Меня зовут Елена. Мне тридцать четыре года, и у меня есть всё, о чем, как считается, должна мечтать женщина: муж, сын, квартира в панельной девятиэтажке на окраине города, работа бухгалтером в небольшой фирме. Всё это у меня есть. И иногда, чаще по утрам, когда я стою у плиты и жарю сыну яичницу, а муж собирает инструменты в потрёпанную синюю сумку, мне кажется, что я счастлива. Это чувство похоже на тихий, ровный гул холодильника — ты не замечаешь его, пока он не выключится.
Алексей, мой муж, работает электриком в управляющей компании. Раньше, лет пять назад, он возвращался почти всегда к ужину. Мы садились за стол втроем, рассказывали, как прошел день, смеялись над глупыми шутками Кирилла, который тогда был совсем малышом. Алексей мог после ужина взять меня за руку и сказать: «Лен, давай сбежим на кухню, выпьем чаю, пока мультики не кончились». И мы сидели, прислушиваясь к смеху сына из комнаты, и говорили обо всем и ни о чем. Его руки пахли изолентой, машинным маслом и чем-то ещё, сугубо его, Алексеевым. Этот запах был для меня синонимом дома.
Потом что-то изменилось. Не резко, а так, как ржавеет труба — медленно, исподволь, пока однажды не прорывает. Он стал задерживаться. Сначала на час. Потом на два. Потом стал приходить затемно, когда Кирилл уже спал. Объяснения были всегда одинаковыми: аварийная работа, срочный вызов, нужно было помочь коллеге, затянулось совещание. Он говорил это, не глядя мне в глаза, устало снимая куртку и бросая её на стул.
«Ты так устаешь, — говорила я, накрывая на стол разогретый ужин. — Может, сменить работу?»
«Куда я пойду? — отмахивался он. — Здесь стаж, зарплата более-менее. Всё нормально, Лен. Просто период такой».
Но период затягивался. Месяц, два, полгода. Он не просто задерживался — он уходил в себя. Стал молчаливым, раздражительным. Если раньше он мог пошутить, пощекотать Кирилла, то теперь лишь кивал сыну, поглаживал по голове и уходил в ванную, откуда долго доносился звук воды. Он перестал касаться меня. Сначала я думала, что это я — стала непривлекательной, погрязла в быту, растолстела после родов. Купила новое белье, записалась на йогу. Он не заметил. Вернее, заметил и сказал: «Зачем тебе это? И так нормально». Это «нормально» прозвучало как приговор.
Мы спали спиной к спину. Широкое брачное ложе, купленное когда-то с такой любовью, стало полем битвы, где каждый отвоевывал себе клочок территории, не пересекая нейтральной полосы. Иногда ночью я просыпалась и смотрела на его спину, на знакомые родинки на лопатке, и мне хотелось прижаться, обнять, вернуть всё как было. Но между нами лежала невидимая стена, холодная и гладкая, как стекло. Я боялась сделать первый шаг и услышать: «Отстань, я устал».
Наш сын, Кирилл, ему семь, стал тише. Он всегда был наблюдательным ребенком, но теперь его наблюдения приобрели тревожную остроту. Он перестал шуметь, играл в своей комнате при закрытой двери, а за ужином внимательно смотрел то на меня, то на отца, как будто пытался разгадать сложную головоломку.
«Мама, а папа нас еще любит?» — спросил он как-то раз, когда Алексей, проглотив ужин за пять минут, ушел «прилечь» на диван перед телевизором.
Сердце упало куда-то в пятки. «Конечно, любит, солнышко. Он просто очень устает на работе».
«А почему он тогда никогда не смеется? И с тобой не разговаривает? У Светки с работы папа все время маму целует и смешит», — сказал Кирилл, ковыряя вилкой котлету.
«Все семьи разные, Кирюш. У нас вот так. Папа показывает любовь по-другому. Он работает, чтобы у нас всё было».
Объяснение звучало фальшиво даже для моих собственных ушей. Кирилл кивнул, не веря, и больше не спрашивал. Но я видела, как он напрягается, когда в квартире раздавался звук ключа в замке. Как он замирал, прислушиваясь к тому, каким голосом папа поздоровается сегодня — равнодушным или раздраженным.
Однажды, это было в четверг, Алексей позвонил и сказал, что задержится на «весь вечер, авария на подстанции». В голосе не было ни капли сожаления. Сухо, будто диктует сводку погоды.
«Хорошо, — сказала я так же сухо. — Ужин в холодильнике».
Я положила трубку и долго смотрела на телефон. Потом решила: хватит. Хватит этой ледяной тишины, этих взглядов в пустоту, этого ощущения, что я живу в одной квартире с призраком. Я накормила Кирилла, уложила его спать, а сама села в гостиной, в темноте, и смотрела в окно на редкие огни во дворе. Нужен разговор. Серьезный, взрослый разговор. Что происходит с нами? Может, у него другая? Мысль, которую я гнала от себя месяцами, вырвалась на свободу и замерла в центре сознания, холодная и отвратительная. Нет, не может быть. Алексей не такой. Он честный. Прямолинейный. Не умеет врать. Но тогда что?
Я услышала тихие шаги. Кирилл стоял в дверях в пижаме, с большими, серьезными глазами.
«Мама, ты почему не спишь?»
«Не спится, зайчик. А ты почему?»
Он подошел, забрался ко мне на колени, хотя был уже для этого великоват, и прижался головой к плечу. Так он не делал уже давно.
«Мама, я тебе что-то расскажу, но ты только не ругайся, ладно?»
Тело напряглось само собой. «Я не буду ругаться. Говори».
Он помолчал, собираясь с духом, и прошептал так тихо, что я едва разобрала: «В нашем подвале живет тетя».
Сначала я не поняла. «Какая тетя, Кирюша? В каком подвале?»
«В нашем, домовом. Где велосипед стоит. Я видел. Папа... папа туда ходит. И она там».
Кровь отхлынула от лица, в ушах зазвенело. «Когда ты видел? Что ты видел?»
«Я... я потерял мячик, он в щель укатился, у теплотрассы. Я пошел искать. А там дверь в боковую комнату была приоткрыта. И я увидел... там папа сидел. И с ним женщина. Она плакала. А он ей что-то тихо говорил. Я испугался и убежал».
«Когда это было?» — голос мой был чужим, плоским.
«Неделю назад. И еще... вчера я видел, как папа нес в подвал пакет из магазина. С едой, наверное».
Я обняла сына, чувствуя, как дрожат его плечи. И мои тоже. «Почему ты сразу не сказал?»
«Боялся. Папа сказал бы, что я подглядываю. И ты бы расстроилась. Ты и так все время грустная».
Я прижала его к себе, целуя макушку, вдыхая детский запах шампуня и теплой пижамы. Внутри все превратилось в ледяную, остроконечную глыбу. Подвал. Женщина. Плачет. Пакет с едой.
«Все хорошо, солнышко. Ты все правильно сделал, что рассказал. Иди спать. Это наш с тобой секрет, хорошо? Никому ни слова».
«Она плохая, эта тетя?» — спросил он, глядя на меня снизу вверх.
«Не знаю, зайчик. Не знаю. Спи».
Я уложила его, долго сидела на краю кровати, пока его дыхание не стало ровным и глубоким. Потом вышла в коридор, взяла телефон. Руки тряслись. Я набрала номер Алексея. Он не взял трубку. Я позвонила еще раз. И еще. На четвертый раз он ответил, раздраженно: «Лена, я же сказал, работа!»
«Где ты?» — спросила я ровным тоном, который самой мне показался незнакомым.
«На подстанции! Что случилось? Кирилл?»
«С Кириллом все в порядке. Мне нужно с тобой поговорить. Срочно. Приезжай».
«Не могу! Тут свет у людей отключен, я...»
«Алексей, — перебила я его, и в голосе прозвучала сталь, которой я сама в себе не знала. — Ты приезжаешь домой в течение часа. Или я сама приеду к тебе на «работу». И мы все выясним при всех. Выбор за тобой».
Он замолчал. Дышал в трубку. «Что ты выдумала?»
«Час, Леша. Я жду».
Я положила трубку. Сердце колотилось где-то в горле. Я прошла в спальню, надела джинсы и свитер, завязала волосы в хвост. В зеркале на меня смотрело бледное лицо с огромными глазами. Лицо женщины, которая идет на войну, даже не зная, где находится фронт.
Он приехал через сорок минут. Вошел, хлопнув дверью. Лицо было напряженным, усталым, но в глазах — не раздражение, а страх. Я это увидела сразу. Он боялся.
«Ну? Что за спектакль? Я сорвался с аварии, начальство...»
«Закрой дверь. Кирилл спит».
Он закрыл, прошел на кухню, сел на стул. Я осталась стоять, опираясь о столешницу.
«Кто она, Алексей?»
Он вздрогнул, как от удара. «О чем ты?»
«Не притворяйся. Это унизительно. Для нас обоих. Кто женщина, которую ты прячешь в нашем подвале?»
Он побледнел так, что губы стали синими. Открыл рот, закрыл. Потом опустил голову в руки. «Боже... Кирилл?»
«Да. Он видел. Теперь говори. Всю правду. И если ты соврешь хоть в чем-то, я беру сына и ухожу. Сейчас же. Навсегда».
Он поднял на меня глаза. В них была паника, стыд и что-то еще, чего я не могла понять. «Лена... это не то, что ты думаешь. Клянусь».
«Я не думаю ничего. Я хочу знать факты. Кто она?»
Он тяжело вздохнул, провел рукой по лицу. «Ее зовут Таня. Татьяна. Она... она соседка. С первого подъезда».
Соседка. Удар пришелся точно в солнечное сплетение. Я сглотнула ком в горле. «И как давно вы... соседи?»
«Лен, нет! — он вскочил, его стул с грохотом упал на пол. — Ты не поняла! Я ей не... мы не... Боже, как все запущено...»
«Говори понятнее!» — крикнула я, и голос сорвался.
Он начал говорить. Сбивчиво, путано, запинаясь. История вырисовывалась кусками, как страшная мозаика.
Татьяна жила этажом ниже с сожителем. Мужиком, который, по словам Алексея, был отморозком. Он бил ее. Регулярно и жестоко. Все в подъезде знали, все слышали крики, но предпочитали не вмешиваться. Месяц назад Алексей, возвращаясь с работы, услышал в их квартире дикий шум, вопли, звук разбивающейся посуды. А потом хлопнула дверь, и на лестничной площадке появилась она — в одной ночнушке, с синяком под глазом и кровью на губе. Она металась, как загнанный зверь, и повторяла: «Он убьет, он сейчас придет и убьет...»
«Я не мог просто пройти мимо, — говорил Алексей, не глядя на меня. — Я... я отвел ее в подвал. Там есть подсобка, где раньше дворник ведра хранил. Она пустая, сухая. Я принес туда старый матрас, одеяло... Она умоляла никому не говорить. Говорила, что если он найдет, то убьет ее точно. А милиция... ты сама знаешь, бытовуху они не любят. Разберутся и отправят домой. А там он ее...»
«И ты решил ее спасти, — сказала я ледяным тоном. — Целый месяц. Прятал в подвале. Кормил. Утешал. И даже жене не сказал. Почему, Алексей? Почему ты не сказал мне?»
Он посмотрел на меня, и в его глазах была настоящая мука. «Потому что ты бы не поняла! Ты бы сказала: «Вызови полицию, отведи в приют, не лезь не в свое дело!» А ей было некуда идти! Родители в другом городе, денег нет, документы он спрятал! Я хотел помочь ей немного прийти в себя, найти выход, а потом...»
«А потом что? Потом ты стал приходить к ней каждый день? Задерживаться на «работе»? Ты выбирал между ужином с семьей и свиданием в подвале?»
«Это не свидания! — он сжал кулаки. — Я просто приносил ей еду, лекарства. Говорил с ней. Она в ужасном состоянии, Лена! Она всего боится, плачет постоянно...»
«И ты ее утешал, — закончила я за него. — Мой муж. Утешал другую женщину. Пока я тут гадала, в чем моя вина, почему ты меня разлюбил, ты играл в рыцаря на белом коне для соседки. Без меня. Обманывая меня каждый день».
«Я не обманывал! Я... я просто не говорил. Чтобы не волновать тебя».
«Врешь! — выкрикнула я, и слезы наконец хлынули, горячие, злые. — Ты смотрел мне в глаза и говорил про аварии и совещания! Ты ложился рядом со мной и думал о ней! Ты позволил нашему сыну видеть это... это подполье! Ты разрушил все, Алексей! Все!»
Я рыдала, прислонившись к холодильнику, и не могла остановиться. Год сомнений, страхов, одиночества — все вырвалось наружу. Он стоял, беспомощный, и смотрел на меня.
«Лена, прости... Я не хотел... Я думал, что поступаю правильно...»
«Правильно? — я вытерла лицо рукавом. — Правильно — это прийти домой и сказать: «Жена, тут такая ситуация, нужно помочь человеку». Правильно — это действовать открыто, а не строить из себя тайного благодетеля! Ты что, думал, я бы отказала? Не пустила бы ее на пару дней? Хотя бы в эту самую подсобку, но чтобы я знала!»
Он молчал. Потом тихо сказал: «Я боялся. Что ты... не примешь. Что скажешь — не наши проблемы. А я не мог бросить ее. Видел, в каком она состоянии...»
«Значит, ты мне не доверял. Или думал, что я бессердечная стерва. И то, и другое — прекрасно».
Я сделала глубокий вдох, пытаясь взять себя в руки. «Где она сейчас?»
«В подвале. Я сказал ей не выходить».
«Веди меня к ней».
Он вздрогнул. «Зачем? Лена, не надо...»
«Веди меня, Алексей. Сейчас. Или я сама спущусь и вытащу ее оттуда за волосы. Выбирай».
Он видел, что это не пустые угрозы. Кивнул, поникший, и пошел к выходу. Я накинула куртку, на ноги — первые попавшиеся ботинки. Мы молча спустились по лестнице, мимо двери квартиры, откуда доносились когда-то крики. На первом этаже он открыл тяжелую дверь, ведущую в подвал. Пахло сыростью, пылью и мышами. Он щелкнул фонариком на телефоне, и мы пошли по узкому коридору, заваленному хламом: старыми ваннами, сломанными стульями, коробками. В конце коридора была еще одна дверь, неприметная, покрашенная той же серой краской, что и стены. Он постучал тихо, два раза, потом один.
«Таня, это я. Открой».
Послышались шаги, щелчок засова. Дверь открылась.
В проеме стояла женщина. Лет тридцати, может, чуть больше. Бледная, очень худая, в старых спортивных штанах и большом свитере, который, я узнала, был Алексеев, тот самый, серый, который он «потерял». На лице — желто-зеленый синяк под глазом, сросшийся шрам на брови. Волосы тусклые, собранные в небрежный хвост. Она смотрела на Алексея, а потом ее взгляд перешел на меня, и в ее глазах вспыхнул животный страх. Она отшатнулась, как будто я занесла над ней кулак.
«Таня, это... это моя жена, Лена, — с трудом выдавил Алексей. — Она... она все знает».
Женщина, Таня, прижалась спиной к стене, ее руки дрожали. «Я... я уйду. Сейчас же. Простите. Пожалуйста, только не зовите его...»
Комната была крошечной, метров шесть. На полу — потертый матрас, застеленный простыней и одеялом. Рядом — бутылка с водой, пакет с яблоками, пачка печенья. На ящике горела свеча в банке. Убого. Безвыходно. И в этой убогости сидел мой муж, утешал, говорил тихие слова. Ревность, острая и ядовитая, кольнула меня под сердце. Но следом пришло другое чувство — жалость. Отвратительная, нежеланная жалость.
«Успокойся, — сказала я, и мой голос прозвучал устало. — Я не собираюсь тебя бить и никого звать. Я просто хочу понять, что происходит в моем доме».
«Я уйду, — повторила она, словно заклинание. — Сегодня же. Вы только не говорите Сергею... Он убьет. Он говорил, что если я сбегу, найдет и убьет».
Она говорила это с такой простой, неистеричной уверенностью, что стало страшно. Это была не театральная фраза, а констатация факта, как «завтра будет дождь».
Я посмотрела на Алексея. Он стоял, опустив голову, и смотрел на пол. Рыцарь. Спаситель. Идиот.
«Куда ты пойдешь?» — спросила я у женщины.
Она пожала плечами, безнадежным жестом. «Не знаю. Куда-нибудь. Пережду где-нибудь в парке...»
«В октябре? Ночью?» Я вздохнула. История, рассказанная Алексеем, обретала черты. И моя роль в ней была уже предопределена — либо злая, бессердечная жена, которая выгоняет несчастную на улицу, либо... Либо что?
«Ты не пойдешь в парк, — сказала я. — Пойдешь к нам. На кухню».
И Алексей, и Таня уставились на меня с одинаковым изумлением.
«Что? — выдохнул Алексей. — Лена, ты...»
«Я не закончила с тобой разговор, — холодно отрезала я. — И с ней — тоже. Но сидеть здесь, в сырости, я не буду. Поднимайся наверх. Возьми свои вещи».
Таня колебалась, глядя на Алексея, как бы спрашивая разрешения. Этот взгляд снова кольнул меня. Он кивнул. Она начала суетливо собирать свои жалкие пожитки в пластиковый пакет.
Мы поднялись в квартиру. В свете кухонной лампы Таня выглядела еще более изможденной и потерянной. Я поставила чайник.
«Садись».
Она робко опустилась на краешек стула. Алексей стоял у окна, отвернувшись.
«Расскажи мне все с начала, — сказала я, садясь напротив нее. — И не ври. Мне уже наврали достаточно».
Она рассказывала тихо, монотонно, глядя на свои руки, покрытые синяками разной свежести. История была банальной и оттого еще более чудовищной. Знакомство, переезд, первые подарки, потом первые подозрения, ревность, изоляция от друзей, потом первый удар. Потом привычка. Унижения. Побои. Угрозы убийством. Побег. И вот этот подвал — как последнее прибежище.
«Алексей... ваш муж... он спас меня, — сказала она, и в ее голосе прозвучала настоящая, неподдельная благодарность. — Он единственный, кто не прошел мимо. Он приносил еду, мазь для синяков... Он просто разговаривал со мной. Как с человеком. Я уже забыла, что это возможно».
Я посмотрела на Алексея. Его лицо было искажено страданием. Он верил ей. Верил каждому слову. И, возможно, она и не лгала. Но от этого не было легче.
«Почему ты не пошла в полицию? В кризисный центр?»
«Я боялась, что он найдет. В полиции сказали бы ему, где я. А в центры... нужно направление, документы... А я ничего не успела взять. И... стыдно. Стыдно, что дошла до такого».
Чайник закипел. Я встала, заварила чай, поставила перед ней кружку. Механические действия помогали не сойти с ума.
«Что ты собираешься делать?» — спросила я.
«Не знаю, — прошептала она. — Уехать. В другой город. К родителям. Но на билет нужны деньги... И он знает, где они живут. Может приехать...»
«Она может пожить здесь, — тихо сказал Алексей. — Несколько дней. Пока не придумаем, что делать».
Я повернулась к нему. «Здесь? В нашей квартире? Рядом с нашим сыном, который уже видел больше, чем должен?»
«Лена, у нее нет другого выхода!»
«А у нас есть? — голос мой снова начал срываться. — Ты подумал о нас? О Кирилле? Что, если этот... Сергей... найдет ее сюда? Придет с ножом или с чем похуже? Ты подумал об этом?»
«Я не пущу его!» — горячо сказал Алексей.
«Ага, — я горько рассмеялась. — Ты его остановишь. Ты, который месяц скрывал от жены, что прячет в подвале женщину. Очень на тебя надежно».
Он смолк, уязвленный.
Я снова посмотрела на Таню. Она сидела, сгорбившись, и плакала беззвучно, слезы капали в кружку с чаем. Жертва. Настоящая, невыдуманная жертва. И мой муж бросился ее спасать, забыв о своей собственной семье. Где грань между состраданием и предательством? Он переступил ее. Незаметно для себя.
«Хорошо, — сказала я, чувствуя страшную усталость. — Сегодня ночь она ночует здесь. На диване. Завтра утром мы решим, что делать. Алексей, ты идешь спать в зал. На кресло. Я не хочу тебя видеть рядом».
Он хотел что-то сказать, но увидел мое лицо и замолчал. Кивнул.
Я принесла Танье подушку и одеяло, показала, где ванная. Она благодарила меня, заискивающе, пугливо, и от этого хотелось кричать. Я ушла в спальню, закрыла дверь, присела на кровать. Из гостиной доносился приглушенный разговор — Алексей что-то говорил ей, успокаивал. Потом стихло.
Я легла, уставившись в потолок. В голове был хаос. Обман. Предательство. Жалость. Страх за сына. Злость. Бессилие. И сквозь все это — понимание, что мой брак, тот, что был когда-то, умер. Не сегодня. Он умирал долго, тихо, а я отказывалась это замечать, списывая на усталость, работу, быт. А сегодня я увидела труп. И он разлагался.
Утром я разбудила Кирилла, собрала его в школу. Он смотрел на незнакомую тетю на нашем диване большими, вопрошающими глазами.
«Мама, а это кто?»
«Это тетя Таня, она погостит у нас немного. Иди умывайся».
Алексей вышел из зала, помятый, невыспавшийся. Он попытался погладить Кирилла по голове, но сын инстинктивно отпрянул. Рука Алексея повисла в воздухе. Он посмотрел на меня, и в его глазах было отчаяние.
После того как Кирилл ушел в школу, а Алексей — на работу (настоящую, как он сказал, но я уже не верила ни одному слову), я осталась на кухне с Таней. Она помыла посуду, старательно, до блеска.
«Спасибо, что не выгнали, — сказала она, не глядя на меня. — Я сегодня... я куда-нибудь уйду. Придумаю».
«Куда?» — спросила я снова.
Она молчала.
Я вздохнула. «Есть кризисный центр для женщин в центре города. Там есть охрана, психологи, юристы. Они помогут с документами, с билетом. Можно уехать так, чтобы он не нашел».
Она посмотрела на меня с надеждой. «Вы... вы поможете туда обратиться?»
«Да. Сегодня же. Но при одном условии».
«Каком?»
«Ты больше никогда не увидишься с моим мужем. И не позвонишь ему. Никогда».
Она покраснела, потом побледнела. «Я... мы с ним ничего такого... он просто помогал...»
«Мне все равно, — холодно сказала я. — Ты для него — история спасения. Раньше он чинил проводку, а теперь спас человека. Это дает смысл. Но ты разрушаешь мою семью. Может, и не хотела, но разрушаешь. Поэтому выбирай: помощь центра и чистый разрыв, или иди куда глаза глядят. Сама».
Она смотрела на меня, и я видела борьбу на ее лице. Страх остаться одной. И понимание, что другого выхода нет.
«Хорошо, — прошептала она. — Я согласна».
В тот же день я отвезла ее в кризисный центр. Оформила, поговорила с психологом. Оставила свои контакты (не домашние, а рабочие). Когда мы прощались, она снова заплакала и сказала: «Простите. За все».
Я не сказала «ничего». Потому что это было бы неправдой. Я просто кивнула.
Вечером Алексей вернулся рано. Он сразу спросил: «Где Таня?»
«В безопасном месте. В центре. Завтра ей помогут уехать к родным в другой регион».
Он выглядел растерянным. «Почему ты мне не сказала? Я бы...»
«Ты бы что? Проводил? Обнял на прощание? Нет, Алексей. Твоя миссия окончена. Рыцарь может идти отдыхать».
«Перестань так говорить! — взорвался он. — Ты ведешь себя, как будто я с ней спал! Я просто пытался помочь!»
«А я тебе мешала? — тихо спросила я. — Я мешала тебе помогать? Почему ты не пришел ко мне? Почему ты выбрал ложь?»
Он не нашел что ответить. Просто сел за стол и опустил голову на руки.
«Я не знаю, — пробормотал он. — Мне казалось... что ты не поймешь. Что у тебя свои заботы, работа, Кирюха... А тут... тут была настоящая беда. И я мог помочь. Чувствовал себя... нужным. Полезным. А здесь... — он махнул рукой вокруг, — здесь я просто муж, который зарабатывает, отец, который вечно уставший. Здесь я не герой».
Его слова попали в точку. В самую больную, самую глубокую рану нашего брака. Мы потеряли друг друга в рутине. Перестали быть друг для друга тем, чем были раньше. Он искал смысл и самоуважение на стороне. Да, в благородном деле. Но на стороне. И скрывал это от меня.
«И что теперь, Алексей? — спросила я. — Ты нашел себя? Почувствовал себя героем? А что насчет нас?»
Он поднял на меня глаза. В них была тоска. «Я люблю тебя, Лен. И Кирилла. Я не хочу терять вас».
«А ты уже потерял, — сказала я, и голос задрожал. — Ты потерял мое доверие. Ты заставил нашего сына бояться и молчать. Ты месяц жил двойной жизнью
