрожали. В ней вдруг проснулась та самая Верочка, которая когда-то, тридцать лет назад, мечтала стать художницей, а не заведующей складом домашнего уюта. Она зашла на сайт авиакомпании. Палец завис над кнопкой «Оплатить». Цена кусалась — это была почти вся её заначка, отложенная на новый холодильник (старый начал подозрительно рычать).
— К черту холодильник, — прошептала она. — Пусть рычит.
Щелчок мыши. Сердце ухнуло в район желудка. Она купила билет. На две недели. В один конец... ну, технически с обратной датой, но внутри неё что-то оборвалось навсегда.
Вечером ужин проходил в обычном режиме. Игорь, зять, увлеченно рассказывал о курсе акций, периодически причмокивая. Лена жаловалась на начальницу. Тёмка ковырял вилкой котлету. Никто не замечал, что Вера Павловна молчит уже двадцать минут. Она была для них как фоновая музыка в супермаркете — приятная, привычная, незаметная.
— Я уезжаю в субботу, — сказала она.
Звук её голоса был негромким, но в нем было что-то такое, от чего Игорь подавился чаем, а Лена замерла с поднятой вилкой.
— Куда уезжаешь? На дачу? — Лена нахмурилась. — Мам, мы же договаривались, что на дачу мы все вместе в конце месяца. Там надо теплицу чинить, Игорь обещал помочь, а ты…
— В Сочи. Я купила билет. На самолет, — Вера Павловна выложила на стол распечатку, как козырный туз в карточной игре.
Игорь вытер губы салфеткой и внимательно посмотрел на бумажку, будто проверял её на подлинность.
— Вера Павловна, вы шутите? Какое Сочи? Сейчас октябрь, там бархатный сезон, цены ломовые. И вообще, как вы себе это представляете? У нас через неделю отчетность, Тёмку на карате возить некому, у Лены зубы… Кто будет дома-то?
— Вы будете, — Вера впервые за много лет посмотрела зятю прямо в глаза. — Ты, Игорь, умеешь водить машину, значит, до секции сына довезти сможешь. Лена — взрослая женщина, она знает, где лежит еда и как включается стиральная машина.
— Мама, ты серьезно? — голос Лены задрожал от обиды. — Ты просто берешь и бросаешь нас? А если что-то случится? А если Тёма заболеет? Ты же знаешь, я с его ангинами с ума схожу! Это… это безответственно!
— Безответственно по отношению к кому, Лена? К вам? Или к себе? — Вера чувствовала, как внутри нее растет какая-то странная, холодная сила. — Я тридцать лет была ответственной. Когда ты родилась, когда отец твой ушел, когда Тёмка появился. Я не была в отпуске семь лет. Мой последний «отпуск» — это когда я в больнице с аппендицитом лежала, потому что там мне хотя бы есть приносили в палату.
— Ну, началось, — Игорь закатил глаза. — Драматизация пошла. Вера Павловна, ну какой отдых в одиночку? Женщина в вашем возрасте… это же просто странно. Соседи спросят: «Где ваша мама?», а мы что? «Она в Сочи на пляже загорает, пока мы тут в грязи тонем?».
— Вот именно это и скажите, Игорь. Что я загораю.
Лена вскочила из-за стола, её лицо пошло красными пятнами.
— Это эгоизм! Чистейший, рафинированный эгоизм! Ты всегда говорила, что семья — это главное. А теперь ты просто… предаешь нас ради какого-то моря? Да ты там и трех дней не выдержишь, будешь нам звонить и спрашивать, как мы тут!
— Может быть, — спокойно ответила Вера. — Но я хочу проверить это на практике.
Она встала и начала убирать тарелки. Руки действовали на автомате.
— Оставь! — крикнула Лена. — Если ты такая независимая, то и тарелки наши не трогай! Сами помоем!
— Вот и отлично, — улыбнулась Вера. — Начните тренироваться прямо сейчас.
Она ушла в свою комнату и закрыла дверь. За стеной сразу зашушукались. Она слышала резкий голос Игоря: «Да это у неё возрастной кризис, перебесится». Слышала всхлипы Лены: «Она нас просто не любит, понимаешь? Если бы любила, не уехала бы».
Вера достала с антресолей чемодан. Он был старым, с отбитым углом. Она начала собирать вещи. Немногочисленные наряды, которые она покупала «на выход», но так ни разу и не надела. Легкий шарф. Купальник, который она купила три года назад и прятала в глубине шкафа, стыдясь собственного желания искупаться.
В дверь тихо поскреблись. Вошел Тёмка. Он выглядел растерянным.
— Ба, ты правда уедешь? А кто мне будет сказки на ночь читать про роботов? Мама не умеет, она сразу засыпает.
Вера притянула внука к себе. Сердце предательски заныло.
— Ты уже большой, Тёмочка. Давай договоримся: ты будешь читать их сам, а мне по видеосвязи пересказывать? Я буду твоим самым внимательным слушателем.
— А мама говорит, что ты на нас обиделась.
— Нет, родной. Я на вас не обиделась. Я просто хочу вспомнить, как это — когда ты никому ничего не должен, кроме самой себя.
Когда Тёмка ушел, Вера села на кровать. В окно светил бледный фонарь. Впервые за долгие годы в её комнате было тихо. Не работал телевизор, не гудел фен дочери, не гремели игрушки. В этой тишине она услышала свое собственное дыхание. Оно было неровным, прерывистым, но это было её дыхание.
Она выключила свет. Завтра будет тяжелый день: сборы, новые упреки, попытки Лены разжалобить её «плохим самочувствием». Но билет лежал в паспорте на тумбочке, и этот маленький клочок бумаги был для неё важнее, чем все гарантии стабильности в мире. Она закрыла глаза и впервые за долгое время уснула без снотворного. Ей снился шум прибоя, который перекрывал даже самый громкий крик о немытой посуде.
Субботнее утро выдалось серым и липким от мелкой измороси, словно сама погода в Москве пыталась удержать Веру Павловну дома. В квартире стояла атмосфера, напоминающая поминки по живому человеку. Лена демонстративно гремела кастрюлями на кухне, сжигая яичницу, а Игорь, не здороваясь, прошел в ванную, всем своим видом показывая, что в доме поселилось великое горе.
Вера Павловна застегнула молнию чемодана. Этот звук — резкий, скрежещущий — показался ей сигналом к началу новой эры. Она надела светлый плащ, повязала на шею яркий платок и вышла в коридор.
— Я вызвала такси, — сказала она в пустоту квартиры.
Лена вышла из кухни, вытирая руки о передник — тот самый, который Вера купила себе, но так и не решилась носить, потому что он был «слишком нарядным для жарки котлет».
— Мам, последний раз спрашиваю: ты серьезно? — голос дочери дрожал от плохо скрываемой ярости. — У Игоря завтра важный ужин с партнерами, я хотела, чтобы ты присмотрела за Тёмой, мы планировали пойти вместе. Ты понимаешь, что подрываешь его карьеру?
— Карьера Игоря не развалится от того, что он один вечер проведет с собственным сыном, — Вера Павловна взялась за ручку чемодана. — Прощайте. Я буду на связи.
Аэропорт встретил её гулом, который обычно пугал Веру, но сегодня он казался ей музыкой. Она смотрела на табло вылетов и видела не просто названия городов, а открытые двери. Сочи. Адлер. Рейс 1124.
Когда самолет взмыл над облаками, пронзая серую пелену и вырываясь к ослепительному солнцу, Вера Павловна невольно вскрикнула. Соседка по креслу, молодая девушка в наушниках, понимающе улыбнулась.
— Первый раз летите?
— В первый раз за пятнадцать лет, — ответила Вера, чувствуя, как у неё закладывает уши от восторга и страха. — И в первый раз — куда я сама захотела.
Сочи встретил её так, как встречает старый любовник: жарко, влажно и с легким ароматом приключений. Воздух здесь был таким густым, что его хотелось есть ложкой. Вера доехала на автобусе до небольшого гостевого дома в частном секторе Адлера. Это был старый трехэтажный дом, увитый плющом и виноградом, с террасами, выходящими на железную дорогу и море.
Хозяйка, Роза Георгиевна, женщина с копной седых кудрей и золотыми зубами, встретила её на крыльце.
— Смирнова? Вера? Проходи, дорогая. Номер на третьем этаже. Вид — закачаешься. Если поезда будут шуметь — не жалуйся, это звук денег, которые мимо пролетают.
Комната была аскетичной: кровать с тугой сеткой, шкаф, пахнущий лавандой, и крошечный балкон. Но когда Вера вышла на этот балкон и увидела синюю полоску горизонта, она разрыдалась. Это были не те горькие слезы, которыми она плакала на кухне от обиды. Это были слезы облегчения — так плачет земля после долгой засухи.
Она переоделась. Вытащила тот самый сарафан — изумрудный, с открытыми плечами. Посмотрела на свои руки: кожа бледная, вены вздуты от тяжелых сумок. «Ничего, — подумала она. — Солнце всё исправит».
На набережной было многолюдно. Вера шла медленно, впитывая звуки: крики чаек, шум прибоя, музыку из кафе, запах жареной рыбы и чебуреков. Она чувствовала себя инопланетянином, который наконец-то вернулся на родную планету.
Она села на гальку у самой воды. Море дышало ей в лицо. Она достала телефон, чтобы сделать фото, и увидела 42 пропущенных вызова и лавину сообщений.
«Мама! Где соль? Почему в солонке сахар?»
«Вера Павловна, Тёма разлил гуашь на ковер в гостиной. Чем выводить?»
«Мам, я не могу найти свою медицинскую карту, завтра идти к врачу!»
Вера почувствовала, как привычное чувство вины пытается схватить её за горло. Она уже представила, как Лена мечется по квартире, как Игорь ворчит на пятно, как Тёма плачет. Но потом она посмотрела на волну, которая с грохотом разбилась о камни, превратившись в белую пену. Море было сильнее её чувства вины. Оно было вечным, а пятно на ковре — временным.
Она выключила телефон. Прямо совсем. Черный экран отразил её лицо — испуганное, но решительное.
— Роза! — крикнула она вечером, когда вернулась в дом. — У вас есть вино?
— У меня есть такое вино, Верочка, от которого даже камни начинают петь «Сулико», — Роза выставила на стол запотевший графин. — Садись. Рассказывай. От кого бежим?
Они просидели на террасе до полуночи. Вера рассказывала про Лену, про Игоря, про то, как она стала невидимой в собственном доме. Роза слушала, мерно кивая, и подливала рубиновую жидкость в стаканы.
— Знаешь, в чем твоя беда, Вера? — сказала Роза, щурясь на огни проходящего поезда. — Ты приучила их, что ты — это функция. Как микроволновка. Когда она работает — никто не замечает. Когда ломается — все злятся. Ты не человек для них, ты — сервис. А сервис не должен ездить в Сочи.
— Но они же пропадут без меня, — прошептала Вера, хмелея от вина и морского воздуха.
— Не пропадут. Либо научатся варить пельмени, либо зарастут грязью. Это их выбор. Твоя задача сейчас — вспомнить, какой вкус у этой жизни. Ты когда в последний раз ела что-то вкусное просто потому, что тебе хотелось, а не потому, что это полезно для внука?
Вера задумалась.
— Наверное… когда Лена была маленькой. Мы покупали мороженое в бумажных стаканчиках и ели его в парке.
— Вот и иди завтра и купи себе три стаканчика. Один. Без никого.
Ночью Вере не спалось. Тишина была непривычной. Не было сопения зятя за стенкой, не было ночных набегов Тёмки за водой. Был только шум моря, похожий на дыхание огромного зверя. Она вышла на балкон. Внизу, в саду, стрекотали цикады.
Внезапно внизу хлопнула калитка. Вера присмотрелась. У входа стоял мужчина. Высокий, в светлом пиджаке, он выглядел потерянным.
— Роза! Роза Георгиевна! — позвал он приглушенным голосом.
Вера узнала этот голос. Это был Игорь. Сердце ушло в пятки. «Нашел. Все-таки нашел», — пронеслось в голове. Она вжалась в стену, надеясь, что он её не заметил. Но зять уже увидел её силуэт на балконе.
— Вера Павловна! — закричал он, и в его голосе не было раскаяния — только требовательность. — Вера Павловна, спускайтесь! Это уже переходит все границы! Лена в больнице с давлением, а вы тут прохлаждаетесь!
Вера замерла. Лена в больнице? Давление? Внутри всё похолодело. Старая Вера уже сорвалась бы с места, начала бы искать паспорт и собирать вещи, причитая и проклиная себя за эгоизм. Но новая Вера, подкрепленная вином Розы и солью Черного моря, вдруг заметила одну деталь.
Игорь стоял под фонарем, и в руке у него был зажат… телефон. Он не смотрел на Веру, он смотрел в экран, проверяя время. Он приехал не потому, что Лена умирала. Он приехал, потому что ему было неудобно.
— Игорь, — громко сказала она сверху. — У Лены всегда было низкое давление. От него не ложатся в больницу. От него пьют крепкий чай.
— Вы… вы что такое говорите? — Игорь опешил. — Вы мать или кто? Собирайтесь быстро, я взял билеты на утренний рейс! Нам пришлось Тёмку оставить у соседки, вы представляете, какой это стресс для ребенка?
— Стресс — это когда взрослый мужчина не может справиться с домом и ребенком без тёщи, — отрезала Вера. — Я не поеду, Игорь. И если ты сейчас не уйдёшь, я позову Розу. У неё муж — бывший пограничник, он не любит шумных гостей.
Игорь стоял, раскрыв рот. Он никогда не слышал от этой женщины ничего, кроме «хорошо» и «сейчас сделаю».
— Да вы… да вы с ума сошли! Мы вам этого не простим!
— Я сама себе этого не прощу, если сейчас спущусь, — прошептала Вера, глядя, как зять в бешенстве пинает колесо своей машины.
Она вернулась в комнату и заперла дверь на засов. Руки дрожали, но на губах играла странная, почти торжествующая улыбка. Она только что совершила невозможное. Она сказала «нет» своему самому главному страху.
Игорь уехал на рассвете, оставив после себя запах жженой резины и гулкое эхо своих проклятий. Вера Павловна видела из-за шторы, как он нервно курил у машины, несколько раз порывался снова постучать в калитку, но, встретившись взглядом с вышедшей на крыльцо Розой, которая многозначительно держала в руках тяжелую чугунную сковороду, предпочел ретироваться.
Оставшиеся десять дней стали для Веры временем тихих открытий. Она училась заново ходить — не рысцой между магазином и домом, а медленно, разглядывая трещины на асфальте и причудливые изгибы кипарисов.
На четвертый день Вера Павловна сделала то, чего не решалась сделать тридцать лет. Она купила холст, набор акварели и широкую шляпу. Она уходила на дикий пляж, где между огромных валунов не было слышно криков продавцов кукурузы. Там, усевшись на выброшенное штормом бревно, она пыталась поймать цвет воды. Оказалось, что море не просто синее — оно было изумрудным у берега, свинцовым на глубине и почти белым там, где пена лизала камни.
— У вас хорошо получается свет, — раздался за спиной спокойный мужской голос.
Вера вздрогнула. Рядом стоял мужчина лет шестидесяти в простой льняной рубашке. Его лицо, изрезанное морщинами-лучиками, казалось очень знакомым, хотя она видела его впервые.
— Я просто… балуюсь, — смутилась она, пытаясь прикрыть рисунок рукой. — Я не художник. Я бабушка.
— Одно другому не мешает, — улыбнулся он. — Я Павел. Прихожу сюда каждый день смотреть, как меняется горизонт. Знаете, в чем секрет моря? Оно никогда не извиняется за то, что оно такое. Штормит ли оно или затихает — оно просто есть.
Они проговорили два часа. Павел оказался бывшим учителем географии, который после выхода на пенсию переехал из Сибири к морю. Он не спрашивал её о внуках или о том, почему она одна. Он говорил о течениях, о ветрах и о том, что жизнь — это тоже течение, в котором важно иногда просто лечь на спину и смотреть в небо, а не грести против воли до изнеможения.
В эти дни Вера впервые почувствовала, как её тело освобождается от панциря. Исчезла вечная боль в лопатках, которая была её верным спутником с тридцати лет. Она начала чувствовать вкус еды: спелой хурмы, обжигающего хачапури, терпкого домашнего чая.
Телефон она включала только по вечерам, чтобы написать Тёмке. От Лены сообщений больше не было — та ушла в «глухую оборону» обиды. Но Вера знала: эта тишина была целебной для обеих. Дочери нужно было понять, что мать — это не функция, встроенная в стены квартиры, а отдельная планета.
Накануне отъезда Вера сидела в кафе на набережной. Она заказала себе бокал красного вина и долго смотрела, как заходящее солнце тонет в море, окрашивая облака в невероятный розово-пурпурный цвет.
— Ну что, Верочка, летишь завтра в гнездо? — спросила Роза, подсаживаясь к ней.
— Лечу, Роза Георгиевна.
— Боишься?
— Нет, — Вера Павловна удивилась собственной уверенности. — Раньше боялась. Боялась, что не справятся, что обидятся, что разлюбят. А сейчас поняла: любовь — это не когда ты стираешь чужие носки до дыр в ладонях. Любовь — это когда тебя уважают. Если они не научатся уважать моё право на отдых, значит, я их неправильно воспитала. Будем переучиваться.
Роза одобрительно хлопнула её по плечу.
— Вот это по-нашему. Ты, главное, шляпу не снимай. Она тебе идет.
Домодедово встретило Вера Павловну привычной суетой и серым небом. Она вышла из зоны прилета, крепко сжимая ручку чемодана. В нем теперь лежали не только вещи, но и камни, ракушки, пара набросков и — самое главное — спокойствие.
Её никто не встречал. Она и не ждала. Вызвала такси и поехала домой.
Когда ключ повернулся в замке, Вера Павловна на мгновение замерла. В квартире пахло… странно. Не её привычными пирогами, а чем-то пригорелым, пылью и покупными пельменями.
Она вошла в гостиную. На диване в груде разбросанных подушек спал Игорь, не сняв носков. На журнальном столике стояли пустые чашки и грязная тарелка. Из комнаты Тёмки доносились звуки компьютерной игры.
Лена вышла из кухни — бледная, с темными кругами под глазами. Она увидела мать и замерла, поджав губы.
— Приехала? — холодно спросила она. — Ну, проходи. Там в раковине посуда за три дня, я не успела. И Тёмке завтра в школу проект сдавать, мы ничего не сделали.
Вера Павловна поставила чемодан. Она посмотрела на дочь — не с привычным чувством вины и желанием броситься в бой с грязью, а с легкой грустью.
— Здравствуй, Леночка, — спокойно сказала Вера. — Я тоже по вам соскучилась. Посуду ты помоешь сама. Или Игорь. А проект Тёмка будет делать под моим руководством, но писать и клеить будет сам.
— Ты что, даже не переоденешься? — Лена опешила. — Мам, ты какая-то… странная. У тебя даже взгляд другой.
— Я просто увидела море, Лена. Оно очень большое. Гораздо больше, чем наша кухня.
Вера прошла в свою комнату. Она не стала сразу разбирать вещи. Она открыла окно, впустив в комнату свежий, хотя и холодный осенний воздух. Достала из чемодана большую, витую ракушку и положила её на комод.
Через час на кухне начался бунт. Игорь, проснувшись, требовал ужин. Лена жаловалась, что у неё болит голова. Тёмка капризничал.
Вера Павловна вышла из комнаты. На ней был тот самый изумрудный сарафан (дома было тепло) и та самая шляпа. Она выглядела нелепо и величественно одновременно.
— Слушайте меня внимательно, — сказала она, и в квартире воцарилась мгновенная тишина. — Я вас очень люблю. Но Вера Павловна, которая жила здесь две недели назад, больше не вернется. Я буду готовить ужин три раза в неделю. В остальное время — вы сами. Стирка — по очереди. И раз в полгода я буду уезжать к морю. Одна. Это не обсуждается.
— Ты… ты серьезно? — пролепетал Игорь.
— Более чем. А теперь, Лена, налей мне чаю. Я хочу рассказать вам, как дельфины приплывали к самому берегу.
Она села за стол, и впервые за много лет это был не стол «обслуживающего персонала», а трон королевы, которая вернулась в свое королевство не для того, чтобы служить, а для того, чтобы править своей собственной жизнью.
Тёмка робко подошел к ней и прижался к плечу.
— Ба, а ракушка правда шумит?
— Шумит, маленький. Пойдем, я дам тебе послушать.
За окном темнело. В квартире Смирновых начиналась новая глава. В ней по-прежнему были и грязная посуда, и невыученные уроки, и семейные ссоры. Но в центре всего этого теперь стояла женщина, которая знала: если ей станет слишком тесно, у неё всегда есть билет в один конец — туда, где воздух пахнет солью и свободой.
Вера Павловна улыбнулась своему отражению в оконном стекле. Она больше не была «удобной». Она была счастливой. И это, как оказалось, было гораздо важнее.
