Чтобы сохранить лицо и семью, Ольга молчала об изменах мужа. Но когда его любовница стала их общим кредитором, тишина превратилась в валюту, а правда — в оружие тотального уничтожения.
***
Банка чёрной икры в холодильнике. Неприлично большая, с икринками, похожими на чёрный жемчуг. Та, что они никогда не могли себе позволить. Она стала первым звоночком. Тихим, жирным, холодным.
***
Просыпаюсь от тишины. Не от звука — от его отсутствия. Машины Дениса нет в гараже, вернее, в яме под балконом, которую он гордо называет гаражом. Шестое утра воскресенья. У него «внезапное совещание с инвесторами». Опять.
Иду на кухню, ставлю чайник. Открываю холодильник за молоком — и вижу её. Банку. Матовое стекло, золотистая крышка. «Икра зернистая осетровая». Вес — 500 грамм. Цены я даже не хочу знать.
Рука замирает в воздухе. Мы не покупаем чёрную икру. Мы — это я, учительница русского, и он, менеджер в небольшой IT-конторе. Мы считаем копейки до зарплаты, чтобы оплатить кружок сыну и починить подвеску в той самой «яме». У нас долги. Кредит на эту квартиру, мамин кредит на лечение, который мы гасим… «Мы».
Чайник выключается со щелчком. Я закрываю холодильник. Не трогаю банку. Она лежит там, как неразорвавшаяся бомба. Икра. Кто её купил? Он? Зачем? Отметить что? Неужели премию получил? Но тогда бы он рассказал. Похвастался. Вставил бы в разговор: «Оль, а я вот икорки принёс». Молчание — дороже.
— Мам, что на завтрак?
Артём, мой двенадцатилетний сын, щурясь от света, плюхается на стул.
— Пшённая каша, — говорю я, и голос звучит как у робота.
— Опять?
— Да, сынок, опять.
Смотрю на его тонкую шею, на вскинутые брови — вылитый Денис. И думаю: а если спросить? «Тёма, папа икру не приносил?» Но это значит вовлечь его. Сделать соучастником моего немого скандала с холодильником. Не могу.
Денис возвращается к обеду. Усталый, озабоченный. Целует меня в щеку — губы сухие, быстрые.
— Как совещание? — спрашиваю, разливая борщ.
— Тупо. Денег не дают. Все жалуются на кризис, — он отодвигает тарелку, почти не ел. — Кстати, Оль… Завтра ко мне заедет Светлана Петровна. Партнёр. По делу. Можешь, пожалуйста, торт какой-нибудь? Кофе?
Сердце падает куда-то в сапоги. Светлана Петровна. Этого имени не было в его рабочих историях никогда. Партнёр.
— Конечно, — слышу свой голос. — Какой торт предпочитает Светлана Петровна?
— Не знаю… Шоколадный, наверное. Она любит… качественные вещи.
Вечером, пока Денис в ванной, я лезу в его телефон. Не из любопытства. Из инстинкта самосохранения. Пароль не менялся — дата рождения Артёма. Предательски простая комбинация для человека, который «в IT».
Нахожу её быстро. Не в мессенджерах. В почте. Переписка с «Клименко С.П.». Сухие письма: «отправьте ТЗ», «инвойс №347», «совещание в понедельник». А потом — папка «Личное». С архивом. Пароль на архив… Пробую дату рождения сына. Не подходит. Своего — нет. Ввожу дату нашей свадьбы. Архив открывается.
Там не фото. Там сканы. Сканы долговых расписок. Наша квартира — в залоге. У Светланы Петровны. Машина Дениса — тоже. И ещё одна бумага… Кредитный договор. Взят мной. Вернее, моими данными. На огромную сумму. Я его не подписывала. Но подпись… Боже, это моя подпись. Немного корявая, но очень похожая. Он тренировался.
Из ванной доносится шум воды. Я закрываю архив. Кладу телефон на место. Сажусь на кухне в темноте. В голове — белый шум. Он не просто изменял. Он вложил нас. Всю нашу жизнь, мою подпись, будущее сына — в бизнес с этой женщиной. Любовница — это не тело. Любовница — это соучредитель. А я — залоговая имущественная масса.
Приезд Светланы Петровны на следующий день был похож на визит ревизора. Она вошла — и воздух в квартире стал дорогим, напряжённым. Лет сорок пять, идеальный кашемир, взгляд, который сканирует обстановку, мгновенно оценивая стоимость каждой вещи.
— Ольга, какая у вас… уютная квартирка, — сказала она, пожимая мою руку. Холодные пальцы, лёгкое давление.
— Спасибо, — улыбнулась я, чувствуя, как эта улыбка трещит по краям.
Они ушли в кабинет. Я ставила на стол кофе, торт. Слышала обрывки фраз.
— …дефолт по второй расписке…
— Света, я прошу, дай срок…
— Срок был вчера, Денис. Ты знаешь правила. Или платим, или запускаем процедуру…
Голос у неё был ровный, без злости. Деловой. Так говорят с должником. Не с любовником.
Когда она уехала, Денис вышел из кабинета серый. Сел за стол, взял мою руку.
— Оль… У нас проблемы. Серьёзные. Если мы не найдём денег через месяц… Она заберёт квартиру. И всё.
— Почему «мы»? — спросила я тихо, убирая руку. — Почему это вдруг «мы»? Ты вложил наши единственные активы в дело с ней. Без меня. Ты подделал мою подпись.
Он смотрел на меня, и в его глазах была не вина, а паника. Паника загнанного в угол зверя.
— Я хотел как лучше! Вытащить нас из долгов! Этот проект… он был верняком! А она — единственная, кто дал деньги!
— И себя в придачу? — голос мой наконец сорвался с катушек, стал громким, визгливым. — Она твоя любовница, Денис? Да или нет?
Он опустил голову. Молчал. Это и был ответ.
— Пап?
Мы оба вздрогнули. В дверях стоял Артём. Глаза огромные, испуганные. Он всё слышал.
Той ночью я не спала. Лежала и смотрела в потолок. Рядом Денис ворочался. Я думала о банке икры. Она была не подарком. Она была оплатой. Молчаливой, циничной оплатой моего неведения. Моей лояльности. За икру — ты закрываешь глаза. За икру — ты не задаёшь вопросов. За икру — ты становишься соучастником в разрушении собственной жизни.
А правда… Правда была теперь валютой другого номинала. Её можно было обменять. Выложить всё маме, которая в него верила. Бросить в лицо его друзьям. Разрушить его репутацию. Но это был разменный палёный рубль. Потому что, обменяв правду на короткую сладость мести, я теряла всё остальное. Квартиру. Источник долгов — её бизнес — рухнул бы, забрав с собой и наши залоги. Артём остался бы без крыши. Мамин кредит висел бы на мне одной.
Секрет стал капиталом. Молчание — инвестицией. Я должна была хранить эту гнилую тайну, чтобы сохранить стены вокруг сына. Чтобы было, куда ставить эту чёртову пшённую кашу.
Утром я встала первая. Приготовила завтрак. Артём ел молча, не поднимая глаз. Денис пил кофе, глядя в окно.
— Я поговорю с ней, — вдруг сказал он, не оборачиваясь. — Попробую переуступить долг. Найти других… инвесторов.
— Хорошо, — сказала я.
Это было не «хорошо, я верю». Это было «хорошо, делай что хочешь». Голос во мне кричал, рвался наружу: «Предатель! Вор!». Но я сжала его в кулак, как сжимают пачку денег — грязных, пахнущих чужим потом, но единственных.
Я открыла холодильник. Вынула банку с икрой. Поставила на стол с глухим стуком.
— Это что? — хмуро спросил Денис.
— Твой гонорар, — сказала я спокойно. — За моё молчание. За наше общее будущее. Давай есть. Пока можем себе это позволить.
Я открутила крышку. Икринки блестели жирно, отвратительно. Я зачерпнула полную ложку и отправила в рот. Солёное, жирное, чужое. Я ела. Молча. Плача внутри. Покупая на эту валюту ещё один день, ещё месяц, ещё немного времени в доме, который уже не был домом, а был активом на чужом балансе.
Артём смотрел на меня, потом на отца. Потом встал и ушёл, хлопнув дверью.
Денис не притронулся к икре. Он просто смотрел на меня. И в его взгляде, сквозь панику и вину, я впервые увидела страх. Страх передо мной. Перед той, кто знает цену и молчит. Кто согласилась на чёрную, солёную, бесконечно горькую сделку.
Я доела ложку. Поставила банку в центр стола.
— Хранится недолго, — сказала я. — Надо доедать.
И поняла, что говорю не об икре.