Я стояла у открытого багажника нашей машины и смотрела на три ящика отборной клубники. Ягода к ягоде. Крупная, темная, пахнущая так сладко, что сводило скулы.
Моя спина горела огнем. Ноги гудели так, словно я прошла марафон, хотя я всего лишь ползала на коленях между грядками последние шесть часов. Под ногтями — въевшаяся земля, которую не берет ни одна щетка. На шее — свежий ожог от солнца, потому что я забыла панамку.
Я протянула руку, чтобы закрыть багажник. Это движение далось мне с трудом — поясница отозвалась тупой, привычной болью.
— Оля, ты что делаешь? — раздался за спиной голос Антонины Павловны.
Я обернулась. Свекровь стояла на крыльце дачного домика, вытирая руки о передник. Рядом с ней, лениво потягивая лимонад из запотевшего стакана, стояла золовка — Ира. Она выглядела свежей, отдохнувшей, словно сошла с обложки журнала о загородной жизни.
— Домой собираемся, Антонина Павловна. Завтра на работу, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— А ящики куда загрузила? — свекровь спустилась с крыльца. Походка у нее была тяжелая, хозяйская.
— В смысле — куда? Домой. Детям. На варенье, — я нахмурилась. — Мы с Димой их собирали все утро.
— Вынимай, — коротко бросила она.
— Что?
— Вынимай, говорю. Ирочка сейчас уезжает, ей нужнее. У нее детки маленькие, им витамины нужны. А твои лбы уже выросли, им и магазинная сойдет.
Я посмотрела на Иру. Та даже не отвела взгляд. Просто улыбнулась уголком губ и сделала очередной глоток лимонада. Она не сорвала сегодня ни одной ягоды. Она «отдыхала от города».
— Вынимай, Оля, не задерживай, — поторопила свекровь. — Ире еще ехать через весь город по пробкам.
Я посмотрела на свои ладони, черные от земли, с поломанным ногтем на указательном пальце. Потом перевела взгляд на идеальный, свежий маникюр Иры.
В этот момент усталость вдруг сменилась странной, ледяной ясностью. Картинка сложилась. Я увидела не семью, а простую схему, в которой мне отводилась роль обслуживающего персонала. Взрослая женщина, начальник смены, которая руководит тридцатью людьми, стоит здесь по стойке смирно перед теми, кто считает ее труд своей собственностью.
Пять лет я убеждала себя, что мы строим «родовое гнездо», что это инвестиция в будущее, что «земля кормит». Но сегодня меня ткнули носом в факт: я — не хозяйка, я — спонсор этого чужого праздника жизни.
Я захлопнула багажник. Щелчок замка прозвучал в дачной тишине как выстрел.
— Нет.
***
Мне сорок лет. Я работаю ведущим технологом на пищевом производстве. Моя смена длится двенадцать часов. Я знаю, что такое тяжелый труд, я знаю цену деньгам и я знаю, как болит спина, когда ты стоишь у конвейера.
Дача появилась в нашей жизни пять лет назад. Точнее, она была у Антонины Павловны всегда — старый щитовой домик на шести сотках, заросших бурьяном. Но пять лет назад, когда отец Димы умер, свекровь объявила, что хочет «возродить родовое гнездо».
— Земля кормит, — говорила она, глядя на нас с Димой влажными глазами. — Это память. Это для внуков. Всё ваше будет!
Мы с мужем впряглись. Дима — потому что он хороший сын, боявшийся обидеть мать в трауре. Я — потому что поверила в «общее дело». Первые годы мы действительно делили урожай поровну. Казалось, всё честно: мы вкладываемся, мы получаем отдачу.
За эти пять лет мы вложили в этот участок стоимость хорошей иномарки. Мы поставили забор. Мы пробурили скважину. Мы перекрыли крышу. Мы купили мотоблок, триммер, систему полива.
Но постепенно «тарифы» менялись. Свекровь всё чаще оставляла лучшие заготовки Ире, всё чаще просила нас «уступить».
— Ну вы же богатые, — говорила она. — А у Иры ипотека.
И была Ира. Младшая сестра Димы. Любимица. У Иры есть муж, есть квартира, есть машина. Но в глазах матери она — вечная «сиротка», которой все должны.
Ира на дачу приезжала отдыхать.
— У Ирочки маникюр, она работает с людьми, ей нельзя руки портить, — причитала свекровь, стоило мне лишь намекнуть на помощь.
Я молчала. Я терпела. Я думала: «Ладно, мы же семья. Глупо считать, кто сколько ведер вынес». Я не хотела быть мелочной.
Но сегодня чаша переполнилась. Требование отдать весь урожай, который мы собирали полдня, стало финальной точкой.
***
Антонина Павловна замерла на полпути к машине. Ее лицо вытянулось от изумления. Она не привыкла слышать отказы.
— Что ты сказала?
— Я сказала — нет, — я обошла машину и встала перед капотом, скрестив руки на груди. — Эта клубника поедет к нам домой. Мои дети тоже любят витамины. И я люблю. И Дима любит.
— Ты как с матерью разговариваешь? — свекровь мгновенно перешла в атаку. Тон сменился с приказного на визгливый. — Жаба душит? Родной золовке ягод пожалела?
— Я пожалела свой труд, Антонина Павловна. Я сегодня встала в пять утра. Я ползала по этим грядкам шесть часов. Ира встала в одиннадцать. Она сидела в шезлонге.
— Ира — гостья!
— А я кто? — я посмотрела ей прямо в глаза. — Кто я здесь? Батрак? Крепостная?
— Ты — хозяйка! — нашлась свекровь. — Это и твоя дача тоже! Мы же для всех стараемся!
— Если это моя дача, то почему я не могу распоряжаться урожаем? Почему, когда нужно копать, сажать, полоть и поливать — это «наша» дача? А когда делить урожай — это «Ирочке нужнее»?
На крыльцо вышел Дима. Он выглядел растерянным. В руках он держал пакет с мусором.
— Мам, Оль, вы чего шумите? Соседи же смотрят.
— Дима! — завопила Антонина Павловна, поворачиваясь к сыну. — Уйми свою жену! Она у матери кусок изо рта вырывает! Я попросила Ире ягод дать, а она багажник захлопнула!
Дима перевел взгляд на меня. В его глазах читалась привычная мольба: «Оль, ну дай ты им эти ягоды, не связывайся, потом купим».
Раньше я бы сдалась. Раньше я бы подумала: «Нервы дороже, проще откупиться». Но сегодня я вспомнила, как неделю назад просила у Димы денег на курс массажа, потому что спина не разгибалась, а он сказал: «Пока нет, мы же на теплицу маме отложили».
На теплицу. Чтобы в ней росли помидоры для Иры. Этот факт встал передо мной стеной. Я лечу спину за свой счет, чтобы гробить ее бесплатно ради комфорта золовки.
— Дима, — сказала я очень тихо, но так твердо, что он вздрогнул. — Если ты сейчас скажешь мне отдать ягоды, я уеду. Одна. На электричке. И больше сюда не вернусь. Никогда.
Муж замер. Он знал этот тон. Он слышал его крайне редко, только в те моменты, когда я принимала окончательные решения. Это была не угроза. Это был факт.
— Мам, — Дима поставил пакет на землю. — Оля права. Мы собирали. Мы и заберем.
Лицо Антонины Павловны пошло красными пятнами.
— Что?! Ты идешь у нее на поводу? У этой… — она захлебнулась воздухом. — Да я тебя вырастила! Да я ночей не спала! А ты… Жене под юбку залез?
Тут подала голос Ира. Она поставила стакан с лимонадом на перила, всем своим видом показывая пренебрежение к нашей «мелочной возне».
— Ой, да подавитесь вы своей клубникой, — лениво протянула она. — Господи, развели драму из-за трех килограммов. Мам, не нервничай. Куплю я себе на рынке. Вкуснее будет, без гнили.
— Без гнили? — я шагнула к ней. — Ты сейчас назвала мой труд гнилью?
— Я назвала гнилью твою мелочность, Оля, — фыркнула золовка. — Приезжаешь сюда, строишь из себя мученицу. Никто тебя не заставляет.
— Правда? — я усмехнулась. — Никто? А кто звонит Диме в четверг и плачет в трубку, что «давление скачет, грядки сохнут, сердце болит»? Не мама ли? А кто потом выкладывает фоточки с «домашним урожаем» в соцсети, собирая лайки за чужой счет? Не ты ли?
— Пошла вон, — прошипела Антонина Павловна. — Вон с моего участка! Чтобы духу твоего здесь не было!
— С удовольствием, — я кивнула. — Дима, ключи.
— В смысле? — не понял муж.
— Ключи от машины. Я поведу.
— А мы? — растерялась свекровь. — Дима обещал мне забор докрасить! И Иру до метро подбросить!
— Дима останется, — я открыла водительскую дверь. — Он же хороший сын. Он докрасит. И подбросит. А я — плохая невестка. Я еду домой. С моим урожаем.
— Ты не посмеешь! — свекровь бросилась к машине, пытаясь схватить меня за руку.
Я резко отдернула локоть.
— Не трогайте меня, Антонина Павловна. Иначе я вспомню, что половина стройматериалов на этом участке куплена с моей карты. И потребую возврата. Через суд.
Она отшатнулась, словно я ее ударила. Упоминание суда и денег подействовало лучше любой истерики.
Я села за руль. Дима стоял столбом посреди двора.
— Оль…
— Ты остаешься? — спросила я через опущенное стекло.
Он посмотрел на мать, потом на сестру, которая демонстративно закатила глаза. Ему было стыдно, но привычка быть удобным сыном оказалась сильнее.
— Я… я не могу их бросить сейчас. Маме плохо.
— Хорошо, — я завела мотор. — Тогда до вечера. Или до завтра. Как доберешься.
Я нажала на газ. Колеса взрыли гравий. В зеркале заднего вида я видела, как Антонина Павловна что-то кричит, размахивая руками, а Дима виновато опускает голову.
***
До города я доехала за час. Пробок еще не было.
В квартире было тихо и прохладно. Я занесла ящики с клубникой на кухню.
Запах ягод наполнил помещение. Но теперь он не казался мне просто запахом еды. Он пах свободой. Я смотрела на эти ягоды и понимала: это мой трофей. Первый за пять лет.
Я перебрала ягоды. Помыла. Часть заморозила, часть оставила поесть.
Дима вернулся поздно вечером. На электричке. Уставший, серый, пропахший корвалолом и чужим раздражением.
Он молча прошел на кухню, сел за стол.
— Они обиделись, — сказал он, глядя в стену. — Мама плакала два часа. Сказала, что ты ее унизила.
— Я унизила ее тем, что не дала себя ограбить? — я поставила перед ним миску с клубникой.
Он взял ягоду, покрутил в пальцах.
— Оль, ну это же мелочи. Ну отдали бы… Зачем так жестко?
— Дима, — я села напротив. — Это не мелочи. Это моя жизнь. Я трачу на эту дачу свои единственные выходные. Я трачу свое здоровье. Я трачу наши деньги. И я хочу получать отдачу. Хотя бы в виде уважения. И ягод.
— Но мама…
— Мама привыкла, что ты — ресурс. И я — ресурс. Приложение к тебе. Бесплатная рабсила. Но я увольняюсь, Дим.
— В смысле? — он напрягся.
— В прямом. Я больше на дачу не поеду. Никогда. Ни поливать, ни полоть, ни красить. И денег на дачу я больше не дам. Ни копейки.
— А как же я? — в его голосе прозвучала паника. — Я один не справлюсь! Там же работы непочатый край!
— Это твой выбор. Хочешь быть хорошим сыном — будь. Езди, паши, вози Иру. Но без меня. И без моего бюджета.
— Мама меня сожрет, — прошептал он.
— Значит, отращивай зубы, — жестко ответила я. — Или позволь ей себя доесть. Но я в этом пире участвовать не буду.
***
Прошел месяц.
Это был самый странный месяц в нашей семейной жизни.
Первую неделю Дима пытался уговорить меня.
— Оль, ну поехали. Там огурцы переросли.
— Нет.
— Оль, мама звонила, извинялась (врал, конечно), просила приехать.
— Нет.
Он уехал один. Вернулся в воскресенье вечером — злой, черный от загара, с больной поясницей. Привез ведро кабачков.
— Мама передала, — буркнул он. — Сказала, тебе, городской белоручке, пригодится.
Я молча высыпала кабачки в мусорное ведро. Прямо при нем.
— Ты чего?! — вызверился он. — Я их тащил!
— Передай маме, что белоручки объедки не едят. Я куплю себе овощи на рынке. Те, которые выберу сама, а не те, которые Ира не взяла.
На второй неделе Дима не поехал. Сказал матери, что заболел.
Телефон разрывался. Звонила Антонина Павловна. Звонила Ира. Я занесла их в черный список еще после того случая с клубникой. Дима слушал их крики, бледнел, пил таблетки от головы, но не поехал.
На третью неделю случился прорыв.
Антонина Павловна, поняв, что бесплатная рабсила (я) отвалилась, а вторая (Дима) начала сбоить, решила сменить тактику. Она потребовала денег.
— Нанимать узбеков буду! — кричала она в трубку так, что мне было слышно на другом конце комнаты. — Раз вы мать бросили! Пять тысяч за копку просят! Переводи, Дима!
Дима посмотрел на меня.
— У меня на карте тысяча до аванса, — сказал он. — Оль…
— У меня деньги есть, — спокойно ответила я, не отрываясь от книги. — Но они отложены на мой отпуск. Я еду в санаторий. Лечить спину. После вашей дачи.
— Но маме надо…
— Пусть Ира даст. Она же там отдыхает. Пусть платит за комфорт.
Дима что-то пробурчал в трубку. Кажется, впервые в жизни он сказал матери «нет денег».
Что там было — история умалчивает. Но денег он не перевел.
А вчера Дима пришел с работы пораньше. Сел рядом со мной на диван.
— Мама звонила, — сказал он. — Сказала, что продает дачу.
Я оторвалась от экрана ноутбука.
— Пусть продает, — спокойно ответила я. — Но передай ей: как только найдется покупатель, я подаю иск о взыскании неосновательного обогащения. Все чеки на стройматериалы у меня сохранены. Скважина, крыша, забор — это всё оплачено с моей карты. Я заберу свои пятьдесят процентов от стоимости улучшений.
Дима побледнел.
— Оль, ты серьезно? Судиться с матерью?
— Я серьезно буду возвращать свои деньги, если она решит монетизировать мой труд.
Он вздохнул. Тяжело, с надрывом.
— Жалко. Столько сил вложили.
— Жалко, — согласилась я. — Но мы хотя бы перестали вкладывать в бездну.
Он помолчал. Потом положил голову мне на плечо.
— Оль… а давай в следующие выходные просто в парк сходим? Или на речку? С шашлыками. Но только мы. И дети.
— Давай, — я погладила его по волосам. — Только мы.
***
Сегодня утром я зашла на рынок. Купила два килограмма клубники. Сладкой, отборной. И три килограмма помидоров — розовых, сахарных.
Я не стояла кверху воронкой под палящим солнцем. Я не выслушивала нотации о том, что я «не так полю». Я просто достала карту и заплатила.
Тысяча двести рублей.
Такова цена моего спокойствия. Такова цена моей свободы.
Оказывается, это очень дешево. Гораздо дешевле, чем я платила эти пять лет.
Я шла домой, размахивая пакетом, и улыбалась. Я чувствовала себя так, словно сбросила с плеч мешок с цементом.
Свекровь, кстати, дачу так и не продала. Испугалась судов и того, что придется отдавать мне половину вырученных денег. Цену заломила такую, что риелторы крутят пальцем у виска. Теперь она ездит туда сама, на электричке. Звонит Диме, жалуется, проклинает нас.
Но Дима трубку берет через раз. И каждый раз говорит: «Мам, я занят. У нас с Олей планы».
И это — моя главная победа. Не над свекровью. А над страхом быть «плохой».
Быть плохой для других — значит быть хорошей для себя.
А вы бы смогли бросить дачу, в которую вложили миллионы, ради собственного спокойствия?