— Нина, ты мне вот там, где плинтус, подержи, а то оно отходит, — Виталик пыхтел, как старый электрочайник, пытаясь приладить пластиковый уголок к неровной стене. — И вообще, Нинка, я давно хотел сказать… Мы же с тобой люди взрослые, без иллюзий.
Нина Сергеевна, прижав пальцем упрямый кусок пластика, молчала. В её возрасте — а пятьдесят два года это вам не юность с распахнутыми ресницами — молчание становилось самым надежным собеседником. Она смотрела на лысину мужа, блестевшую в свете лампочки Ильича (люстру за тридцать тысяч еще не повесили, она томилась в коробке), и думала о том, что спина ноет. И что ламинат, который они клали три дня, цвета «белёный дуб», на самом деле напоминает цвет несвежей овсянки.
— В общем, я решил быть честным, — Виталик вытер лоб тыльной стороной ладони, испачканной в клее. — Квартира эта, ну, трёшка наша долгожданная… Она на маму оформлена. На Зинаиду Львовну.
Нина моргнула. Палец на плинтусе не дрогнул.
— Это почему же? — спросила она так спокойно, будто интересовалась, почему в «Пятерочке» подорожал сахар.
— Ну как… — Виталик замялся, но тут же расправил плечи, гордый своей предусмотрительностью. — Времена сейчас, сама знаешь, турбулентные. Статистика разводов — восемьдесят процентов. Я не говорю, что мы разведемся! Но береженого бог бережет. Чтобы ты при разводе ничего не получила, и мы не пилили тут метры ножовкой. Так надежнее. Семейный актив должен оставаться в роду.
Он наконец пришлепнул уголок, довольно хмыкнул и посмотрел на жену, ожидая, видимо, медали за стратегическое мышление. Или хотя бы понимания. Ведь он же «честно признался».
Нина медленно отняла руку от плинтуса. Встала. Отряхнула колени домашних штанов.
Внутри у неё не рухнул мир. Не разбилось сердце. Там просто кто-то большой и циничный, похожий на вахтершу из общежития её молодости, тяжело вздохнул и сказал: «Ну, я же говорила».
— Понятно, — сказала Нина. — Логично.
— Ну вот и я думаю, что ты умная баба, поймешь, — обрадовался Виталик. — Мама тоже сказала: Нина женщина мудрая, скандалить не будет. Это же формальность! Живем-то мы тут.
— Живем мы, — эхом отозвалась Нина. — А владеет мама.
Она обвела взглядом комнату. Обои (итальянские, виниловые, три с половиной тысячи за рулон) покупала она со своей премии. Диван, который должны привезти завтра (ортопедический, с независимыми пружинами) — оплачен с её карты. Кухня, встроенная техника, даже этот чертов плинтус — всё это было куплено на «общий котел», в который Нина, работая заместителем начальника планового отдела на заводе, подливала половником, а Виталик, вечный «свободный художник» и мастер по настройке всего, что не настраивается, — чайной ложечкой.
— Ладно, — сказала Нина. — Пойду чай поставлю.
В тот вечер скандала не случилось. Нина просто очень внимательно смотрела, как Виталик ест котлеты. Словно видела его впервые.
Перемены начались незаметно, как осень. Сначала холодает по утрам, и только потом опадают листья.
Через три дня после «исторического признания» Виталик, вернувшись с очередного заказа (он чинил проводку у какой-то одинокой дамы), обнаружил, что дома пахнет не ужином, а просто… квартирой. Запах свежего ремонта, клея, пыли. Но не еды.
— Нин, а чё поесть? — крикнул он, заглядывая в холодильник.
Там сиротливо лежал кусок сыра, сморщенный, как лицо старика, и банка горчицы.
Нина сидела в кресле (старом, перевезенном с прошлой квартиры) и читала книгу.
— Не знаю, Виталь, — ответила она, не поднимая глаз. — Я себе кефир купила и булочку. Поела по дороге.
— В смысле? — Виталик захлопнул дверцу. — А мне?
— А я как-то не подумала, — Нина перевернула страницу. — Я же тут, по сути, в гостях. А в гостях к холодильнику без спросу не лезут. И уж тем более гостей не заставляют кормить хозяев.
— Нин, ты чего, обиделась? — Виталик подошел ближе, на его лице изобразилась та самая мужская гримаса «опять эти бабские загадки». — Ну, квартира мамина, и что? Мы же семья!
— Семья, — кивнула Нина. — Но бюджет, как выяснилось, у нас раздельный. Раз активы раздельные. Ты вкладываешься в недвижимость своей мамы, а я… я вкладываюсь в себя.
В следующие две недели Виталик узнал много нового о ценах на продукты. Оказалось, что пельмени, которые можно есть и не получить изжогу, стоят не сто рублей. Что туалетная бумага имеет свойство заканчиваться, а средство для мытья посуды само не появляется под раковиной.
Нина вела себя безупречно вежливо. Она стирала свои вещи. Гладила свои блузки. Спала на своей половине кровати. Но из дома исчез тот невидимый уют, который создается женщиной: пропали вазочки с печеньем, перестали блестеть краны, на зеркале в ванной появились брызги зубной пасты (Виталика), которые никто не вытирал.
— Нин, тут грязно! — возмутился он как-то в субботу, наступив на крошки в коридоре.
— Согласна, — отозвалась Нина из спальни, где она делала маску для лица. — Запущено как-то. Надо бы владельцу помещения меры принять. Или клининг вызвать. Я узнавала, генеральная уборка трешки — тысяч восемь стоит.
— Какой клининг?! Ты же баба! Тряпку в руки и вперед!
Нина вышла в коридор. На лице у нее была зеленая глина, что придавало ей вид воинствующего идола.
— Виталик, — сказала она мягко. — Я не баба. Я — квалифицированный специалист с высшим образованием. А уборщица — это профессия. Ей платить надо. Я в чужой квартире бесплатно работать не нанималась. Вдруг я пол помою, а это, по мнению Зинаиды Львовны, будет незаконное обогащение или порча имущества?
Виталик плюнул и пошел за веником. Мёл он плохо, размазывая грязь по углам.
Развязка приближалась вместе с приездом самой владелицы. Зинаида Львовна, дама корпулентная и властная, как ледокол «Ленин», явилась инспектировать владения через месяц.
Она вошла, по-хозяйски оглядывая прихожую, провела пальцем по полке (пыль!) и неодобрительно цокнула.
— Ну, здравствуйте, молодые, — пророкотала она. — Что-то у вас тут душновато. Нина, ты бы проветрила. И тапочки мне дай, только не те, стоптанные, а новые были, я видела.
Нина вышла в прихожую. Она была одета не в домашний халат, а в джинсы и свитер. На плече висела сумка.
— Здравствуйте, Зинаида Львовна. Тапочки ваши — в пакете, в шкафу. А я ухожу.
— Куда это? На ночь глядя? — свекровь нахмурилась. — А стол накрыть? Мать приехала, новоселье, можно сказать, справляем. Я вот наливку привезла, вишневую.
— Новоселье — это когда в своё въезжаешь, — улыбнулась Нина. Той самой улыбкой, от которой у подчиненных на заводе обычно холодело внизу живота. — А я, знаете ли, решила жилищный вопрос пересмотреть.
Виталик, который тащил мамины сумки с банками (огурцы, варенье, квашеная капуста — тяжесть неимоверная), застыл в дверях.
— Ты чего, Нин? В магазин?
— Нет, Виталик. Я съезжаю.
В коридоре повисла тишина. Слышно было, как у соседей сверху работает стиральная машина на отжиме.
— Как съезжаешь? — Виталик поставил сумки на пол. Звякнуло стекло. — Куда?
— В свою квартиру, — просто сказала Нина.
Зинаида Львовна открыла рот, потом закрыла. Потом снова открыла:
— В какую еще свою? У тебя же нет ничего, ты сама говорила! У родителей твоих в деревне дом развалюха!
— Ну, зачем же так грубо о родительском доме, — Нина поправила ремешок сумки. — А квартира… Видите ли, Виталик, когда ты два года назад сказал, что у тебя «временные трудности» и ты не можешь платить за ипотеку, я взяла подработку. Я брала переводы технических текстов. Я вела отчетность для трех ИП. Я не покупала себе новое пальто три зимы. Я думала, мы копим на досрочное погашение. А ты, оказывается, копил маме на подарок.
Она говорила тихо, без надрыва. Как будто объясняла стажеру, почему нельзя совать пальцы в розетку.
— Так вот. Когда ты мне месяц назад сообщил эту радостную новость про оформление на маму… Я сначала хотела орать. Потом плакать. А потом я села и посчитала.
Нина достала из сумочки сложенный листок.
— Ремонт — миллион двести. Моих. Мебель — четыреста тысяч. Моих. Техника — еще триста. Всё это я, конечно, забрать не могу. Обои не отклеишь. Но вот что интересно…
Виталик побледнел. Он знал, что когда Нина начинает оперировать цифрами, добра не жди.
— Я последнюю неделю не просто книжки читала. Я консультировалась. И выяснила, что поскольку ремонт делался в браке, и все чеки у меня сохранены (спасибо моей привычке всё складывать в папочку), я могу через суд потребовать половину потраченных средств как совместно нажитое имущество, вложенное в чужую собственность. Это долго, муторно, но я упёртая.
— Ты с матерью судиться будешь?! — взвизгнул Виталик. — Со святой женщиной?!
— Святая женщина пусть живет в своих бетонных стенах, — отрезала Нина. — Но это еще не всё. Помнишь, ты просил меня закрыть твой кредит на машину? Тот, который ты брал, «чтобы таксовать», а сам на рыбалку ездил?
Виталик кивнул, уже предчувствуя беду.
— Я его не закрыла. Деньги лежали на вкладе. И те, что откладывала на отпуск. И премия годовая. В общем, неделю назад я внесла первый взнос за евродвушку. В строящемся доме, правда, сдача через полгода. Но зато она — моя. Оформлена на меня. И брачный контракт мы с тобой подпишем завтра же. Или развод. Выбирай.
— Какой развод? — растерянно пробормотала Зинаида Львовна, понимая, что бесплатная домработница и спонсор ремонта уплывает из рук. — Виталик, скажи ей!
Виталик смотрел на жену. Он видел перед собой не удобную, привычную Нинку, которая и борщ сварит, и рубашку погладит, и денег даст, если поныть. Он видел чужую женщину. Жесткую. Спокойную.
— А где ты жить будешь полгода? — спросил он глупо.
— Сниму, — пожала плечами Нина. — Денег хватит. Я же теперь не содержу взрослого мужчину и его маму. Экономия колоссальная. Кстати, Виталик, на кухне кран течет. Итальянский смеситель. Я чек на него на столе оставила, вместе с гарантией. Если сломаешь, когда чинить будешь — новый двадцать тысяч стоит.
Она открыла дверь.
— А диван? — крикнул Виталик ей в спину, вспомнив про ортопедическое чудо за сто тысяч. — Диван завтра привезут!
— Отменила доставку, — не оборачиваясь, бросила Нина. — Деньги вернутся на карту через три дня. Спите на раскладушке, она на балконе. Мамина.
Дверь захлопнулась.
Зинаида Львовна тяжело опустилась на ящик с инструментами, потому что стульев в прихожей не было.
— Вот змея, — выдохнула она. — А я тебе говорила, сынок, не пара она нам. Слишком уж… себе на уме.
Виталик посмотрел на маму, потом на голые стены, где сиротливо висел одинокий кусок плинтуса, который он так и не доклеил. В животе предательски заурчало.
— Мам, — тоскливо сказал он. — А у тебя в сумках есть что-нибудь готовое? А то Нинка даже хлеба не купила.
— Огурцы есть, — растерянно ответила Зинаида Львовна. — И рассол.
Виталик вздохнул. Впереди его ждал увлекательный вечер с мамой, рассолом и перспективой спать на старой советской раскладушке, у которой одна ножка всегда подгибалась.
А Нина вышла из подъезда, вдохнула холодный осенний воздух, пахнущий мокрым асфальтом и прелыми листьями, и впервые за два года почувствовала, что дышать стало легко. Она достала телефон, открыла приложение такси.
«Ваш заказ принят. Машина приедет через 5 минут».
Жизнь, может, и сложная штука, подумала Нина, садясь в теплый салон такси. Но как же приятно, когда руль этой жизни — в твоих собственных руках, а не оформлен на чью-то маму...