Где та грань, за которой упорство превращается в подвиг, а выбор – в судьбу? В самом сердце сибирской тайги, в двухстах пятидесяти километрах от ближайшего намека на поселение, дымится труба над крохотной избушкой. Это дымок жизни Агафьи Карповны Лыковой. Она – живой памятник уходящей Руси, загадка для современного мира и символ верности, корни которой уходят так глубоко, что, кажется, сплелись с вековыми корнями кедров. Почему женщина, пережившая страшные потери и получившая множество предложений о помощи, продолжает жить в невероятной изоляции? Ответ, который она дает сама, звучит просто и непреложно: «Тятя велел не уходить». Но за этими словами скрывается целая вселенная смыслов, убеждений и тихой, несокрушимой силы.
Представьте мир, в котором нет фонарей, заглушающих свет звезд, нет гула машин, перекрывающего шелест ветра в кронах. Мир, где время отсчитывается не часами на экране, а восходом солнца, цветением трав и ледоходом на реке Еринат. Именно таким – огромным, суровым и бесконечно честным – был и остается мир Агафьи. Она родилась в этой тайге в 1945 году (хотя некоторые источники указывают 1944-й) и не знала другого дома. Ее семья, старообрядцы часовенного согласия, ушла в глушь, спасая свою веру и образ жизни от безжалостного катка истории. И для Агафьи эта тайга никогда не была тюрьмой или местом ссылки. Это была крепость духа, Божий храм под открытым небом и единственно возможная родина.
Завет отца, Карпа Осиповича, стал для нее не просто родительским наказом, а духовным законом, основой мироустройства. «С миром нам жить не можно!» – эта фраза, которую не раз повторяли Лыковы, была выстрадана всей их историей. Мир за пределами тайги был для них царством скверны, соблазнов и духовной опасности. Карп Осипович создал для семьи строгий кодекс правил – свод законов выживания и спасения души. Агафья соблюдает их до сих пор с поразительной точностью. Она не признает современной медицины, предпочитая лечиться травами и пихтовой смолой. Не использует для обработки огорода лопату, только старинную мотыгу – «копытить» землю. Ее быт лишен каких-либо излишеств: баня считалась грехом, мылись редко и только из корыта. Даже прием пищи для нее – не совместная трапеза, а уединенный ритуал, который она совершает одна. Эти правила – не просто странности. Это броня, которую семья выковала за десятилетия изоляции, чтобы защитить свое духовное и физическое существование. И для Агафьи снять эту броню – значит предать память отца и саму суть своего «я».
Трагический парадокс ее жизни заключается в том, что самый страшный удар пришел именно из того мира, от которого они прятались. В 1978 году случайная встреча с геологической экспедицией положила конец сорокалетней изоляции. Сначала это было любопытство, потом – всесоюзная слава благодаря очеркам журналиста Василия Пескова «Таежный тупик». Но вместе с людьми в их стерильный от внешних инфекций мир проникли вирусы. Иммунитет Лыковых, не знавший обычных простуд, оказался беззащитен. В течение нескольких лет один за другим ушли из жизни все братья и сестра Агафьи. Это стало для нее страшным подтверждением правоты отца: мир несет гибель. Она осталась одна с престарелым отцом, а в 1988 году похоронила и его. В тот момент ей было сорок четыре года, и она стояла на перепутье: целый мир, узнавший ее историю, был готов помочь, приютить, обласкать. Но она выбрала остаться. Почему? Потому что уход означал бы признать, что жертвы семьи были напрасны. Остаться – значило сохранить их мир живым.
Была попытка уйти. После смерти отца, последовав за душевным порывом, Агафья на несколько месяцев отправилась в старообрядческий женский монастырь, приняла постриг. Но и там, среди, казалось бы, единоверцев, она не нашла своего места. Жизнь в общине, со своими неизбежными человеческими трениями и компромиссами, оказалась для нее чуждой. Она ссылалась на нездоровье и «идейные расхождения», но суть была глубже. Ее вера была выкована в горниле абсолютного одиночества, ее отношения с Богом не требовали посредников в виде строгого монастырского устава. Ее храмом была тайга. И она вернулась. Этот возврат – ключ к пониманию ее выбора. Это не был страх перед цивилизацией. Это было осознанное предпочтение одной реальности другой. В монастыре она была одной из многих. В тайге – последней хранительницей целого мира.
А что же тот внешний мир? Он не оставил ее. Ее судьбой искренне интересовались и продолжают интересоваться. Губернатор Кемеровской области Аман Тулеев много лет курировал помощь отшельнице. Российский предприниматель Олег Дерипаска помог построить новый дом после того, как старый пострадал от пожара. Регулярно к ней наведываются студенты-волонтеры из московского института МИРЭА, помогают заготовить дрова, привозят необходимые вещи. У нее есть спутниковый телефон для экстренной связи. Казалось бы, вот он – мостик, по которому можно если не уйти, то хотя бы безопасно существовать на грани двух вселенных. Но Агафья и здесь устанавливает свои правила. Помощь она принимает не от всякого, а лишь от тех, кого сочтет «благословенными». Из современных предметов в ее избе прижились лишь часы и термометр – и то она называет их «диковинкой». Она благодарна, но непреклонна. Ей привозят лекарства, а она лечится молитвой и кедровым молочком. Ей предлагают эвакуацию при пусках ракет с космодрома Восточный, а она неизменно отказывается. Помощь для нее – не путь к сближению, а способ сохранить неприкосновенность своего главного выбора.
Так в чем же тогда корень этого выбора? Помимо отцовского завета, помимо трагического опыта, есть нечто более фундаментальное. Агафья Лыкова – не дикая женщина, выросшая среди зверей. Она – глубоко верующая, начитанная (отец научил детей грамоте по церковным книгам), мыслящая личность. Ее мировоззрение – это цельная философская система. Она отвергает не прогресс как таковой, а ту духовную пустоту, которую, как ей видится, этот прогресс за собой несет. В одном из интервью на вопрос, не хочет ли она переехать в город, она ответила с удивительной поэтической образностью: «Теперь о другом городе мне надо думать. Небесный град… горний Иерусалим. А не о том, где копоть стоит». Для нее цивилизация – это «копоть», суета, отдаляющая человека от Бога. А ее таежная жизнь – это постоянный, ежеминутный труд и молитва, путь спасения. Она не просто живет в тайге. Она несет свою келейную, отшельническую вахту, считая это высшим служением.
Ее уникальность сделала ее и объектом научного интереса. Филологи были поражены, обнаружив, что речь Агафьи, благодаря многолетней изоляции, сохранила пласт архаичной русской лексики, давно исчезнувшей из обихода. Ученые пятнадцать лет составляли специальный словарь ее языка, куда вошли слова вроде «брыкало» (легкомысленный человек) или «бушавня» (шум). Она стала живым архивом, хранилищем ушедшей языковой Руси. И этот факт лишь подчеркивает многогранность ее феномена: она и духовная подвижница, и невольный хранитель культуры, и символ невероятной жизнестойкости.
Прожив больше восьмидесяти лет, Агафья Лыкова продолжает свой распорядок: встает затемно, молится, топит печь, ухаживает за козами и кошками, трудится на огороде на крутом таежном склоне. Каждый ее день – это победа над холодом, расстоянием, одиночеством. Но она не чувствует себя несчастной или брошенной. Она – на своем месте. «Тятя велел не уходить» – это не цепь, которая держит ее. Это стержень, который не дает сломаться. Это обещание, данное не только отцу, но и самой себе, своей вере, своей правде. В мире, где все меняется с безумной скоростью, где понятия размываются, а ценности подменяются, ее жизнь – это точка абсолютной, почти геометрической ясности. Она сделала выбор. И этот выбор, вопреки всем трудностям, даровал ей ту редкую вещь, которую так тщетно ищет современный человек: непоколебимое внутреннее спокойствие и осмысленное существование в гармонии со своими принципами. Она не в таежном тупике, как назвал свою книгу Песков. Она на своей главной и единственной дороге – ведущей, как она уверена, к «горнему Иерусалиму». И с этой дороги она не свернет.