«Ну всё, дорогая, теперь у нас раздельный бюджет! Надоело тебя тянуть!» заявил муж. Я лишь улыбнулась.

Звук будильника разрезал ночную тишину. Шесть утра. Кира застонала, протянула руку, чтобы заглушить назойливый писк, и на мгновение замерла под тёплым одеялом, прислушиваясь к ровному дыханию Артёма, спящего рядом.

Он всегда ворочался и говорил во сне, но сейчас спал неподвижно, уткнувшись лицом в подушку. Она приподнялась, стараясь не производить ни звука. Накинув на плечи халат, она бесшумно выскользнула из спальни.

Она умылась ледяной водой и окончательно прогнала остатки сна. В зеркале на неё смотрела женщина тридцати двух лет, со следами усталости вокруг глаз. Восемь лет. Целых восемь лет её жизнь была неразрывно связана с крупной логистической компанией, где она начинала простым координатором, а теперь занимала кабинет ведущего специалиста по международным перевозкам.

Сто двадцать тысяч рублей плюс квартальные бонусы, которые иногда, в особенно удачный период, достигали пятидесяти тысяч — всё это было платой за ежедневные сражения с форс-мажорами.

То контейнер с дорогостоящим оборудованием намертво застревал на какой-нибудь заграничной таможне, то в кипе документов обнаруживалась роковая ошибка, грозящая многомиллионными штрафами, то поставщик срывал сроки, и приходилось ночами придумывать, как обмануть время и расстояние.

На кухне она включила кофе-машину, и её урчание стало первым утренним звуком, знакомым и успокаивающим. Пока аппарат шипел и булькал, она достала из холодильника молоко, яйца, творог.

Готовка была её особым ритуалом, способом отключить мозг. В выходные она могла посвятить этому полдня, погружаясь в новые рецепты, и это приносило ей глубочайшее, почти детское удовлетворение.

Около семи на кухне появился Артём, сонный и растрёпанный, в мятой футболке. Он работал инженером-проектировщиком в строительной фирме, и его стабильные семьдесят пять тысяч были хорошей для их города зарплатой.

Они поженились пять лет назад, и Кира ещё тогда, на самой заре их совместной жизни, твёрдо и ясно обозначила свою позицию: «Никаких традиционных ролей, я не буду домохозяйкой, ты меня понял?» Артём тогда лишь удивлённо поднял брови, пожал плечами и ответил: «Конечно, я и не ожидал ничего другого».

Но жизнь, как это часто бывает, расставила всё по своим местам: именно Кира негласно вела весь их быт. Не из чувства долга или принуждения, а потому что нуждалась в этом.

Безупречная чистота и идеальный порядок в доме действовали на неё умиротворяюще, а готовка и вовсе переросла в страсть. Артём никогда не требовал этого, он просто принимал всё как данность, как неотъемлемую часть Киры. Сегодня на завтрак дымились нежные сырники с домашним вареньем из черники и стакан свежевыжатого сока.

Артём ел молча, уткнувшись в экран своего телефона, листая ленту новостей. Кира, допивая свой кофе, смотрела на него через стол. Он казался задумчивым, где-то очень далёким, но она не стала нарушать его уединение расспросами. У каждого бывают свои мысли, свои тайные тропы, по которым не всегда можно пройти вместе.

После завтрака он ушёл первым, ему нужно было к девяти на утреннюю планёрку. Кира осталась ещё на полчаса. Помыла посуду, протёрла до блеска столешницы, загрузила в стиральную машину накопившееся бельё. Все движения были отточены до автоматизма, быстрые, точные и почти не требующие умственных усилий.

Рабочий день в офисе пролетел в привычном вихре.

Вечером, чувствуя приятную усталость в мышцах, она заехала в супермаркет недалеко от дома. Завтра была суббота, а значит, к ним должны были приехать родственники Артёма. Это превратилось в незыблемый ритуал за последние три года. Всё началось с рождения третьего ребёнка у его брата, Глеба. Глебу было тридцать восемь, его жене Люде — тридцать четыре.

Их дети появлялись на свет один за другим: сейчас мальчишкам было десять и восемь, а младшей девочке — всего четыре. Люда всегда выглядела измотанной до предела, круглосуточно пропадая в хлопотах о детях, в то время как Глеб, как и полагалось добытчику, постоянно пропадал на работе. Мать Артёма и Глеба, Галина Марковна, однажды и предложила эту традицию: собираться по субботам у Киры с Артёмом. «Квартира у них просторная, — говорила она, — и Кира так чудесно готовит. Пусть бедная Люда хоть раз в недельку отдохнёт от своей плиты».

Дома Артём уже сидел на диване, уставившись в экран ноутбука. Кира, занесла на кухню несколько тяжёлых пакетов и принялась, раскладывать покупки. Муж заглянул в проём, его взгляд скользнул по этому пищевому изобилию, и он тихо присвистнул.

— Завтра родители приезжают, — произнёс он скорее для протокола, чем как вопрос.

— Да, — коротко ответила Кира, расставляя банки со специями. — И Глеб с Людой, и дети. Плюс мы с тобой. И ты же знаешь, они обычно ещё и с собой контейнеры забирают, Люда на неделю еду готовить не будет.

Суббота началась для неё задолго до рассвета. В восемь утра Кира уже стояла на кухне в своём любимом фартуке, с острым ножом в руке.

Артём выполз из спальни ближе к одиннадцати. Кухня встретила его настоящим симфонией запахов. Пахло так, что у него сразу потекли слюнки.

— Чем помочь? — спросил он, протирая глаза.

— Накрой, пожалуйста, стол в гостиной, — ответила Кира. — Скатерть чистая в нижнем шкафу.

Он послушно поковылял выполнять поручение. А Кира в это время уже собирала ягодный торт, щедро перемазывая коржи кремом и украшая верх идеальной россыпью свежей малины.

Когда резко зазвонил домофон, на часах было ровно час дня.

Первой в квартиру вошла Галина Марковна, женщина пятидесяти восьми лет, крепкого сложения, с короткой стрижкой. В её руках болталась большая сумка. Кира прекрасно знала, что там лежит — пустые, начисто вымытые контейнеры, предназначенные для остатков пиршества.

Следом за ней, словно тень, вплыл Глеб, высокий и худощавый. За ним, держась почти незаметно, шла Люда, бледная женщина с тёмными кругами под глазами, а потом, словно вихрь, ворвались трое детей. Мальчишки, два сорванца, пронеслись по коридору прямиком в комнату к игрушкам, а младшая девочка, маленькая Машенька, крепко вцепилась в подол материнской юбки, пряча застенчивое личико.

И тогда Кира начала выносить на стол результаты своего труда. Она появлялась из кухни с блюдами, одно великолепнее другого: запечённая курица с золотистой, хрустящей корочкой, из надреза на которой сочился прозрачный, ароматный сок; три рулета из говядины, нарезанные изящными, сочными ломтиками, сквозь которые просвечивала грибная начинка; лёгкий салат из свежих овощей с крошками нежного козьего сыра; традиционный винегрет; яркий греческий салат с крупными брусочками феты; свежеиспечённый хлеб, ещё тёплый и пушистый; цветная овощная нарезка; и, наконец, венец всего — ягодный торт, от которого просто невозможно было оторвать глаз.

Галина Марковна, тяжело ступая, совершила неспешный обход вокруг праздничного стола, и её цепкий, оценивающий взгляд скользил по каждому блюду, впитывая каждую деталь, каждый изгиб рулета и оттенок румяной корочки.

— Неплохо, неплохо постаралась, — произнесла она наконец. — Курочка, надо признать, румяная получилась, аппетитная. Правда, рулеты эти, по-моему, можно было по тоньше нарезать, чтобы изящнее смотрелись, но в целом, пожалуй, съедобно.

Кира лишь молча улыбнулась. Свекровь всегда находила, к чему бы придраться — это была её особая, неотъемлемая черта. Сначала — скупая, вымученная похвала, словно одолжение, а следом — обязательная ложка дёгтя, критика, которая должна была указать на несовершенство.

Обед протекал в привычном шумном и долгом ритме. Глеб, сгорбившись над тарелкой, жаловался на нескончаемые проблемы на работе. Люда рассказывала про очередной конфликт с воспитательницей в садике.

Галина Марковна, вздыхая и покачивая головой, причитала, что её пенсия — двадцать одна тысяча рублей — это просто смехотворные деньги, особенно когда цены растут буквально каждый день. Артём в основном молчал, погружённый в свои мысли. Кира тоже сидела тихо, отстранённо наблюдая за происходящим.

Когда все наконец наелись, Галина Марковна, достала из своей бездонной сумки пустые контейнеры. И методично, начала упаковывать остатки пиршества.

Кира молча наблюдала за этим процессом, и её глаза видели, как еда, на которую она потратила пять часов своего единственного выходного и одиннадцать тысяч четыреста рублей, аккуратно упаковывается в пластик и готовится к отправке в чужие холодильники.

Кира вдруг почувствовала, как где-то глубоко внутри закипает лёгкое, но уже не стихающее раздражение. Может, виной тому было обидное замечание про рулеты, а может быть, это просто накопилось за три долгих года этих воскресных трапез.

Родственники уехали около шести вечера, оставив после себя тишину и лёгкий беспорядок. Артём помог собрать со стола грязную посуду и загрузить до отказа посудомоечную машину.

Вечером, когда наконец всё было убрано и в доме воцарилась тишина, Кира села за компьютер и открыла свою таблицу расходов, которую вела уже несколько лет подряд. Эта привычка, стала её ритуалом, её способом упорядочить хаос жизни. Она внесла сегодняшнюю сумму — 11 400 рублей. А потом, движимая внезапным, острым любопытством, открыла вкладку с предыдущими месяцами и начала листать, просматривая столбец с тратами на субботние обеды.

Цифры мелькали перед глазами, как кадры чёрно-белого кино: 8 600, 9 200, 11 000, 10 300, 12 500… Она открыла калькулятор и начала складывать. За последний год набралась сумма в 482 000 рублей. Только на субботние обеды. Только для семьи Артёма. Почти полмиллиона. И это — без учёта обычных продуктов на каждый день для них двоих, без коммунальных платежей, бытовой химии, одежды, бесчисленных подарков родственникам на дни рождения и всевозможные праздники.

Цифра — 482 000 — горела на экране и Кира не могла оторвать от неё взгляд. Увидев эту астрономическую для их бюджета сумму, что-то в её душе надломилось.

Она не чувствовала яростной злости или детской обиды. Но внутри родилось новое, странное и неприятное ощущение. Она вкладывала тысячи рублей, сотни часов, физические и моральные силы, а взамен получала скупое «съедобно».

На следующей неделе Кира заметила, что Артём стал необычайно задумчивым. По вечерам он возвращался с работы, молча ужинал, а потом утыкался в телефон. Кира не стала акцентировать на этом внимание — у каждого человека, считала она, есть право на свои личные мысли.

Но в среду вечером, когда они в тишине сидели за ужином, Артём вдруг нарушил молчание:

— Слушай, сегодня Максим одну интересную штуку рассказывал.

— Максим? — переспросила Кира. — Это кто?

— Новый коллега, он месяц назад к нам в отдел перевёлся, разведённый, лет сорока, — пояснил Артём, и в его голосе прозвучала какая-то неестественная нота.

Кира просто кивнула, продолжая есть. — И что же такого интересного он рассказал?

— Про свой развод. Говорит, жена при разделе имущества отсудила у него половину квартиры, хотя последние пять лет вообще не работала, сидела дома, и ещё алименты на себя пыталась выбить. Представляешь? На себя, не на детей. Детей-то у них и не было вовсе.

— Бывает, — равнодушно констатировала Кира.

— Так вот, — Артём сделал паузу, подбирая слова. — Он говорит, что главная проблема была в том, что у них был полностью общий бюджет. Все деньги — и его, и её, вернее, его и ничьи больше — складывались в одну кучу, и при разводе суд посчитал, что она имеет полное право на половину, хотя зарабатывал-то только он один.

— И к чему он это всё тебе рассказывает, Артём? — спросила она прямо.

— Да так, просто делится горьким опытом, — он пожал плечами, делая вид, что это не более чем светская беседа. — Говорит, что если бы у них был раздельный бюджет, всё прошло бы гораздо проще и безболезненнее. Каждый остался бы при своих деньгах, и никаких взаимных претензий.

— Понятно, — Кира произнесла это слово так, что оно прозвучало как приговор.

— Он вообще считает, — продолжил Артём, — что современным парам в наше время гораздо практичнее и правильнее вести именно раздельный бюджет. Чтобы каждый сам за себя отвечал, сам знал, сколько тратит и на что. Никакого лишнего контроля, никаких ссор и взаимных упрёков.

Кира молча, не проронив ни звука, доела свой салат, аккуратно вытерла губы бумажной салфеткой и отодвинула тарелку.

— Артём, — сказала она. — Если ты хочешь донести до меня какую-то свою мысль, говори прямо, без этих витиеватых подводок про твоего разведённого коллегу.

— Нет-нет, — он засуетился, избегая её прямого взгляда. — Я просто так… размышляю вслух, не более.

— Хорошо, — коротко бросила Кира. Она встала, забрала свою тарелку и понесла её на кухню. Если он не готов говорить открыто, она не станет унижаться и вытягивать из него слова, как занозу. Кира терпеть не могла домыслов, полунамёков и этих детских игр в молчанку. Хочет что-то сказать — пусть говорит чётко и ясно. Не хочет — что ж, это его право.

На следующий день, в четверг, Артём снова вернулся с работы погружённым в свои мысли. Кира как раз готовила ужин, запекая сёмгу с тонкими дольками лимона и веточками свежего розмарина. Он молча опустился на кухонный стул, уставившись в экран своего телефона, снова что-то читая, и его лицо было искажено той же напряжённой думой.

Кира, проходя мимо, украдкой, одним движением глаз, скользнула по светящемуся экрану. Там была открыта какая-то статья, и заголовок её гласил: «Финансовая независимость в браке: залог свободы или путь к разводу?» Она не подала вида, что что-то заметила, и продолжила своё дело у плиты, но внутри всё уже застыло в тяжёлом, ледяном ожидании.

После ужина Артём молча удалился в гостиную. Она осталась мыть посуду, и через арочный проём видела, как он сидит на диване с ноутбуком на коленях и что-то снова и снова набирает в поисковой строке. Кира отчётливо понимала, что муж не просто так делится историями и читает статьи — он планомерно, шаг за шагом, куда-то идёт. Какая-то идея, зреющая в его голове, набирала силу и форму, и скоро, очень скоро, он её озвучит. Но торопить его, вываливать на него свои догадки она не собиралась. Пусть сам дойдёт до конца своей мысли и найдёт в себе смелость высказать её вслух, глядя ей в глаза.

Пятница прошла в неестественном, зыбком спокойствии, словно в воздухе повисло невысказанное напряжение, ожидающее своего часа. Кира намеренно задержалась в офисе допоздна, ссылаясь на срочный ежемесячный отчёт для головного офиса в Москве, но на самом деле ей просто нужно было побыть одной, вдали от этого тягостного молчания, что окутало их квартиру.

Она вернулась домой уже затемно, около десяти вечера, выжатая как лимон и смертельно уставшая. Артём, не глядя ей в глаза, разогрел в микроволновке оставшуюся с обеда запеканку. Они поели, уставившись в мерцающий экран телевизора, не произнеся за весь ужин ни слова, и разошлись по спальням, чтобы рано, как два незнакомца, лечь спать.

Субботнее утро вновь наступило с неумолимой неизбежностью, и Кира, будто робот, запрограммированный на определённые действия, встала в восемь, выпила чашку чёрного кофе, почти не чувствуя его вкуса, и поехала на рынок за свежей рыбой. Она решила приготовить запечённую форель — давно хотела опробовать новый рецепт с изысканным сливочным соусом и каперсами.

Бродя между рядами, где пахло льдом и морской свежестью, она тщательно выбирала самую лучшую, самую свежую тушку. Форель стоила дорого, тысяча двести рублей за килограмм, и она взяла два. Докупила овощей, пучки зелени, сыр, густые сливки. На кассе отдала девять тысяч восемьсот рублей, и эта цифра уже не вызвала в ней ничего, кроме ледяного равнодушия.

Дома она снова погрузилась в привычный ритуал, но сегодня он не приносил ни умиротворения, ни радости. Форель нужно было тщательно почистить, выпотрошить, нафаршировать тонкими дольками лимона и душистыми веточками укропа. Потом — приготовить сложный соус из сливок, белого вина, каперсов и чеснока, и запекать рыбу в духовке, терпеливо поливая её образующимся ароматным соком. Почти на автомате она сделала ещё и мясную запеканку с картофелем и грибами, нашинковала три вида салатов, приготовила домашний лимонад из свежевыжатых лимонов с мятой. Ровно к часу дня стол, как всегда, ломился от яств.

Родственники явились с пугающей пунктуальностью. Галина Марковна, едва переступив порог, прошла прямиком на кухню, смерив пространство властным взглядом и с шумом втянув носом воздух.

— Рыбой пахнет, — констатировала она, и в её голосе прозвучала неприкрытая проверка. — Форель готовила? Дорогая, не бойся.

Кира не удостоила её ответом, продолжая с каменным лицом раскладывать салаты по красивым салатницам. Свекровь, почувствовав холодное сопротивление, постояла ещё мгновение и с неодобрением проследовала в гостиную.

Обед начался в своём обычном, шумном ритме. Все ели и нахваливали форель, которая и вправду получилась превосходной — нежная, тающая во рту, с изысканным сливочным вкусом. Дети уплетали её за обе щёки, Люда попросила рецепт, а Глеб, хоть и молчал, но по его довольному виду было ясно, что он в восторге. Галина Марковна, конечно же, не преминула заметить, что соус, по её мнению, мог бы быть и погуще, а лимонада в её бокал налили многовато. Но это уже стало такой же частью ритуала, как и сама трапеза — без своей ложки дёгтя свекровь просто не могла. Кира слушала её и думала о том, что потратила на весь этот пир почти десять тысяч рублей и пять часов своего единственного выходного, а награда ей — придирка к консистенции соуса.

Когда десерт был благополучно уничтожен, Галина Марковна привычным движением полезла в свою сумку за контейнерами. Но прежде чем начать упаковывать остатки, она вдруг резко повернулась к невестке.

— Кира, а ты в курсе, что современные пары сейчас часто переходят на раздельный бюджет? — произнесла она с напускной лёгкостью, но её глаза внимательно следили за реакцией.

Кира, как раз собиравшая пустые тарелки, замерла на месте и медленно подняла на свекровь внимательный, изучающий взгляд.

— Раздельный бюджет? — переспросила она, и голос её прозвучал ровно и холодно.

— Ну да, это когда каждый сам распоряжается своими деньгами. Очень удобно, между прочим.

— Удобно для кого? — мягко, почти без интонации, поинтересовалась Кира.

— Для обоих! — воодушевилась Галина Марковна. — Понимаешь, когда у людей общий бюджет, вечно возникают конфликты. Один тратит больше, другой меньше. Начинаются претензии, ссоры… А при раздельном каждый сам за себя отвечает. Никаких споров, никаких проблем.

Кира медленно, с отчётливым стуком поставила стопку тарелок на стол. Звон фарфора прозвучал зловеще громко в внезапно наступившей тишине.

— И где вы про это прочитали? — спросила она, и её пронзительный взгляд скользнул с лица свекрови на покрасневшего Артёма.

— В интернете! — бодро отрапортовала Галина Марковна. — Там сейчас много умных статей про финансовую независимость в браке. Я одну Артёму даже скидывала, он читал. Правда, сынок?

Артём, сидевший в другом конце стола и пытавшийся сделаться невидимым, пунцово покраснел и, не поднимая глаз, лишь смущённо кивнул. Кира молча улыбнулась, и в эту секунду внутри у неё всё стало на свои места, кристально ясным и леденяще холодным. Она мгновенно сложила пазл: Галина Марковна подкинула идею, Артём её подхватил, обдумывал, советовался с коллегой, штудировал статьи. И теперь свекровь решила вынести это на общее обсуждение, чтобы оказать давление и подтолкнуть события в нужном ей направлении.

— Понятно, — только и сказала Кира, но эти два слова прозвучали как приговор.

Галина Марковна, воодушевлённая кажущимся отсутствием сопротивления, продолжила, наращивая напор:

— Вот я читала очень толковую статью! Там написано, что общий бюджет — это пережиток прошлого. Раньше женщины не работали, сидели дома с детьми, вот и складывали все деньги в общий котёл. А сейчас-то все работают, самостоятельные! Значит, и подход должен быть современным. Каждый должен быть независим финансово. Современный подход, понимаешь?

— Вполне современный, — тихо, но абсолютно чётко согласилась Кира, и в её глазах вспыхнул холодный, стальной огонёк.

Свекровь, явно ожидавшая более оживлённой реакции, даже растерялась на секунду от этого ледяного спокойствия, но, подхлёстываемая собственным напором, решила не отступать.

— Ты, Кира, тоже работаешь, самостоятельная, зарабатываешь неплохо, — продолжала она, размахивая вилкой как дирижёрской палочкой. — Так почему бы вам с Артёмом действительно не попробовать? Это же свобода, я тебе скажу! Каждый тратит свои кровные на себя, и никто ни перед кем не должен отчитываться, ни копейки. Идеальная схема!

Кира лишь молча кивнула, подхватила стопку грязных тарелок и, не проронив ни слова, вышла на кухню. За её спиной тут же раздался привычный шорох — Галина Марковна с деловым и довольным видом принялась за главное: упаковку еды в контейнеры. Половина изысканной форели, вся мясная запеканка, два салата из трёх, почти весь лимонад — стандартный продовольственный набор на предстоящую неделю для семьи Глеба.

Родственники, нагруженные как вьючные ослы, уехали под вечер. В квартире воцарилась тягостная тишина, нарушаемая лишь звоном посуды. Артём молча, ссутулившись, убирал со стола в гостиной. Кира молча, с каменным лицом, загружала посудомоечную машину на кухне. Они не обменивались ни словом, ни взглядом; каждый был погружён в свой собственный водоворот мыслей, отгороженный от другого невидимой, но прочной стеной.

Когда последняя ложка была вымыта, а столешница начисто вытерта, Кира прошла в комнату, села перед компьютером, и её пальцы привычно заскользили по клавиатуре. Она открыла папку с финансовыми документами, достала из коробки на верхней полке аккуратную пачку чеков за последний год, разложила их перед собой как карты таро. Затем открыла банковское приложение, выгрузила все выписки по карте и погрузилась в скрупулёзный, безжалостный анализ.

Субботние обеды для родственников Артёма: 482 000 рублей за год. Чистая стоимость продуктов, без учёта её труда и времени. Обычные продукты на каждый день для них двоих — примерно 25 000 в месяц, за год выходило 300 000. Коммунальные платежи — около 8 500 ежемесячно, итого 102 000 за год. Их, в принципе, следовало делить пополам — по 51 000 с каждого.

Бытовая химия, моющие средства, все хозяйственные мелочи, от стирального порошка до туалетной бумаги и шампуней — около 5 000 в месяц, 60 000 за год. Одежда… Кира одевалась скромно, но ценила качество, покупала вещи редко, но надолго, тратя на это около 90 000 рублей в год. Подарки родственникам… Дни рождения Галины Марковны (5 000), Глеба (5 000), Люды (3 000), троих детей (по 2 000 каждому, итого 6 000), Новый год (ещё по подарку, 15 000 на всех), дни рождения её собственных родителей (по 5 000 каждому), Восьмое марта для обеих мам и Люды (ещё тысячи) — в сумме набегало около 70 000 ежегодно.

Она создала подробнейшую таблицу, разбила всё по категориям, вписала аккуратные, выверенные суммы. Потом откинулась на спинку кресла и уставилась на итог. Из её зарплаты в 120 000 рублей в месяц на общие семейные нужды уходило практически всё. Оставалось каких-то 10–15 тысяч на личные, сущие пустяки: кафе с подругой раз в месяц, косметика, какие-то мелкие радости для себя. Артём со своих 75 000 отдавал в семейный бюджет лишь около 40 000 — половину коммуналки (4 250) и иногда, когда Кира прямо просила, давал деньги на продукты — тысяч двадцать.

Изредка, раз в год от силы, он оплачивал какую-то крупную покупку вроде нового пылесоса или микроволновки. Остальные 35 000 рублей ежемесячно он тратил сугубо на себя: на новые гаджеты, которые обожал (новый телефон или умные часы каждые полгода), на встречи с друзьями по пятницам в баре (вечер обходился минимум в полторы тысячи), на помощь матери, которая с завидной регулярностью просила денег — то на лекарства, то на ремонт, то просто потому, что пенсия заканчивалась раньше срока.

Кира сохранила файл, с тихим щелчком закрыла ноутбук, встала, потянулась, чувствуя, как затекли все мышцы. Она прошла на кухню, заварила себе чашку мятного чая и села у тёмного окна, глядя на россыпь вечерних огней за стеклом. «Раздельный бюджет… Современный подход… Каждый сам за себя…» — пронеслись в голове её собственные, теперь уже ироничные, мысли. Интересная идея. Особенно интересно будет посмотреть, как долго Артём продержится, если она действительно согласится на эту, столь навязчиво предложенную, затею.

Кира усмехнулась про себя, делая медленный глоток горячего мятного чая. Она не чувствовала ни злости, ни обиды — только холодное, почти научное любопытство. Она понимала, что сейчас начнётся самый что ни на есть занятный эксперимент, и его результаты, без сомнения, окажутся крайне показательными для них обоих.

На следующей неделе Артём ходил по дому ещё более мрачным и задумчивым, чем обычно. Он несколько раз порывался завести разговор, открывал рот, чтобы что-то сказать, но потом, встретив её спокойный, ожидающий взгляд, смущённо отводил глаза и замолкал. Кира наблюдала за этими метаниями с интересом энтомолога, изучающего редкое насекомое, которое вот-вот совершит ключевое действие в своём ритуале.

Во вторник вечером он, наконец, снова извлёк на свет божий своего коллегу Максима.

— Представляешь, — начал он, уставившись в стену над её головой, — Максим сегодня показывал мне ещё одну статью. Про финансовую независимость супругов. Там очень толково разбирается, как при общем бюджете один из партнёров может начать чувствовать себя… использованным. Ну, типа, один вкалывает и всё тратит на семью, а второй просто сидит на его шее и пользуется благами.

Кира в это время нарезала помидоры для салата ровными, аккуратными ломтиками, не отрывая взгляда от разделочной доски.

— У нас были у тебя такие чувства, Артём? — спросила она мягко, почти бесстрастно.

— Нет, конечно нет! — он вспыхнул и засуетился. — Но теоретически… теоретически такие ситуации могли бы возникнуть.

— Теоретически, — повторила она, — многое могло бы быть. А практически — что-то не так?

Артём замолчал. Кира отлично видела, что он из последних сил хочет продолжить, но не может найти нужных слов. И она не собиралась ему помогать. Пусть сам, без подсказок, сформулирует то, что так упорно зреет в его голове.

В среду он пришёл домой раньше обычного. Кира ещё не вернулась с работы, застряв на бесконечном совещании с китайскими поставщиками. Когда она переступила порог около восьми вечера, Артём уже сидел на диване в гостиной с ноутбуком на коленях, и по его напряжённой позе было ясно — он ждал этого момента. Кира, не говоря ни слова, приготовила быстрый ужин — обжарила креветки с чесноком и подала их с рассыпчатым отварным рисом. Они поели в гробовом молчании. Потом она удалилась в душ. Когда она вышла, закутанная в мягкий халат, с мокрыми волосами, Артём всё ещё сидел на диване, но уже без ноутбука. Он просто сидел, сжимая и разжимая в руках декоративную диванную подушку.

— Кира… — голос его дрогнул. — Нам правда нужно поговорить.

Она без возражений села в кресло напротив него, закуталась плотнее и, откинув мокрые пряди волос, уставилась на него спокойным, выжидающим взглядом.

— Понимаешь, я много думал последнее время, — начал он, глядя куда-то в пол. — О нашей жизни, о том, как мы живём… о деньгах, в том числе.

Кира молчала, давая ему выговориться.

— И знаешь… мне кажется, что нам стоит попробовать что-то изменить. В плане… бюджета.

— Что именно? — её голос прозвучал ровно и ясно.

Артём сглотнул, потер переносицу знакомым жестом. Кира знала — это верный признак его сильного нервного напряжения.

— Я думаю… нам стоит перейти на раздельный бюджет, — выпалил он наконец. — Это более современно и… правильно. Каждый будет сам за себя отвечать, сам тратить свои деньги. Понимаешь, это убирает множество возможных конфликтов в будущем.

— У нас есть конфликты на почве денег? — уточнила она, слегка склонив голову набок.

— Нет, но… они могли бы быть! Теоретически!

— Понятно, — медленно проговорила Кира. — То есть, ты предлагаешь перейти на раздельный бюджет, чтобы предотвратить конфликты, которых пока нет, но которые теоретически могут возникнуть когда-нибудь в будущем.

Артём запнулся, почувствовав логическую ловушку.

— Ну… в общем, да. И плюс… это же даёт свободу! Каждый распоряжается своими деньгами, как хочет. Никому не нужно отчитываться.

— Я когда-нибудь требовала от тебя отчёта, Артём?

— Нет… — он смутился ещё больше.

— Но тогда зачем тебе эта… свобода? — её вопрос повис в воздухе.

Артём помолчал, собираясь с духом, а потом выпалил быстро, одним выдохом, словно боялся, что мужество его покинет:

— Милая, я хочу, чтобы с этой зарплаты мы перешли на раздельный бюджет! Меня достало тебя содержать!

В комнате повисла оглушительная тишина. Кира смотрела на мужа, не меняя выражения лица. Внутри неё не было ни капли обиды, ни злости, ни даже удивления. Было лишь холодное, кристально ясное понимание. Вот оно. Свершилось. Артём озвучил то, к чему шёл все эти недели. Она медленно улыбнулась. Артём заметно напрягся, ожидая взрыва, слёз, упрёков.

— Отличная идея, — абсолютно спокойно сказала Кира.

— Что? — он не понял.

— Что я говорю? Отличная идея, — повторила она, и в её голосе зазвучали лёгкие, почти весёлые нотки. — Я полностью и безоговорочно поддерживаю твоё предложение.

Артём опешил. Его глаза округлились от изумления.

— Ты… ты согласна?

— Абсолютно, — кивнула Кира. — Раздельный бюджет — это действительно современно и правильно. Каждый сам за себя отвечает, сам распоряжается своими деньгами. Это честно и справедливо, правда?

— Конечно… — пробормотал он, совершенно сбитый с толку.

— Ну вот и прекрасно, — заключила она, поднимаясь с кресла. — Давай начнём прямо с завтрашнего дня. Зачем же откладывать такое прогрессивное нововведение?

Артём сидел с открытым ртом, его лицо застыло в маске полнейшего недоумения. Он явно готовился к скандалу, к потоку слёз, к горьким обвинениям — он приготовил аргументы, отрепетировал в уме ответы, настроился на долгое и изматывающее выяснение отношений, а получил... моментальное, лёгкое и почти радостное согласие. Его стратегия рухнула в одно мгновение.

— Ты... ты действительно не против? — выдохнул он, не в силах скрыть растерянность.

— А почему я должна быть против? — Кира мягко улыбнулась, её взгляд был чист и спокоен. — Ты же совершенно прав. В наше время каждый взрослый, самостоятельный человек должен быть финансово независимым. Это очень здравая и современная мысль. Завтра же и начнём нашу новую жизнь. Я даже рада, что ты это предложил.

С этими словами она встала, подошла к нему и, словно ничего не произошло, нежно поцеловала в щёку.

— Спокойной ночи, дорогой. Мне завтра рано вставать.

И она ушла в спальню, оставив Артёма в полном одиночестве посреди гостиной, в состоянии, близком к ступору. Он не понимал, радоваться ли ему столь лёгкой победе или же настораживаться. Такой реакции — этого ледяного спокойствия, этой почти игривой согласованности — он точно не ожидал.

Кира легла в кровать, закрыла глаза, и внутри у неё было тихо, холодно и предельно ясно. Артём захотел раздельный бюджет. Что ж, он получит его. В полном, стопроцентном объёме. Со всеми мыслимыми и немыслимыми последствиями. Завтра действительно начнётся новая жизнь, и Кира была почти уверена, что она окажется куда интереснее, чем он мог себе представить. Она не злилась. Она никогда не была из тех женщин, что годами копят обиду и проливают слёзы в подушку. Она была из другой породы — из тех, кто действует. Холодно, расчётливо и безжалостно эффективно. И Артём очень скоро должен был понять, что получил ровно то, о чём так настойчиво просил. До последней запятой.

Четверг начался с непривычной, почти театральной тишины. Кира проснулась в своё обычное время, в шесть утра, под звук будильника. Она встала бесшумно, прошла в ванную, приняла бодрящий душ, вернулась в спальню, надела тщательно отглаженный рабочий костюм и аккуратно уложила волосы. Артём всё ещё спал, беззаботно раскинувшись на своей половине кровати. На кухне она включила кофе-машину и открыла холодильник, но достала оттуда не привычный набор для завтрака на двоих, а только свои продукты. Три яйца она разбила в миску, взбила их с молоком и щепоткой соли, вылила на разогретую сковороду с антипригарным покрытием.

Пока нежный омлет подрумянивался, она нарезала авокадо тонкими, почти прозрачными ломтиками и выложила их на подрумяненный тост из цельнозернового хлеба. Сверху она уложила розовые ломтики слабосолёного лосося, который купила вчера по дороге домой в специализированном отделе. Выжала сок из половинки свежего грейпфрута, села за стол с одной-единственной тарелкой, чашкой кофе и планшетом, проверила рабочую почту, ответила на пару срочных писем и принялась завтракать, медленно и с явным наслаждением смакуя каждый кусочек. Авокадо было идеальной, маслянистой спелости, а лосось таял во рту.

Артём спустился на кухню около семи, остановился в дверном проёме и уставился на стол, где стояла лишь одна тарелка и одна чашка.

— Доброе утро! — бодро бросила ему Кира, не отрываясь от экрана.

— Доброе... — пробормотал он в ответ, сбитый с толку.

Он прошёл к столу и опустился на стул напротив, его взгляд метался от её аппетитного завтрака к пустой, сияющей чистотой столешнице перед ним.

— А мне? — не удержался он, и в его голосе прозвучала неподдельная обида.

Кира медленно подняла на него глаза, её взгляд был абсолютно спокоен.

— А ты готовь себе сам. Раздельный бюджет, помнишь? Раздельное питание — его логичное продолжение.

— Ты что, серьёзно? — он не верил своим ушам.

— Абсолютно серьёзно, — парировала она. — Ты же вчера сам предложил, чтобы каждый сам за себя отвечал. Вот я и отвечаю. Я готовлю на свои деньги для себя. Ты будешь готовить на свои деньги для себя. Всё логично, не находишь?

Артём открыл рот, чтобы что-то возразить, но не нашёл слов и с шумом захлопнул его. Он встал, решительно подошёл к холодильнику и распахнул дверцу. Его взору предстали аккуратно расставленные бутылки, контейнеры и пакеты с продуктами. И на каждом из них красовался яркий розовый стикер, на котором было выведено крупными печатными буквами: «КИРА».

— Ты что, всё пометила? — прошипел он, обводя взглядом это цветущее розовое поле.

— Конечно, — невозмутимо ответила Кира, отрезая ещё кусочек тоста. — Это мои продукты, купленные на мои деньги. Раздельный бюджет требует и раздельного хранения. Это чтобы избежать путаницы. Твои продукты ты купишь сам, когда захочешь. Можешь прямо сейчас, если успеешь перед работой, или после неё. Как тебе удобнее.

— Кира, ты что, издеваешься надомной? — его голос дрогнул от нарастающего гнева и растерянности.

— Нет, — холодно отрезала она, наконец полностью переведя на него свой ясный, тяжёлый взгляд. — Я следую правилам, которые ты сам установил вчера вечером. Раздельный бюджет означает, что каждый сам за себя. Или ты имел в виду что-то другое?

Артём молчал, глядя на неё широко раскрытыми глазами, и в них читалась смесь ярости, непонимания и зарождающегося, холодного ужаса.

Кира спокойно допила последний глоток кофе, отодвинула стул, убрала планшет в кожаную рабочую сумку. Она встала, отнесла свою единственную тарелку, чашку и вилку к раковине, тщательно вымыла их с гелем, вытерла насухо кухонным полотенцем и поставила на полку, где всегда хранилась её личная посуда. «Удачного дня», — бросила она через плечо лёгким, почти беззаботным тоном и вышла из кухни, оставив за собой лёгкий шлейф дорогих духов.

Артём остался стоять посреди сияющей чистотой кухни, словно вкопанный. Он снова, с глухим раздражением, распахнул дверцу холодильника, безнадёжно скользнул взглядом по розовым стикерам, кричащим о его новом статусе чужака на собственной кухне. В глубине он нашёл бутылку воды без опознавательных знаков, с облегчением налил себе стакан и выпил его залпом, чувствуя, как холодная влага не приносит желанного успокоения. Затем он схватил с вешалки куртку и выбежал из квартиры, громко, с детским протестом, хлопнув дверью.

Кира, уже сидевшая за рулем своего автомобиля на парковке, услышала этот сдавленный взрыв и тихо усмехнулась. Повернув ключ зажигания, она плавно тронулась с места и направилась в офис, где её ждал привычный, подконтрольный ей мир.

Рабочий день пролетел в обычном, деловом ритме. Проблемы, которые возникали, были незначительными и решались быстро, без лишних нервов. В обеденный перерыв Кира не пошла в столовую, а зашла в уютное кафе неподалёку от офиса, где заказала себе лёгкий салат с тигровыми креветками и бокал охлаждённого совиньон-блана. Потраченная тысяча рублей не вызвала в ней ни малейшего сожаления — еда была превосходна, и она наслаждалась каждой минутой уединения.

Пока пила кофе, она зашла в банковское приложение, несколькими лёгкими движениями создала новый накопительный счёт, назвав его «Резервный фонд», и перевела туда сорок тысяч рублей — треть своей очередной зарплаты. Этот счёт, тёплый и пухлый, как персональная подушка безопасности, стал её маленьким секретом. Артём не должен был о нём знать. Таковы правила их новой игры.

Вечером, по дороге домой, Кира заехала в большой супермаркет. Взяв тележку, она не спеша, с видом истинного гурмана, двинулась по рядам, выбирая продукты с особым, теперь только ей ведомым смыслом. Она покупала только то, что обожала сама, не оглядываясь на вкусы мужа. Вот королевские креветки, которые Артём всегда называл «резиновыми» — килограмм за 1900. Вот авокадо, идеальной спелости, которые он презрительно именовал «безвкусной травой».

Дорогой французский сыр с голубой плесенью, от одного запаха которого он морщился. Свежее филе дорады, нежное и красивое. Спаржу, малину, чернику, элитный бельгийский шоколад, бутылку хорошего белого вина, свои любимые кофейные капсулы, бутылку ароматного оливкового масла холодного отжима, кусок пармезана. На кассе цифра оказалась внушительной — 7900 рублей. Кира расплатилась своей картой без тени сомнения. Это её деньги. И она тратит их на себя. Всё по договорённости.

Дома Артём уже был. Он сидел на диване в гостиной, уткнувшись в телефон, его лицо было омрачено мрачной тучей. Кира, нагруженная тяжёлыми пакетами, прошла мимо него на кухню. Он даже не пошевелился, чтобы помочь. Она принялась методично раскладывать покупки. Креветки и рыбу отправила в морозилку на прежде пустовавшую верхнюю полку, щедро украсив пакеты розовыми стикерами. Авокадо, сыр, овощи, ягоды — всё заняло отдельную, чётко обозначенную полку в холодильнике.

Затем она достала компактный шкафчик, купленный по пути в хозяйственном магазине, собрала его прямо на кухне, поставила в угол и переложила туда всё, что не требовало охлаждения. В завершение она щёлкнула маленьким навесным замочком, а блестящий ключик повесила себе на шею на тонкую серебряную цепочку.

В этот момент на кухню зашёл Артём. Его взгляд упал на запертый шкафчик, и лицо исказилось от изумления и гнева.

— Это ещё что за фигня? — вырвалось у него, и его палец дрожал, указывая на объект его ярости.

— Шкафчик для моих продуктов, — спокойно, как констатацию факта, ответила Кира. — Чтобы случайно никто не съел чужое. Недоразумений быть не должно.

— Ты на замок его закрыла? Серьёзно? — его голос взлетел на октаву.

— Раздельный бюджет требует чёткого разграничения собственности, — парировала она, вытирая руки. — Я не хочу путаницы. Всё должно быть прозрачно.

— Кира, ты в своём уме вообще? — прошипел он.

— Вполне, — она повернулась к нему, её взгляд был чист и безмятежен. — А ты купил себе продукты на ужин?

Артём в ответ лишь промолчал, сжав кулаки. Его взгляд, полный немого вопроса и нарастающей паники, беспомощно блуждал между её спокойным лицом и запертым шкафчиком, который стал зримым символом новой, неожиданной для него реальности.

Он после работы действительно заехал в супермаркет, но стоял там растерянный и потерянный, как ребёнок, брошенный в незнакомом месте, бесцельно бродя между полками и не зная, за что хвататься. В итоге его добычей стало самое простое и безликое: пачка замороженных пельменей, батон белого хлеба, брикет сливочного масла, дешёвая варёная колбаса и пластиковая бутылка майонеза. Потратив около пятисот рублей, он чувствовал себя не добытчиком, а жалким просителем. Всё это приобретение теперь лежало на самой нижней полке холодильника, выглядевшее уныло и сиротливо на фоне её изысканных, аккуратно размеченных запасов.

Кира меж тем, не обращая на его метания никакого внимания, достала из морозилки королевские креветки и оставила их оттаивать. Пока они постепенно возвращались к жизни, её ловкие руки нарезали авокадо нежными дольками, разрезали пополам сочные помидоры черри, рвала на тарелке свежие листья салата и горьковатую рукколу. Креветки, обжаренные на ароматном оливковом масле с золотистыми ломтиками чеснока и сбрызнутые лимонным соком, она выложила на зелёную подушку, украсила авокадо и помидорами, полила всё изысканным соусом на основе оливкового масла, лимонного фреша и зернистой горчицы, а в завершение щедро посыпала тёртым пармезаном. Налив себе бокал охлаждённого белого вина, она поставила свой ужин на поднос, вставила в уши наушники с любимой музыкой, устроилась за кухонным столом и погрузилась в трапезу, смакуя каждый кусочек с видом истинного гурмана.

Артём в это время стоял у плиты, варя свои пельмени. Он с шумом высыпал их в кипящую воду, раздражённо помешал и уставился на бурлящую кастрюлю с мрачным видом. Минут через десять он выловил их шумовкой, и его взору предстала печальная картина: пельмени превратились в размякшую, бесформенную массу, безвольно слипшись друг с другом. Он с досадой понял, что переварил их. Выложив эту безрадостную кашу на тарелку, он залил её майонезом, взял вилку и удалился в гостиную, где, уставившись в экран телевизора, принялся молча есть, давясь резиновыми комками теста и чувствуя, как горечь подступает к горлу.

Кира тем временем доела свой салат, наслаждаясь последними нотами вкуса, тщательно вымыла свою тарелку, бокал и столовые приборы и убрала их на место. Его же грязную кастрюлю, шумовку и заляпанную майонезом тарелку она оставила в раковине как немой укор. Пройдя в гостиную с книгой, она устроилась в своём любимом кресле, полностью погрузившись в чтение. Артём посмотрел на неё, потом на свою пустую тарелку, потом на заставленную раковину, сдавленно вздохнул, встал и пошёл мыть посуду.

Следующие пятнадцать минут на кухне стоял оглушительный грохот, перемежаемый приглушённым, но оттого не менее яростным бормотанием. Вернувшись, он с силой плюхнулся на диван и уткнулся в экран телефона, демонстративно отвернувшись. Они легли спать поздно, каждый на своей половине кровати, разделённые не только одеялом, но и холодной, растущей стеной непонимания.

Пятница началась как точная копия предыдущего дня. Кира приготовила себе на завтрак овсянку со свежими ягодами и орехами, свежевыжатый апельсиновый сок и ароматный кофе. Артём, выйдя на кухню, бросил голодный взгляд на её тарелку, а затем открыл холодильник. Его припасы — хлеб, масло, колбаса — по-прежнему лежали на нижней полке, напоминая о его кулинарном поражении.

Он намазал масло на ломоть хлеба, положил сверху тонкий, скользкий ломтик колбасы и сел жевать этот безрадостный бутерброд, запивая его простой водой из-под крана. Кира тем временем доела, вымыла свою посуду и, бодро попрощавшись, ушла на работу. Артём остался сидеть за столом, допивая воду и глядя на её пустой стул, на котором, казалось, витал призрак их прежней, общей жизни.

На работе у Киры в этот день проходила ежегодная аттестация. Виктор Петрович вызвал её в кабинет, и они в течение получаса подробно обсуждали результаты её деятельности. Итог был блестящим. Кира получила высшую оценку и, что стало приятным бонусом, дополнительное вознаграждение в размере пятидесяти тысяч рублей. Она вышла из кабинета с лёгкой улыбкой. Пятьдесят тысяч — это была отличная сумма, которая немедленно отправится на её новый, тайный накопительный счёт.

В обед она сходила в уютный ресторан с коллегой Мариной. Кира заказала стейк из мраморной говядины с овощами-гриль, а Марина — пасту с морепродуктами. Они ели, непринуждённо болтая о работе и планах на выходные.

— Как дела дома? — спросила Марина, откладывая вилку.

— О, очень интересно, — усмехнулась Кира, и в её глазах заплясали весёлые огоньки.

— В каком смысле? — насторожилась подруга.

— Артём внезапно проникся идеей финансовой независимости и предложил перейти на раздельный бюджет. И я, разумеется, согласилась.

Марина поперхнулась своей пастой, закашлялась и удивлённо вытаращила глаза.

— Что?! Раздельный бюджет? Серьёзно?

— Ага, — кивнула Кира, отрезая кусочек идеально прожаренного стейка. — Со вчерашнего дня каждый сам за себя. Строго по правилам.

— И как оно? — любопытство взяло верх над изумлением.

— Замечательно, — ответила Кира, и её голос прозвучал искренне. — Я готовлю только для себя, покупаю только то, что люблю. Он тоже. Посмотрим, сколько у него энтузиазма хватит.

Марина рассмеялась, качая головой.

— Ты жестокая. Но мне это нравится. И сколько он уже в этом аду продержался?

— Второй день, — с лёгкостью ответила Кира. — Вчера питался переваренными пельменями, а сегодня завтракал сухим бутербродом с дешёвой колбасой.

— А ты? — с восхищением спросила Марина.

— А я ем креветки, авокадо, красную рыбу, дорогие сыры, — перечислила Кира, делая глоток вина. — Всё то, что раньше не покупала, потому что он это на дух не переносит.

— Умница, — одобрительно протянула Марина. — Пусть почувствует на собственной шкуре, каково это — полная финансовая автономия.

Они доели, насладились последними глотками ароматного кофе, и Кира с лёгкостью расплатилась за свой обед — тысяча семьсот рублей, которые она отныне тратила без тени былой осторожности. Раньше она редко позволяла себе такие дорогие рестораны, бессознательно экономя, откладывая, подсчитывая. Теперь же необходимость в этой экономии исчезла — все её деньги, каждая копейка, шли только на неё, и это новое ощущение было на удивление приятным и освобождающим.

Вечером она снова заехала в супермаркет, уже как в свой личный гастрономический рай, и купила свежих устриц — она всегда хотела попробовать приготовить их дома, но раньше это считалось непозволительной роскошью. В довершение она взяла хрустящий французский багет, нежный камамбер, спелый инжир и ароматный мёд, потратив на это три тысячи двести рублей без малейшего сожаления.

Дома Артём сидел на диване, голодный и насупленный. Он пообедал в заводской столовой, съев безвкусную котлету с макаронами за триста двадцать рублей — еда была жирной, тяжелой, и после неё болел живот. Кира прошла на кухню с пакетами, полными деликатесов. Артём проводил её взглядом, полным немого укора, но не сдвинулся с места, погружённый в своё пораженческое настроение.

Она принялась готовить ужин, и этот процесс напоминал изящный ритуал. Устрицы она ловко вскрыла специальным ножом, купленным тут же, выложила их на блюдо со льдом, сбрызнула свежим лимонным соком. Багет нарезала ломтиками и слегка подрумянила в духовке до хруста. Камамбер водрузила на тарелку, дополнив композицию дольками инжира и золотистыми нитями мёда. Налив бокал прохладного белого вина, она устроилась за кухонным столом, включила лёгкую музыку и погрузилась в наслаждение. Первая устрица растаяла во рту, нежная, с ярким вкусом моря, и идеально сочеталась с вином.

Артём, привлечённый звуками и запахами, вышел на кухню и застыл на пороге, наблюдая за этой картиной гастрономического блаженства: устрицы на сверкающем льду, изысканный сыр, вино в бокале… А он стоял голодный, и в холодильнике его ждали лишь ненавистные уже хлеб и колбаса.

— Кира… — начал он, и голос его дрогнул. Она медленно подняла на него глаза. — Давай… может, хватит уже этого?

— Чего хватит? — спокойно спросила она, откладывая вилку.

— Ну, этого… всего этого раздельного бюджета! — выдохнул он. — Давай вернём всё как было.

— Артём, — произнесла она с лёгким удивлением, — прошло всего два дня. Ты же сам это предложил. Утверждал, что это современно, правильно и даёт свободу.

— Я не думал, что ты будешь воспринимать всё так… буквально! — взорвался он, разводя руками.

— А как ещё можно воспринимать слова «раздельный бюджет» и «каждый сам за себя»? — её тон оставался ровным и холодным. — Ты сказал. Я согласилась. Теперь у нас раздельный бюджет. Всё честно.

— Но я имел в виду не это! — почти крикнул он от отчаяния.

— А что же ты имел в виду, Артём? — она склонила голову набок, и в её глазах читался неподдельный интерес. — Объясни мне.

Артём открыл рот, чтобы тут же выпалить ответ, но… не нашёл слов. Его взгляд метнулся по сторонам в поисках спасительной формулировки, но тщетно. Сжав кулаки, он с силой развернулся и молча выбежал из кухни, оставив её доедать ужин в одиночестве.

Кира допила вино, не спеша доела устрицы, тщательно вымыла за собой посуду и прошла в гостиную, где включила любимый сериал. Артём сидел на диване, мрачный и голодный, а потом, не выдержав, поднялся и направился на кухню. Она слышала, как он возится у плиты, что-то жарит, и вскоре воздух наполнился едким запахом горелого. Минут через двадцать он вернулся с тарелкой, на которой лежала яичница, больше напоминающая обугленные угольки, и принялся есть её, морщась от каждой ложки.

Наступила суббота. Тот самый день, когда Кира обычно вставала с первыми лучами и погружалась в грандиозную подготовку к приезду родственников. Но сегодня она позволила себе проснуться только в десять, нежась в постели, пролистывая ленту в соцсетях и никуда не торопясь. Артём тоже проснулся поздно, около одиннадцати. Он вышел в гостиную, потянулся, зевнул, и вдруг его лицо исказилось внезапным осознанием.

— Кира! — воскликнул он. — Родители же сегодня приезжают!

Кира в это время лежала на диване с книгой, полностью погружённая в чтение.

— Да, помню, — откликнулась она, не отрывая глаз от страницы.

— И… ты будешь готовить? — в его голосе прозвучала робкая надежда.

— Нет, — коротко и ясно ответила она.

Артём застыл посреди комнаты, словно его поразило молнией.

— Как это «нет»?!

— Так, — она наконец отложила книгу и посмотрела на него. — Раздельный бюджет. Я не готовлю для гостей. Твои родители — твоя зона ответственности. Хочешь их накормить — готовь сам или закажи доставку еды. Выбор за тобой.

— Кира, ты не можешь так поступать! — в его голосе зазвучали нотки паники.

— Почему не могу? — она приподняла бровь. — Это же твои родственники. Раньше, когда у нас был общий бюджет, я тратила общие деньги на их кормёжку. Теперь бюджет раздельный. Значит, если ты хочешь кормить своих родителей, трать свои деньги. Всё просто.

— Но ты же всегда готовила! — в отчаянии воскликнул он.

— Ключевое слово — «раньше», — парировала она. — Сейчас другие правила. Твои правила, между прочим.

Артём, не в силах что-либо возразить, с силой схватил свой телефон и выбежал на балкон. Кира слышала обрывки его взволнованного, почти умоляющего разговора. Он звонил матери, пытался отменить визит или хотя бы перенести его, но Галина Марковна, судя по всему, была неумолима. Они уже выехали. Через час будут здесь.

Он вернулся с балкона бледный, как полотно, с телефоном, безвольно свисавшим из его руки. «Они уже выехали. Через час будут здесь. Кира, что мне делать?» — его голос дрожал от нарастающей паники.

«Я же сказала, — ответила она, не отрывая взгляда от книги, — готовь или заказывай. Время ещё есть».

«Кира, ну помоги хоть советом! — взмолился он. — Я не умею готовить на столько человек! У меня ничего не получится!»

«Интернет полон простых рецептов, — парировала она с ледяным спокойствием. — Или закажи готовую еду в ресторане, там есть доставка за час. Выбор за тобой».

«Но это же жутко дорого!» — воскликнул он, сжимая виски пальцами.

«Готовить самому, как ни странно, дешевле, — заметила Кира. — Так что выбирай: время или деньги».

Артём в отчаянии метался по гостиной ещё с минуту, словно загнанный зверь, а затем с силой схватил свою куртку и выбежал за дверь, не сказав больше ни слова. Кира услышала оглушительный хлопок входной двери, а через мгновение — рёв заведённого мотора его машины. Она же спокойно перелистнула страницу, полностью погрузившись в повествование.

Спустя сорок минут, отмеченных непривычной тишиной, Артём ворвался обратно, загруженный огромными, надутыми пакетами из ближайшего супермаркета. Он ринулся на кухню и начал лихорадочно вываливать их содержимое на стол, словно разгружая баржу с провиантом. Оттуда появились готовые салаты в дешёвых пластиковых контейнерах, три замороженные пиццы, упаковка замороженных куриных крылышек в панировке, картофельные дольки «на поджарку» и коробка готовых роллов. Венчал это кулинарное безобразие коробка с кусками торта, похожего на резиновый. Он с шумом включил духовку на максимальную температуру и начал сунуть туда всё подряд, без разбора: пиццу на один противень, крылышки на другой, картошку на третий, пытаясь приготовить всё и сразу.

Кира, выйдя на кухню за стаканом воды, на мгновение застыла в дверном проёме, наблюдая за этой суматошной деятельностью. На её губах промелькнула лёгкая, почти невидимая усмешка, после чего она, не проронив ни слова, развернулась и вышла. Артём же метался по кухне, как ураган, то и дело распахивая дверцу духовки, откуда валил едкий дым. Что-то внутри уже подгорало с краёв, оставаясь сырым в середине, а что-то, как картошка, лишь промокало и слипалось в неаппетитные комья.

Ровно в час дня, как по расписанию, раздался звонок в дверь. Кира, не торопясь, отложила книгу, подошла и открыла. На пороге стояла вся делегация: Галина Марковна с неизменной сумкой для «суток», Глеб, измученная Люда и трое нетерпеливых детей.

Свекровь, переступив порог, с первых же секунд насторожилась, с шумом втянув носом воздух.

— Странно как-то пахнет, — произнесла она, с подозрением оглядывая прихожую. — Что это ты, Кира, готовила?

— Я ничего не готовила, — спокойно ответила невестка. — Здравствуйте. Проходите, пожалуйста.

Галина Марковна, не скрывая недоумения, прошла в гостиную и увидела Киру, которая с невозмутимым видом устроилась на диване с книгой.

— Ты что, читаешь? — не выдержала свекровь, и в её голосе зазвучало возмущение. — В субботу, когда гости уже приехали?

— Да, читаю, — кивнула Кира. — Очень интересная книга. Проходите, садитесь, располагайтесь.

Родственники, сбитые с толку, проследовали в гостиную и расселись на диване в неловком молчании. Дети, почуяв свободу, тут же умчались в комнату к игрушкам. Глеб и Люда лишь переглянулись — обычно к их приходу стол уже ломился от яств, а сейчас в гостиной царила пустота, нарушаемая лишь тревожными запахами, доносящимися с кухни.

В этот момент на сцене появился Артём — красный, взмыленный, с каплями пота на лбу. Он выскочил из кухни, размахивая прихваткой.

— Сейчас, сейчас всё будет готово! Я сейчас накрою на стол!

И он начал выносить «угощение». На стол с грохотом поставили салаты прямо в пластиковых контейнерах, даже не потрудившись переложить их в нормальную посуду. Пицца была устрашающего вида: с одного края обугленная до угольков, с другого — бледная и сырая. Часть крылышек почернела, а изнутри сочилась ледяная влага, другие остались холодными и резиновыми. Картофельные дольки слиплись в один большой, маслянистый ком. Роллы развалились, рассыпав рис по всей тарелке.

Галина Марковна смотрела на это зрелище с нарастающим ужасом.

— Сынок, — прошептала она, — это… это ты всё приготовил?

— Ну да, — сдавленно ответил Артём, избегая её взгляда. — Покупал и разогревал.

— А Кира? — не унималась свекровь, обращая гневный взор на невестку.

— Кира не готовила, — коротко бросил он.

Галина Марковна медленно повернулась к Кире, и её лицо исказилось от непонимания и гнева.

— Почему? — прозвучал её резкий, как удар хлыста, вопрос.

Кира наконец оторвалась от книги и подняла на свекровь спокойный, ясный взгляд.

— Раздельный бюджет, — произнесла она чётко, чтобы слышали все. — Помните, вы мне три недели назад так увлекательно рассказывали, как это современно и удобно? Артём прислушался к вашему совету. Теперь у нас каждый сам за себя. Я готовлю на свои деньги исключительно для себя. Если Артём хочет накормить гостей, он делает это на свои деньги. Всё честно.

— Но… но мы же семья! — попыталась возразить Галина Марковна, потеряв дар речи.

— Вы — семья Артёма, — мягко, но неумолимо парировала Кира. — И он, безусловно, может тратить на вас сколько угодно. Своих денег. Я не против. Но мои деньги — это мои деньги.

Галина Марковна открыла рот для гневной тирады, но так и не нашла, что сказать. Глеб лишь сдержанно хмыкнул, а Люда прикусила губу, чтобы не выдать смущённую улыбку.

Обед начался в гробовом, тягостном молчании. Все расселись за стол с видом осуждённых, неохотно взяв в руки приборы. Салаты оказались безвкусными и пресными, с майонезом сомнительного качества. Пицца горчила гарью, крылышки жевали, как резину, а картошка внутри была холодной и сыроватой.

Дети, покопавшись в тарелках, наотрез отказались есть эту стряпню. Младшая девочка, не получив привычного вкусного угощения, расплакалась навзрыд, требуя «нормальной еды, как всегда». Люда пыталась её успокоить, но ребёнок закатил настоящую истерику, и его рыдания оглушительно эхом разносились по всей квартире.

Галина Марковна сидела с каменным, непроницаемым лицом, лишь изредка и с видимым отвращением прикасаясь вилкой к еде на своей тарелке. Глеб молча жевал, и с каждым движением его челюстей на лице проступала всё более явная гримаса. Люда не притронулась к еде вовсе, лишь медленно пила воду, глядя в одну точку.

Прошло всего двадцать минут, но все, словно по молчаливому соглашению, перестали даже делать вид, что едят, и просто сидели в гнетущей, невыносимой тишине, которая давила на уши громче любого крика. Обычно в это время уже шёл оживлённый разговор за чаем и десертом, но сегодня единственным звуком был тихий плач младшей девочки, которую так и не удалось успокоить.

Наконец Галина Марковна не выдержала. Она с силой отодвинула свою тарелку, и стук фарфора прозвучал как выстрел.

— Артём, — произнесла она, и её голос дрожал от сдерживаемого гнева, — объясни мне, что, в конце концов, здесь происходит?

Артём, стоявший у стола, как провинившийся школьник, заёрзал на месте, беспомощно переминаясь с ноги на ногу.

— Мам, ну… мы с Кирой… решили перейти на раздельный бюджет. Это… современно. Каждый сам за себя отвечает.

— Зачем это? — отрезала свекровь, сверля его взглядом.

— Это правильно! — попытался он защититься, но голос его срывался. — Ты же сама говорила, что это удобно!

Свекровь вспыхнула, как маков цвет, и губы её побелели.

— Я не это имела в виду!

А что же вы имели в виду, Галина Марковна? — в разговор мягко, но уверенно вмешалась Кира, закрывая книгу. Она поднялась с дивана, подошла к столу и села на свободный стул, сложив руки на коленях. — Три недели назад вы мне очень подробно и убедительно рассказывали про преимущества раздельного бюджета. Говорили, что это удобно, современно, правильно. Что это даёт свободу и независимость. Артём вас услышал, проникся этой прогрессивной идеей. Теперь у нас раздельный бюджет. Я лишь следую новой, установленной вами же парадигме. В чём, собственно, проблема?

— Проблема в том, что ты издеваешься над моим сыном! — выкрикнула Галина Марковна, теряя остатки самообладания. — Моришь его голодом! Отказываешься выполнять свои прямые обязанности жены!

— Я никого не морю голодом, — голос Киры оставался поразительно ровным. — Артём — взрослый, трудоспособный мужчина. У него есть деньги, и у него, несомненно, есть возможность готовить себе самому, заказывать еду или покупать готовую, как он, собственно, и сделал сегодня. Я не его мать и не сиделка.

— Но ты его жена! У тебя есть обязанности! — настаивала свекровь, стуча костяшками пальцев по столу.

— Обязанности жены, — чётко проговорила Кира, — не включают в себя обязанность бесплатно кормить всю семью мужа каждую субботу. Я работаю. Я зарабатываю свои деньги. Я исправно плачу за свою половину всех наших общих расходов. Артём тоже работает и зарабатывает. Мы с ним, по идее, равны. Или вы считаете, что мы не равны? — Она посмотрела на свекровь с лёгким, почти академическим интересом.

Галина Марковна побагровела, на её шее надулись жилы.

— Ты… ты всегда была такой… такой бессердечной? — выдохнула она, и в её глазах читалась неподдельная ненависть.

— Нет, — тихо ответила Кира. — Раньше я с удовольствием и от всей души готовила для вас, потому что искренне считала, что мы — одна большая семья. Но раз уж вы сами предложили и так активно поддержали идею раздельного бюджета, значит, мы — не одна семья. Значит, мы — отдельные финансовые единицы. Значит, каждый сам за себя. Логично?

Внезапно Глеб, до этого молчавший, коротко и зло рассмеялся. Все взгляды устремились на него.

— Знаешь, Артём, — произнёс он, глядя на брата, — а она, по-моему, абсолютно права.

— Глеб! — возмущённо воскликнула мать.

— Да перестань, мам! — отрезал он, и в его голосе прозвучала неожиданная твёрдость. — Кира на сто процентов права. Мы все, как проклятые, привыкли сюда приезжать и объедаться за её счёт. На её деньги, на её труде. А она что? Тратила на нас кучу времени, кучу денег, а мы ещё и контейнеры набивали, чтобы на неделю вперёд хватило! У нас, выходит, и совести-то не было!

Люда тихо, но очень выразительно кивнула, глядя на стол.

— Глеб прав, — прошептала она. — Я всегда чувствовала себя неловко, когда мы забирали столько еды. Но ты, Галина Марковна, всегда говорила, что «так принято», что «Кира не против».

— Я и правда не была против, — снова вступила Кира. — Пока у нас с Артёмом был общий бюджет. Теперь бюджет раздельный. И правила, соответственно, изменились.

Галина Марковна молчала, сжав губы так, что они побелели. Потом она резко, с таким шумом, что чуть не опрокинула стул, встала, схватила свою сумку.

— Мы уезжаем. Владимир, идём! — крикнула она, в расстройстве чувств назвав сына именем давно умершего мужа.

Глеб с Людой, не говоря ни слова, поднялись, собрали детей и стали одеваться. На пороге Глеб обернулся к брату.

— Артём, — сказал он без обиняков, — подумай хорошенько. Кира здесь ни при чём. Это ты затеял всю эту дурацкую фигню с раздельным бюджетом. Сам и расхлёбывай.

Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Артём остался стоять посреди гостиной, его взгляд блуждал по столу, заваленному остатками жалкого пиршества, по грязной посуде, по закрытой двери, за которой умчались его родные. Наконец он медленно повернулся к Кире. Она уже вернулась на диван, нашла свою закладку и с невозмутимым видом продолжила читать.

— Кира… — его голос прозвучал слабо и потерянно.

— Да? — она не подняла глаз от книги.

— Может… может, правда хватит? — попросил он, и в его тоне слышалась мольба. — Давай вернём всё как было.

Кира наконец оторвала взгляд от страницы и посмотрела на него с лёгким удивлением.

— Артём, прошло всего три дня. Три дня из того самого раздельного бюджета, который ты сам с такой уверенностью предлагал. Неужели ты уже сдаёшься?

— Я не сдаюсь! — попытался он возразить, но это прозвучало неубедительно. — Я просто… я понял, что это неправильно!

— Что именно неправильно? — терпеливо уточнила она.

— Всё это! — он с отчаянием махнул рукой в сторону кухни. — Это раздельное питание, раздельная готовка… Мы же семья! Мы должны быть вместе, а не врозь!

— Тогда зачем ты предложил раздельный бюджет? — её вопрос повис в воздухе, чёткий и неумолимый, как лезвие гильотины.

Артём молчал, не в силах вымолвить и слова, его взгляд беспомощно блуждал по комнате, избегая встречи с её глазами.

— Ты послушал своего коллегу Максима, — продолжила Кира, и её голос звучал не громко, но с убийственной ясностью, — который с таким пафосом рассказывал, как его обчистила бывшая жена. Ты послушал свою мать, которая так заботливо подкинула тебе эту «гениальную» идею про раздельный бюджет. И ты решил, что я — такая же. Что я использую тебя, что трачу твои деньги направо и налево. Я правильно говорю?

— Не… не совсем так, — попытался он возразить, но это прозвучало слабо и фальшиво.

— Именно так, — отрезала она, не оставляя ему ни малейшей лазейки для оправданий. — Ты думал, что раздельный бюджет даст тебе контроль. Что ты будешь точно знать: вот это — её деньги, а это — мои, и все будут довольны и защищены. Но ты, мой дорогой, не подумал об одной простой вещи. Раздельный бюджет означает раздельную жизнь. Полную. Каждый сам за себя во всём. В еде, в быте, в ответственности. Не только в деньгах.

Артём тяжело рухнул на диван, сгорбившись, и опустил голову в ладони, словно пытаясь спрятаться от горькой правды.

— Я идиот, — прошептал он в свои ладони, и в его голосе прозвучало подлинное, выстраданное осознание.

— Да, идиот, — безжалостно подтвердила Кира. — Но это, как ни странно, поправимо.

Он медленно поднял голову, и в его глазах, красных от усталости и стыда, вспыхнула робкая, почти несмелая надежда.

— Ты… ты простишь меня? — выдохнул он.

— Рано говорить о прощении, Артём, — покачала головой Кира. Её лицо оставалось серьёзным. — Сначала ты должен честно и до конца понять, что именно ты натворил. Что стояло за твоим решением.

Она отложила книгу, встала, прошла на кухню и вернулась с ноутбуком. Села рядом с ним, открыла файл с той самой подробной таблицей расходов.

— Смотри, — сказала она просто. — Вот наши реальные расходы за последний год. Всё по категориям. Каждая копейка подтверждена чеками.

Артём начал вглядываться в цифры, и с каждой новой строчкой его глаза становились всё шире, а лицо — бледнее, будто из него выкачивали кровь.

— Субботние обеды для твоих родственников… 482 000 рублей в год, — зачитала она ровным, бесстрастным голосом бухгалтера. — Это только чистая стоимость продуктов. Моё время, потраченное на готовку, электричество, вода — это я даже не считаю.

— Я… я не знал, — прошептал он, и это было похоже на стон. — Я не думал, что так много…

— Обычные продукты для нас двоих — 300 000 в год. Коммуналка — 102 000, по 51 000 с каждого, если честно делить. Бытовая химия, моющие средства — 60 000. Одежда для меня — 90 000, я ведь не хожу в лохмотьях. Подарки родственникам с обеих сторон — ещё 70 000.

Кира методично, без эмоций, вела его по столбцам и строкам, и с каждой цифрой его плечи опускались всё ниже.

— Итого, — подвела она черту, — из моей зарплаты в 120 000 рублей в месяц на семейные расходы уходит практически всё. Остаются какие-то жалкие 10–15 тысяч на мои личные, сущие пустяки. А ты, Артём? — Она повернулась к нему, и её взгляд стал твёрдым. — Ты отдаёшь в наш так называемый «общий» бюджет около 40 000 из своих семидесяти пяти. Остальные 35 ты спокойно тратишь на себя: на новые гаджеты, на посиделки с друзьями, на помощь матери. И где тут, скажи на милость, справедливость? Где тот баланс, ради которого ты затеял весь этот сыр-бор?

Артём молчал. Слова застряли у него в горле комом стыда и раскаяния.

Кира с щелчком закрыла ноутбук.

— Вот именно поэтому я так легко и согласилась на твой раздельный бюджет. Не из злорадства. А для того чтобы ты наконец-то увидел. Увидел своими глазами, сколько на самом деле я вкладываю в нашу общую жизнь. И что я получаю взамен? Скупую похвалу и вечное замечание, что «лапша широковата».

Она поднялась, положила ноутбук на стол и посмотрела на него сверху вниз.

— Когда ты поймёшь это не умом, а вот тут, — она легонько ткнула себя в грудь, — прочувствуешь до самой глубины души, тогда, возможно, мы и поговорим о прощении. Но не раньше.

С этими словами Кира развернулась и ушла в спальню, тихо прикрыв за собой дверь.

Артём остался сидеть на диване в полном одиночестве, уставившись в пустоту перед собой. Его голова раскалывалась от нахлынувших мыслей, каждая из которых была горше и обиднее предыдущей. Он действительно не знал. Не считал. Не думал. Он принимал как данность, что Кира всегда готовит, убирает, заботится, создаёт уют. Он наивно полагал, что так и должно быть, что это в порядке вещей. А оказалось, что он все эти годы просто пользовался её добротой и трудолюбием, жил в комфорте, оплаченном её средствами и её силами, и при этом ещё имел наглость в глубине души считать, что это он её содержит.

Вечером он, движимый остатками гордости, попытался приготовить себе ужин — сварил макароны и открыл банку тушёнки, безвкусно смешав их в тарелке. Получилось на редкость несъедобно. Он ел это, давясь каждым куском и чувствуя, как горечь подступает не только к горлу, но и к сердцу. Кира вышла из спальни, спокойно приготовила себе сочный стейк с овощами-гриль и ужинала на кухне, пока он сидел в гостиной. Они не обменялись ни единым словом.

Воскресенье прошло в тяжёлом, гнетущем молчании, разорванном лишь бытовыми звуками. Артём пытался заставить себя убраться в квартире, но, блуждая по комнатам с пылесосом, не знал, с чего начать. Пропылесосив половину гостиной, он выдохся и бросил это занятие. Попытка постирать бельё закончилась плачевно — он перепутал режимы, и несколько его вещей безнадёжно сели.

Кира в это время занималась своими делами: работала за ноутбуком, читала, смотрела сериал в наушниках, полностью игнорируя его метания. Вечером ему позвонила мать. Он вышел на балкон, и разговор был долгим, тяжёлым и неприятным. Галина Марковна требовала объяснений, обвиняла Киру, давила на него. Артём пытался что-то вяло объяснить, но она не желала слушать. Когда он вернулся с балкона, его лицо было землисто-серым, а взгляд — пустым и уставшим. Кира посмотрела на него с другого конца комнаты, но промолчала, не задав ни одного вопроса.

Они легли спать, разделённые не только пространством кровати, но и пропастью непонимания и обиды. Артём не сомкнул глаз всю ночь, ворочаясь и безостановочно прокручивая в голове события последних недель, в то время как Кира спала глубоко и ровно, её дыхание было спокойным, а совесть — кристально чистой.

Наступил понедельник, а с ним и новая рабочая неделя. Артём ушёл из дома рано, даже не попытавшись позавтракать — он не умел готовить, а осознавать, что каждый день придётся тратить деньги на кафе, было и дорого, и унизительно. Кира же, как обычно, приготовила себе овсянку со свежими ягодами, допила кофе и уехала в офис, её лицо было безмятежным.

Рабочий день выдался напряжённым — вновь возникли проблемы с китайским поставщиком, и Кира потратила три часа на то, чтобы разобраться в документах, совершить десяток звонков и уладить конфликт. К обеду всё было решено. В столовой она непринуждённо беседовала с коллегой о работе и погоде, не проронив ни слова о домашнем хаосе — она терпеть не могла выносить сор из избы.

Вечером Артём вернулся домой поздно. Кира уже поужинала — она приготовила себе ароматную пасту с морепродуктами. Он прошёл на кухню, открыл холодильник и с горечью увидел лишь свои жалкие остатки — заветревшийся хлеб и конец колбасы. Он снова забыл купить продукты. Сдавленно вздохнув, он отломил кусок хлеба и принялся жевать безвкусную мякоть, запивая её водой, в то время как Кира смотрела в гостиной фильм и даже не обернулась на его возню.

Вторник, среда, четверг пролетели в одном и том же удручающем ритме. Артём питался как придётся: то в заводской столовой, то покупал на скорую руку какую-то дрянь по дороге домой, то снова грыз сухой хлеб. За неделю на это ушло больше двенадцати тысяч — сумма, которая заставила его содрогнуться. Его одежда была мятая, поскольку гладить он не умел, в доме царил бардак, а посуда неделями копилась в раковине и моется кое-как. А Кира тем временем жила своей полноценной, насыщенной жизнью: готовила изысканные ужины, успешно работала, встречалась с подругами. У неё всё было хорошо. Даже более чем.

В пятницу вечером Артём не выдержал. Он пришёл домой и застал Киру на кухне за приготовлением утки с апельсинами. Воздух был наполнен умопомрачительным, сокрушительным ароматом. Он молча сел за стол, наблюдая, как она ловко управляется у плиты, а потом тихо, почти шёпотом, произнёс:

— Кира… можно я с тобой поговорю?

Она обернулась, её лицо было спокойным.

— Слушаю тебя.

— Прости меня, пожалуйста, — выдохнул он, и в его голосе слышалось подлинное отчаяние. — Я понял. Я действительно понял, что был неправ. Что вёл себя как законченный эгоист и совсем не ценил тебя.

— Продолжай, — мягко сказала она.

— Я хочу… я умоляю вернуть всё как было. Общий бюджет. Нашу нормальную жизнь. Без этого… раздельного кошмара.

Кира выключила плиту, медленно вытерла руки полотенцем и села напротив него, скрестив руки на груди.

— Хорошо, — произнесла она. — Но только с определёнными условиями.

— Какими угодно! — тут же согласился он, и в его глазах вспыхнула надежда.

— Во-первых, я продолжаю вести учёт всех наших общих расходов. В любой момент ты можешь открыть таблицу и увидеть, куда уходит каждая копейка. Полная прозрачность.

— Согласен.

— Во-вторых, субботние обеды для твоих родственников — два раза в месяц, а не каждую неделю. И мы всегда обсуждаем это заранее, вместе.

— Согласен.

— В-третьих, никакой еды на вынос. Никаких «суток». Готовим для того, чтобы есть здесь и сейчас, а не запасаться впрок.

— Согласен.

— В-четвёртых, ты больше не слушаешь «мудрые» советы людей вроде твоего коллеги Максима о нашей семье. Если у нас возникают проблемы, мы обсуждаем их друг с другом, а не бежим жаловаться посторонним.

— Обещаю.

Кира помолчала, внимательно глядя на него, и её взгляд стал серьёзнее.

— И последнее. Ты должен был понять раз и навсегда, что я — не твоя содержанка. Я — твой партнёр. Равноправный партнёр. Я вкладываю в нашу общую жизнь не меньше, а, как ты сам видел, даже больше тебя.

— Понял, — прошептал он, и в его словах звучала искренность. — Честно, я всё понял.

— Тогда ладно, — кивнула Кира. — Возвращаемся к общему бюджету.

Артём вскочил с места, его лицо просияло, и он потянулся, чтобы обнять её. Но Кира остановила его твёрдым, но спокойным жестом.

— Подожди. Я тебя простила. Но я не могу забыть. Те слова, что ты тогда бросил — «меня достало тебя содержать» — они останутся во мне навсегда, Артём.

— Кира, я не хотел! Я не думал! — взмолился он.

— Знаю, что не хотел, — согласилась она, и в её глазах стояла не печаль, а скорее принятие. — Но слова уже сказаны. И отныне я всегда буду помнить, что в критический момент ты не поддержал меня, а обвинил. Ты ударил в самое больное, в мою независимость и моё достоинство. Это… это что-то изменило между нами. Навсегда.

Она медленно поднялась, вернулась к плите и снова принялась за приготовление ужина, но теперь её движения, хоть и оставались точными, лишились прежней лёгкости, а в воздухе витала невысказанная тяжесть — она готовила уже на двоих, но что-то незримое и важное между ними было безвозвратно сломано, и он отдавал себе в этом отчёт, сидя за кухонным столом и чувствуя, как гложет его изнутри горькое осознание собственной вины.

Прошла неделя после того судьбоносного разговора на кухне, когда Артём униженно умолял вернуться к общему бюджету, но Кира не просто отказала — она посмотрела на него ледяными, безразличными глазами и произнесла с убийственной спокойной ясностью: «Рано, Артём. Ты ещё не понял до конца, что ты натворил». Он пытался упрашивать, приводить аргументы, но натыкался на непробиваемую стену её холодной, выверенной решимости. И раздельный бюджет продолжил своё существование, как суровый приговор. Каждый сам за себя. Во всём.

Артём по-прежнему питался безвкусными полуфабрикатами и дешёвой едой из столовой, его одежда была мятая, а его зоны ответственности в квартире постепенно погружались в хаос. Он тратил на жизнь гораздо больше денег, чем раньше, но качество этой жизни неуклонно катилось вниз.

Кира же, напротив, казалось, только расцветала: она готовила себе изысканные блюда, её одежда всегда была безупречно выглажена, она выглядела отдохнувшей, энергичной и, что больнее всего било по его самолюбию, по-настоящему довольной. Её часть жилища сияла чистотой, она исправно откладывала деньги, встречалась с подругами и позволяла себе походы в хорошие рестораны.

В понедельник второй недели его мобильный разорвал тишину звонком матери.

— Артём, в субботу мы приедем, — раздался её властный голос, не терпящий возражений. — Соскучились по вам.

Он замер с телефоном у уха, чувствуя, как по спине пробегает холодный пот.

— Мам, может, не надо? — робко попытался он возразить. — У нас тут… ситуация сложная.

— Какая ещё ситуация? — мгновенно насторожилась Галина Марковна. — Мы что, не можем навестить родного сына? Приедем в обед, как обычно.

— Мам, но…

— Никаких «но»! В субботу будем. — И она отключилась, оставив его наедине с нарастающей паникой.

Артём сидел, уставившись на погасший экран телефона, и в голове у него пронеслись самые мрачные мысли. Что делать? Кира точно не будет готовить. А он не в состоянии приготовить обед на столько человек. Вечером он, собрав остатки мужества, попытался вновь завести разговор с женой.

— Кира, в субботу родители приедут. С Глебом и его семьёй.

Она сидела, углубившись в чтение, и даже не подняла на него глаз.

— Знаю. Ты вчера говорил по телефону, я слышала.

— Ты… поможешь? — выдохнул он, уже почти не надеясь.

— Нет.

— Кира, ну, пожалуйста! Хоть один раз! — в его голосе прозвучала отчаянная мольба.

Она, наконец, закрыла книгу и подняла на него спокойный, безразличный взгляд.

— Артём, у нас раздельный бюджет. Твои родственники — твоя зона ответственности. Всё по-честному, как мы и договорились.

— Но я не умею готовить! — взорвался он, разводя руками.

— Научись, — парировала она с ледяным спокойствием. — Или закажи доставку, или купи готовое в магазине. Варианты, как видишь, есть.

— Кира, нет, ты не понимаешь…

— Артём, — её голос прозвучал твёрдо и неоспоримо, — я абсолютно серьёзна. Ты сам захотел раздельный бюджет. Ты его получил. Теперь живи с этим.

Она встала и вышла из комнаты, оставив его в полном одиночестве. Артём остался сидеть на диване, сжимая голову в ладонях, охваченный нарастающей волной паники. Всю оставшуюся неделю он пребывал в состоянии перманентного стресса, лихорадочно думая, что же купить, что приготовить и как вообще организовать обед на семерых человек. Он штудировал рецепты в интернете, но все они казались ему невероятно сложными и недосягаемыми.

В четверг, доведённый до отчаяния, он принял единственно возможное, как ему казалось, решение. Он зашёл в дорогой ресторан недалеко от работы и заказал доставку готовых блюд на субботу: салаты, горячее, изысканные десерты — всё должно было быть красиво упаковано и соответствовать ресторанному уровню. Он заплатил восемь тысяч пятьсот рублей — почти половину своей еженедельной зарплаты, ушедшую на один-единственный обед. Но выбора, по правде говоря, у него уже не оставалось.

В пятницу вечером он, стараясь говорить, как можно более уверенно, сообщил Кире:

— Я заказал готовую еду из ресторана. Привезут завтра к обеду.

— Молодец, — коротко бросила она, не отрываясь от экрана ноутбука. — Проявил находчивость.

— Ты… ты правда не будешь готовить? — не удержался он, и в его голосе снова прозвучала надежда.

— Правда.

— И даже… даже не выйдешь к столу?

— Зачем? — наконец подняла на него глаза Кира. — Это твой обед с твоими родственниками. Я не приглашена.

— Кира! Они подумают, что ты болеешь! Что между нами что-то не так!

— Пусть думают, что хотят, — пожала она плечами. — Меня это больше не волнует.

Артём понял, что любые уговоры бесполезны. Он лёг спать с тяжёлым, каменным сердцем и почти не сомкнул глаз всю ночь.

Суббота началась как настоящее кошмарное продолжение его мытарств. Кира встала рано, приняла душ, оделась в выходной наряд и на прощание бросила, что уезжает к подруге на весь день.

— Вернусь поздно вечером. Не жди меня к ужину.

— Ты… ты специально? — не выдержал он, и в его голосе прозвучала горькая обида.

— Нет, — холодно ответила она, поправляя сумку на плече. — Просто не хочу присутствовать при этом цирке. Удачи тебе.

И она уехала, оставив его в полном одиночестве наедине с надвигающейся катастрофой. Около одиннадцати утра раздался телефонный звонок. Это был менеджер из ресторана.

— Извините, господин, но у нас возникли непредвиденные проблемы с поставщиком. Ваш заказ, к сожалению, мы не сможем доставить. Деньги будут возвращены на вашу карту в течение трёх рабочих дней.

Артём похолодел, ощутив, как ледяная волна страха и отчаяния накатывает на него с новой силой. Родители приедут через два часа! В панике он набросил куртку и пулей вылетел из квартиры, устремившись в ближайший супермаркет. Он метался между полками, как загнанный зверь, его взгляд скользил по ярким упаковкам, не видя ничего, кроме нарастающего ужаса. В итоге, схватив первое попавшееся, он купил пачку самых дешёвых макарон, банку тушёнки, батон хлеба и пачку масла. Денег после оплаты заказа в ресторане почти не осталось — зарплата была истрачена, а до следующей — целая неделя.

Вернувшись домой, он стоял на кухне, сжимая в руках пачку макарон, и чувствовал себя полным импотентом. Нужно было их варить. Но как? Сколько лить воды? Сколько времени держать на огне? С отчаянием он вскипятил воду в кастрюле, высыпал туда макароны, но, перепутав пропорции, налил воды катастрофически мало. Макароны почти мгновенно слиплись в один огромный, липкий ком и с противным шкворчанием пригорели ко дну. Артём выругался сквозь слёзы, с силой швырнул кастрюлю в раковину и посмотрел на часы: без двадцати час. Через двадцать минут они будут здесь!

Охваченный слепой паникой, он схватил последнюю пачку макарон, с силой разорвал упаковку и с отчаянием высыпал сухие, твёрдые макаронины прямо на тарелки — три порции безвкусного, сырого углеводного месива. Больше у него ничего не было. Ровно в час, как по расписанию, раздался звонок. Артём, с трудом переводя дыхание, открыл дверь. На пороге, как грозное видение, стояла Галина Марковна с пустой сумкой для «суток», за ней — Глеб, измученная Люда и трое детей.

Свекровь, переступив порог, с первых же секунд насторожилась, с шумом втянув носом воздух.

— Странно, — произнесла она, — ничем не пахнет. Кира что, не готовила?

— Проходите, — хрипло выдавил Артём, не в силах вымолвить больше ни слова.

Они проследовали в гостиную, сняли верхнюю одежду. Дети с визгом умчались в комнату. Галина Марковна окинула взглядом пустой стол, на котором не стояло ни единого блюда.

— А где же еда? — спросила она, и в её голосе зазвучало растущее недовольство. — Ещё не готова?

— Готова, — прошептал Артём. — Сейчас вынесу.

Он вышел на кухню и вернулся, неся три тарелки, которые с глухим стуком расставил на столе. Все присутствующие уставились на содержимое. В каждой тарелке лежала жалкая горсть сухих, неварёных, жёстких макарон, просто высыпанных из пачки. В комнате повисла мёртвая, оглушительная тишина, которую через мгновение нарушил Глеб.

— Это… это что? — выдавил он, не веря своим глазам.

Артём молчал, стоя с опущенной головой, его лицо пылало густым багрянцем стыда. Галина Марковна медленно поднялась, подошла к столу, взяла одну макаронину и сломала её с сухим, громким хрустом.

— Они… неварёные, — констатировала она с ледяным ужасом.

И в этот самый момент из коридора вышла Кира. Она не уехала к подруге. Всё это время она находилась в спальне, выжидая.

Родственники, услышав шаги, обернулись. Кира стояла в дверном проёме, абсолютно спокойная, с лёгкой, почти неуловимой улыбкой на губах.

И тут Галина Марковна, не в силах сдержать себя больше, закричала, тыча пальцем в тарелки:

— Что это такое?! Что он нам подал?!

Кира неспешно подошла к столу, скользнула взглядом по жалкому «угощению» и подняла глаза на собравшихся родственников.

— А когда родственники мужа приехали, как обычно, пожрать на шару и прошли на кухню, то заорали от увиденного, — её голос прозвучал ровно и ясно, без тени насмешки, лишь с холодной констатацией факта.

Она сделала небольшую, но очень выразительную паузу, давая словам проникнуть в сознание каждого.

— Ведь там я приготовила для них сухие макароны. Я даже их не варила.

Галина Марковна остолбенела, её лицо исказила гримаса непонимания и ярости.

— Ты… ты это сделала специально? — прошипела она.

— Пусть жрут так, — абсолютно спокойно ответила Кира. — У нас же раздельный бюджет. — Она повернулась к Артёму. — А из продуктов — твои? Только макароны? — Он молча, с подавленным видом, кивнул. — Ну что ж, — заключила Кира, обращаясь к гостям, — тогда кушайте, не обляпайтесь.

В гостиной снова воцарилась гробовая тишина, на этот раз напряжённая до предела. Галина Марковна стояла с открытым от изумления ртом. Глеб схватился за живот, и было непонятно, смеётся он или давится от отвращения. Люда прикрыла лицо ладонью, не в силах смотреть на это унизительное зрелище. Артём же был белее свежевыпавшего снега.

— Кира… — прохрипел он, с трудом находя слова. — Ты… ты не уезжала?

— Нет, — просто ответила она. — Сидела в спальне. Наблюдала, как ты мучаешься. И ждала именно этого момента.

— Зачем? — выдохнул он, и в его голосе звучала неподдельная боль.

— Затем, чтобы показать. Тебе. И им. — Она обвела взглядом всех родственников. — Чтобы все вы наконец-то поняли, что на самом деле означает этот ваш пресловутый «раздельный бюджет». Что он значит на практике.

Галина Марковна, найдя в себе силы, снова заговорила, и её голос дрожал от неконтролируемой ярости:

— Ты… ты издеваешься над нами?! Мы — твоя семья!

— Нет, — холодно, словно отрезая, парировала Кира. — Вы — не моя семья. Вы — семья Артёма. Именно вы, Галина Марковна, три недели назад так восторженно рассказывали мне, как это удобно и современно — жить по принципу «каждый сам за себя». Что ж, я просто последовала вашему мудрому совету до самого конца.

— Я не это имела в виду! — вырвалось у Галины Марковны, но её голос звучал уже не так уверенно.

— А что же вы имели в виду? — мягко, но неумолимо спросила Кира. — Что раздельный бюджет — это когда я продолжаю тратить свои деньги и силы на вас, а вы продолжаете приезжать и объедаться за мой счёт? Так не работает, Галина Марковна.

— Мы не объедаемся! Мы — семья! — попыталась та парировать, но в её тоне уже слышались фальшивые нотки.

— Семья? — Кира горько усмехнулась. — Семья, которая каждую субботу аккуратно уносит полные «сутки» моей еды? Семья, которая за три года бессовестно съела на четыреста восемьдесят две тысячи рублей моих денег и ни разу, слышите, ни разу не сказала просто «спасибо»?

Галина Марковна покраснела, затем резко побледнела, словно из неё выкачали всю кровь.

— Я… я не знала, — прошептала она, и это было похоже на признание поражения.

— Конечно, не знали! — голос Киры наконец дрогнул от нахлынувших эмоций. — Потому что вам было всё равно! Вы приезжали, ели, критиковали, набивали свои контейнеры до отказа и уезжали, оставляя мне гору грязной посуды и чувство глубокой несправедливости! А я в это время тратила свои деньги, своё время, свои силы и получала взамен лишь скупую похвалу и вечное замечание, что «лапша широковата»!

Люда, до этого молчавшая, тихо, но очень чётко произнесла:

— Кира… она права. Мы действительно пользовались твоей добротой. Я всегда это чувствовала, но молчала.

Глеб, тяжело вздохнув, кивнул:

— Мам, она абсолютно права. Мы вели себя откровенно, как паразиты. Приезжали и потребляли, не задумываясь о цене, ни материальной, ни человеческой.

Галина Марковна растерянно посмотрела на сына, на невестку, на жалкие тарелки с сухими макаронами, которые вдруг стали символом всего произошедшего.

— Это… это унизительно, — выдохнула она, и в её глазах впервые мелькнуло нечто похожее на прозрение.

— Да, — твёрдо согласилась Кира. — Это унизительно. Именно так я и чувствовала себя, когда Артём, человек, ради которого я старалась, заявил, что ему надоело меня «содержать». Унизительно, когда тот, кому ты отдаёшь всего себя, обвиняет тебя в том, что ты сидишь у него на шее.

Она повернулась к мужу, и её взгляд стал пронзительным.

— Вот. Теперь ты видишь, Артём? Видишь, каково это — пытаться накормить родственников, когда у тебя остались лишь жалкие гроши? Ты потратил последние деньги на ресторан, который тебя кинул. Потом купил самые дешёвые макароны, потому что больше не на что. И даже сварить их нормально не сумел.

Артём стоял, опустив голову, и молчал, сжимая кулаки, но уже не от злости, а от стыда.

— А я, — продолжила Кира, и её голос зазвучал с новой, пронзительной болью, — я делала это три года. Каждую субботу. Покупала дорогие, качественные продукты. Тратила по пять часов своего единственного выходного на готовку. Накрывала стол. Слушала критику. Молча наблюдала, как твоя мама набивает свои «сутки», и наивно думала, что это нормально, что мы — одна семья.

Кира подошла к столу, взяла одну сухую макаронину и покрутила её в пальцах, глядя на этот жалкий символ её былых иллюзий.

— Но оказалось, что мы — не семья. Оказалось, что я для всех вас — просто бесплатная кухарка и домработница. А для тебя, Артём, — ещё и содержанка, которую ты с гордостью «содержишь».

— Кира, прости! — наконец вырвалось у Артёма, и его голос сорвался от слёз. — Я был полным, беспросветным идиотом! Я не думал! Я не понимал, не видел!

— Теперь-то понимаешь? — спросила она, глядя на него прямо.

— Да! Понимаю! Всё понимаю! Прости меня, пожалуйста! — И он, не в силах сдержать эмоций, опустился на колени прямо на пол, перед всеми, сложив руки в умоляющем жесте. — Прости! Давай вернём всё, как было! Я всё осознал! Я буду ценить тебя, каждую минуту! Не буду слушать Максима, не буду слушать мамины советы! Только прости, умоляю тебя!

Кира смотрела на него сверху вниз, долго и пристально. В комнате стояла абсолютная тишина, все замерли в ожидании её приговора.

— Встань, Артём, — наконец тихо сказала она.

Он поднялся. Его лицо было залито слезами, глаза покраснели и опухли.

— Я прощаю тебя, — произнесла Кира.

Он судорожно выдохнул, шагнул к ней, но она снова остановила его поднятой рукой.

— Но только с условиями. Серьёзными и незыблемыми.

— Любые! Назови! — тут же откликнулся он.

— Во-первых, мы возвращаемся к общему бюджету, но я продолжаю вести полный учёт всех расходов. Ты в любой момент можешь заглянуть в таблицу и увидеть, куда уходит каждая копейка. Полная финансовая прозрачность.

— Согласен.

— Во-вторых, субботние обеды для твоих родственников — не чаще одного раза в месяц. И мы всегда обсуждаем это событие и его бюджет заранее, вместе.

— Согласен.

— В-третьих, никакой еды на вынос. Никаких «суток». Всё готовится для того, чтобы съесть здесь и сейчас. Если кому-то захочется взять что-то с собой, это оплачивается отдельно, по себестоимости продуктов.

Галина Марковна дёрнулась, желая возразить, но Глеб крепко сжал её плечо.

— Мам, помолчи. Это честно, — тихо, но твёрдо сказал он.

Артём лишь молча кивнул.

— Согласен.

— В-четвёртых, ты больше не советуешься по поводу нашей семьи с посторонними людьми. Ни с какими Максимами. Если возникают проблемы, ты приходишь и говоришь со мной. Напрямую.

— Обещаю.

Кира сделала глубокий вдох, собираясь с мыслями, и произнесла самое главное.

— И последнее. Ты признаёшь — здесь, сейчас, при всех — что я не твоя содержанка. Что я — твой партнёр. Равноправный партнёр. Что я вкладываю в нашу общую жизнь не меньше, а, как ты сам видел, даже больше тебя. И что ты будешь помнить это и ценить каждый день.

Артём закивал, слёзы снова потекли по его щекам, но теперь это были слёзы облегчения и раскаяния.

— Да! Да, я признаю! Ты всё делаешь для нашей семьи, ты — её основа! Ты лучшая, что есть в моей жизни! Прости меня, пожалуйста!

Кира вздохнула, и в этом вздохе было столько усталости и принятия, сколько словом не выразить.

— Хорошо. Возвращаемся к общему бюджету. С понедельника.

Артём, словно мальчишка, получивший прощение, бросился к ней и с силой обнял, прижимаясь к её плечу с рыданием. Она обняла его в ответ, но её объятие было скорее формальным, лишённым прежнего тепла и отдачи; она просто похлопала его по спине, а затем мягко, но недвусмысленно отстранилась, повернувшись к застывшим в неловкости родственникам.

— Галина Марковна, — сказала Кира, и её голос был ровным, но твёрдым, — я не держу на вас зла. Но в будущем, пожалуйста, воздержитесь от советов, если не знаете всей картины целиком. Вы ведь сами видите — одним таким советом вы едва не разрушили нашу семью.

Свекровь, сгорбившись, лишь молча кивнула, не в силах поднять на невестку глаза.

— Прости, Кира, — прошептала она. — Я правда не думала, что так получится.

— Знаю, — ответила Кира. — Именно поэтому и прощаю.

Люда, смущённо подойдя, обняла Киру за плечи.

— Спасибо тебе, — сказала она тихо. — За все эти годы, что кормила нас. Мы были слепы и неблагодарны.

Глеб, стоя чуть поодаль, кивнул в знак согласия.

— Кира, ты молодец. Преподала нам всем суровый, но абсолютно справедливый урок. Спасибо за эту встряску.

В этот момент из комнаты выбежали дети, привлечённые приглушёнными голосами. Младшая девочка, уставившись на стол, спросила тонким голоском:

— А где же еда? Почему на тарелках лежат палочки?

Взрослые переглянулись, и по комнате прокатилась нервная, но на удивление искренняя волна смеха, снимая часть невыносимого напряжения. Кира, не говоря ни слова, направилась на кухню.

— Сейчас я быстро что-нибудь приготовлю, — бросила она через плечо. — Дети не должны голодать из-за глупости взрослых.

Она открыла свой заветный шкафчик и достала оттуда продукты. Ловко и быстро, за полчаса, она приготовила пышный омлет с овощами, нарезала свежий хлеб, достала сыр и колбасу. Простой, но сытный и честный обед. Все расселись за стол, и впервые за долгое время ели вместе, но в молчании, каждый погружённый в свои невесёлые мысли. Атмосфера была странной — уже не враждебной, но ещё и не тёплой, какой-то переходной, хрупкой.

После еды родственники не задержались. Собираясь, Галина Марковна на прощание обняла Киру.

— Спасибо, что простила. И его, и меня. Ты… ты сильная женщина.

— Я просто не люблю, когда со мной поступают несправедливо, — ответила Кира, не отвечая на комплимент.

— Это правильно, — кивнула свекровь.

И они ушли. Дверь закрылась, и в квартире воцарилась тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов. Артём и Кира остались одни. Он смотрел на неё полными раскаяния глазами.

— Кира… да? — тихо начал он. — Ты… ты действительно меня простила?

— Да, Артём, простила, — ответила она, глядя куда-то в пространство за его спиной.

— И… и всё будет как раньше?

Кира помолчала, подбирая слова.

— Нет, — наконец сказала она тихо, но очень чётко. — Не будет, как раньше. Не хуже. Просто… по-другому. Что-то важное сломалось между нами в тот момент, когда ты произнёс те слова. Доверие. Близость. Уверенность в том, что мы всегда и во всём на одной стороне. Это нельзя просто взять и починить, как сломанный стул.

— А можно… можно это хоть как-то починить? — в его голосе снова прозвучала мольба.

— Не знаю, — честно ответила Кира. — Покажет время.

Артём кивнул, с горечью понимая, что получил, возможно, свой последний шанс. И если он его упустит — второго не будет. Они молча принялись убирать со стола, каждый занятый своим делом, каждый в своих мыслях. Жизнь, казалось, продолжалась, но это была уже не та беззаботная жизнь, что была раньше.

Прошёл месяц после того памятного субботнего обеда. Артём действительно изменился: он стал внимательнее, заботливее, помогал по дому без лишних напоминаний, всегда спрашивал, чем может быть полезен, искренне интересовался, как прошёл её день. Он перестал общаться с Максимом вне работы, дистанцировавшись от того и его ядовитых советов. Галина Марковна тоже изменила своё поведение: стала сдержаннее, вежливее, приезжала ровно раз в месяц, как и договаривались, ела, благодарила и уезжала, не оставляя после себя ни критики, ни пакетов с едой.

Внешне жизнь наладилась. Но Кира отчётливо чувствовала, что внутри, в самой сердцевине их отношений, что-то важное безвозвратно треснуло. Она смотрела на Артёма и видела уже не того мужа, которому можно доверять безоглядно, а человека, который в трудную минуту способен на предательство, который может не поддержать, а обвинить, который может ударить в самое больное вместо того, чтобы защитить.

И потому она продолжала исправно откладывать деньги на свой отдельный, тайный счёт. Треть зарплаты каждый месяц. Уже накопилось больше четырёхсот тысяч рублей. Её запасной аэродром. Её страховка. Её план «Б». Артём не знал об этом счёте и не должен был знать — потому что Кира теперь всегда, даже в самые спокойные дни, держала в голове мысль о возможном выходе. Она больше не была той женой, что отдаёт себя без остатка, что верит безоговорочно, что считает свой брак нерушимой крепостью. Отныне она была женой с широко открытыми глазами, ясно видящей все недостатки своего партнёра и точно знающей, на что он способен в самый худший момент своей жизни. И это горькое знание изменило если не всё, то очень и очень многое.

Однажды вечером они сидели на диване, укутанные в один плед, и смотрели какой-то незапоминающийся фильм. Артём осторожно, почти робко, обнял её за плечи. Кира не отстранилась, не сделала резкого движения, но и не прижалась к нему в ответ, не искала привычного тепла. Она просто сидела, спокойная и невозмутимая, уставившись в мерцающий экран, за которым мелькали чужие жизни и чужие драмы.

«Кира, — тихо, почти шёпотом, спросил он, нарушая тишину, — скажи честно… ты счастлива?»

Она медленно перевела взгляд с экрана на него, и в её глазах не было ни злости, ни упрёка — лишь глубокая, бездонная усталость.

«Не знаю, — ответила она после долгой паузы. — Я спокоен. В нашей жизни есть порядок, есть мир. Но счастлива ли? — Она покачала головой. — Нет, не уверена».

«Из-за той истории? — голос его дрогнул. — Я же исправляюсь, я делаю всё возможное!»

«Ты стараешься, я вижу, — признала она. — Но этого мало. Время, Артём, только время может что-то показать. Или не показать».

Он притянул её ближе, и на этот раз она позволила, опустив голову ему на плечо. Они досмотрели фильм в обнимку, картина идеальной примиренной пары. Но внутри Киры была не холодная злоба, а странная, оглушающая пустота. Там, где раньше жила безоговорочная, горячая любовь, способная простить любое несовершенство, теперь поселилась лишь осторожная, расчётливая привязанность.

Она не ненавидела его, нет. Она просто больше не любила его так, как любила раньше. Самая светлая и хрупкая часть её чувств умерла в тот самый миг, когда он, сжав кулаки, бросил ей в лицо: «Меня достало тебя содержать!». И эту часть, этот выжженный участок души, было не вернуть. Никакими, даже самыми искренними извинениями. Никакими, даже самыми усердными стараниями. Что-то важное и невосполнимое умерло тогда безвозвратно, и в этом осознании таилась самая горькая печаль.

Они продолжали жить вместе под одной крышей, спать в одной кровати, ужинать за одним столом, и со стороны выглядели самой обычной, даже гармоничной парой. Но внутри, в самой сути их союза, всё было иначе. Артём всё ещё питал слабую, упрямую надежду, что время — великий лекарь — исцелит эту рану, что Кира когда-нибудь снова посмотрит на него влюблёнными, сияющими глазами, и между ними воскреснет та самая, прежняя, лёгкая и полная доверия близость.

Но Кира-то знала. Знала твёрдо и бесповоротно — этого не будет. Никогда. Она нашла в себе силы простить его поступок, но забыть — забыть было невозможно. Потому что некоторые душевные раны не затягиваются насовсем; они покрываются тонкой, обманчивой корочкой, перестают саднить остро, но оставляют после себя грубые, неисчезающие шрамы. И каждый раз, глядя на Артёма, она видела этот шрам, слышала эхо тех роковых слов, чувствовала ледяное дуновение того предательства — и инстинктивно отступала на шаг назад, выстраивая невидимый, но прочный эмоциональный барьер. Она больше не могла доверять ему без остатка, а без этого тотального, слепого доверия настоящая близость была немыслима.

Прошло полгода. Затем год. Они всё ещё были вместе, их жизнь текла спокойно, без бурь и скандалов. Артём продолжал стараться, быть внимательным, предупредительным. Кира продолжала держать дистанцию, вежливую и непреодолимую. Её накопительный счёт тем временем рос: пятьсот тысяч, шестьсот, семьсот…

Однажды вечером Артём, не в силах больше терпеть эту тишину, спросил, глядя на неё умоляющими глазами:

«Кира, скажи… ты когда-нибудь простишь меня по-настоящему? Не на словах, а вот тут?» — он прижал руку к сердцу.

Она посмотрела на него, и в её взгляде не было ни капли гнева, лишь бесконечная, уставшая печаль.

«Я простила тебя, Артём. В тот же день и простила. Но простить — не значит стереть всё из памяти. Не значит снова довериться, как доверяла раньше».

«Значит, ты мне не доверяешь?» — прошептал он, и это прозвучало как приговор.

«Не так, как раньше. Нет».

«А можно… можно вернуть это доверие?»

«Не знаю. Возможно, что нет».

«Тогда… тогда зачем мы вместе?» — его голос сорвался, в нём слышались отчаяние и боль.

Кира задумалась, её взгляд ушёл куда-то вдаль.

«По привычке, наверное. Из удобства. Потому что развод — это сложно, болезненно, это ломает устоявшуюся жизнь».

«Но ты… ты не любишь меня больше?» — выдохнул он, и в этой фразе была его последняя, угасающая надежда.

«Люблю, — сказала она тихо, и это была правда, но правда горькая. — Но не так. Меньше. И… более холодно».

Артём опустил голову, сломленный тяжестью этого признания.

«Я… я всё испортил. Всё до самого основания».

«Да, — безжалостно согласилась Кира. — Испортил».

«И… исправить уже нельзя?»

«Скорее всего, — её голос прозвучал как окончательный вердикт, — нельзя».

Они замолчали, сидя рядом в тишине своей гостиной, но разделённые пропастью, шире которой не было ничего на свете. Каждый был в своём одиноком мире. И в тот момент Артём с леденящей душу ясностью понял, что потерял её навсегда.

Даже если она физически здесь, дышит с ним в одном ритме, делит кров и еду, но той женщины, которую он когда-то знал и которую так бездумно ранил, — её больше не было. И это была неизбежная, страшная цена его ошибки.