Снег падал медленно, тяжелыми хлопьями, застилая израненную землю белым саваном. В старом доме на окраине города, где стены еще помнили тепло дедовских печей, стояла тишина. Вера сидела у окна, кутаясь в шаль крупной вязки. Перед ней на столе остывал чай, подернутый тонкой пленкой. Она смотрела не на улицу, а внутрь себя, перебирая обрывки прошлого, как пожелтевшие письма.
Прошло ровно два года с того дня, когда Павел ушел. Ушел не просто в никуда, а к Ирине — женщине с холодными глазами и голосом, напоминающим скрип калитки на морозе. Тогда Вере казалось, что мир рухнул, рассыпался мелким бесом, и собрать его воедино не удастся ни одной живой душе.
Раздался резкий, настойчивый стук в дверь. Вера вздрогнула. Сердце, доселе дремавшее в груди, как раненая птица, забилось часто и неровно. Она знала этот стук. Так стучал только он — уверенно, с легким вызовом, будто весь мир был обязан распахнуться перед ним по первому требованию.
— Вера, открой. Я знаю, что ты дома, — глухо донеслось из-за тяжелой дубовой двери.
Голос Павла изменился. Раньше в нем звенела сталь и самодовольство, теперь же слышалась надтреснутость, какая-то сухая мольба. Вера не шелохнулась. Она продолжала смотреть на темную гладь остывшего чая.
Она вспомнила их первую встречу на покосе. Золотое солнце, запах скошенной травы и он — высокий, статный, с копной русых волос. Тогда ей казалось, что это и есть та самая любовь, о которой поют в старых песнях и пишут в толстых книгах. Но жизнь оказалась куда прозаичнее. После свадьбы выяснилось, что Павлу тесно в их уютном мирке. Ему хотелось огней большого города, блеска и признания. И Ирина, городская гостья с замашками барыни, дала ему это — или пообещала дать.
— Вера, на улице мороз. Пусти хоть погреться, — голос Павла стал тише.
Она встала, подошла к двери, но засов не тронула. Стены дома надежно охраняли ее покой. Она коснулась ладонью холодного дерева.
— Зачем ты пришел, Павел? — спросила она, и собственный голос показался ей чужим, безжизненным.
— С Ирой... всё кончено. Она не та, кем казалась. Обман на обмане. Только здесь я понял, что потерял. Вера, милая, прости.
Вера прикрыла глаза. В голове всплыла картина: Павел укладывает вещи в чемодан, не глядя на нее, а на пороге стоит Ирина в дорогой шубе и усмехается. Та усмешка до сих пор жгла Вере сердце. Ирина тогда сказала: «Такие, как он, всегда возвращаются к тем, кто умеет ждать. Но ты, милочка, слишком скучна для него».
— Ты думал, я пущу тебя после нее? — Вера произнесла это почти шепотом, но знала, что он услышит. — Думал, что дом этот — постоялый двор, где можно переждать непогоду, а потом снова умчаться за призрачным счастьем?
За дверью воцарилось молчание. Только ветер подвывал в трубе, да старый пес во дворе недовольно заворчал во сне. Вера чувствовала, как внутри нее что-то окончательно рвется. Та ниточка, что связывала ее с этим человеком, ставшая за два года тонкой, как паутинка, наконец лопнула.
— Я изменился, Вера. Правда. Я всё осознал, — Павел заскреб ногтями по дереву, как провинившийся пес.
— Человек не меняется, Павел. Он просто иногда устает от своих пороков и ищет тихую гавань, чтобы набраться сил для новых. Ты не меня ищешь. Ты ищешь покоя, который сам же и разрушил.
Она вспомнила, как долгими зимними вечерами училась жить заново. Как заново училась улыбаться отражению в зеркале, как пекла хлеб, чтобы запах муки и дрожжей вытравил из комнат запах его одеколона. Она прошла через все круги ада одиночества, выстояла, а теперь он стоял там, за дверью, и требовал вернуть всё на круги своя.
— Ира выставила меня, Вера. Сказала, что я ей больше не нужен. У меня нет ничего, кроме этого дома... и тебя.
Вера горько усмехнулась. Значит, не он ушел, а его выставили. Опять правда вылезла наружу, неприглядная и голая. Если бы у него всё было хорошо, он бы и не вспомнил о существовании этой заснеженной деревни и женщины, которая когда-то отдала ему свою душу.
— У тебя нет меня, Павел. Та Вера осталась там, в том лете, когда ты ушел. А нынешняя Вера тебя не знает. Уходи. Завтра пойдет утренний обоз до станции, попросись к мужикам. Ночевать можешь в сарае, если совсем замерз, там сено свежее. Но в дом я тебя не пущу.
— Вера! Ты же добрая! Ты же всегда прощала!
— Прощать и впускать в жизнь — разные вещи. Я тебя простила, Павел. Давно простила. Чтобы злоба меня изнутри не выела. Но места для тебя в моей судьбе больше нет.
Она отошла от двери и вернулась к столу. Вылила остывший чай в лохань и налила себе свежего кипятка. Пар поднялся к потолку, обволакивая лицо теплом. Стук в дверь повторился, но уже слабее, неувереннее. Потом послышались тяжелые шаги — он спускался с крыльца. Снег под его сапогами скрипел так отчетливо, будто жаловался на несправедливость мира.
Вера знала: это только начало. Он не отступит так просто. Но она также знала, что засов на ее двери — это не просто кусок железа. Это рубеж, который она провела внутри себя.
Ночь тянулась бесконечно долго, как старая пряжа под неумелыми руками. Вера не ложилась. Она сидела в кресле, глядя на то, как огонь в печи медленно пожирает поленья. Каждое потрескивание древесины казалось ей отголоском того самого стука в дверь. В голове крутились слова Павла: «С Ирой всё кончено». Как просто и как страшно. Человек, который был для нее смыслом жизни, мерилом правды и лжи, оказался лишь гостем, чье время пребывания в чужих покоях подошло к концу.
Она встала и подошла к зеркалу. Из глубины тусклого стекла на нее смотрела женщина с бледным лицом и глазами, в которых застыла осенняя хмарь. Вере было чуть за тридцать, но этой ночью она чувствовала себя ровесницей тех вековых лип, что стонали в саду под порывами ветра. Она вспомнила, как Ирина — высокая, в шелковом платье, расшитом диковинными узорами — смотрела на нее тогда, в день разрыва. Ирина не была злой в обычном понимании слова; она была безразличной. Для нее Павел был лишь красивой игрушкой, дополнением к ее блестящей, суетливой жизни. А для Веры он был дыханием.
Вера открыла старый сундук, стоявший в углу. Там, под слоями льняных простыней, лежал его шарф, который он забыл в спешке. Синий, колючий, пахнущий табаком и зимним лесом. Она прижала его к лицу, и на мгновение ей показалось, что время повернуло вспять.
Она вспомнила их вторую весну. Тогда только сошел снег, и земля дышала сыростью и надеждой. Павел принес ей первый подснежник, бережно завернутый в мокрый платок.
— Вера, — говорил он, — мы с тобой горы свернем. Я построю здесь лучший дом, у нас будут лошади, сад, дети…
Он говорил красиво, и она верила. Она всегда верила его словам больше, чем его делам. Когда начались его частые поездки в город «по делам», когда в разговорах стали всплывать имена людей, которых она не знала, она лишь крепче сжимала его руку.
А потом появилась Ирина. Она приехала в их края как художница, искавшая «подлинную красоту». Нашла она Павла. Вера видела, как он менялся. Его движения стали дергаными, взгляд — блуждающим. Он начал стесняться своего простого дома, своих мозолистых рук, своей тихой жены. Ирина нашептывала ему о возможностях, о свете, о жизни, где нет места навозу и тяжкому труду.
— Вера, я задыхаюсь здесь, — сказал он ей в последний вечер. — Понимаешь? Здесь только небо и земля, а я хочу звезд.
— Звезды везде одни и те же, Паша, — ответила она тогда. — Просто из колодца их видно лучше, чем с городской площади.
Он не услышал. Уехал, оставив за собой лишь шлейф пыли и незакрытую калитку.
Вдруг со двора донесся громкий треск. Вера выбежала в сени. Сердце колотилось где-то в горле. Неужели он решил взломать дверь? Она схватила кочергу, стоявшую у печи, и замерла, прислушиваясь.
— Вера, это я… Снег с крыши сарая сошел, — донесся слабый голос Павла.
Он всё еще был там. В холодном сарае, где пахло сеном и старой упряжью. Вера почувствовала, как по спине пробежал холодок. Мороз на улице крепчал, к утру могло ударить под тридцать. Она знала, что Павел не отличается крепким здоровьем — в детстве он сильно простудился на рыбалке и с тех пор его легкие часто давали о себе знать.
«Пусть мерзнет», — зло подумала она. — «Пусть почувствует то, что чувствовала я, когда он оставил меня одну в пустом доме на всю зиму».
Но женское сердце — странная штука. Оно не умеет ненавидеть долго и ровно. Она представила, как он сидит там, на охапке сена, съежившись от холода, и его бьет дрожь. Она вспомнила, как лечила его отваром из липы и малины, когда он болел.
Она подошла к двери и отодвинула засов. Холодный воздух мгновенно ворвался в дом, жадно слизывая остатки тепла.
Павел стоял на снегу. В свете луны он казался призраком. Его дорогое пальто, совершенно не подходящее для деревенской зимы, было в пятнах, воротник поднят, лицо осунулось и почернело от холода.
— Заходи, — бросила она, не глядя на него. — Замерзнешь насмерть, мне потом перед людьми отвечать.
Он шагнул через порог, спотыкаясь и тяжело дыша. В комнате он замер, не решаясь пройти дальше коврика у двери.
— Спасибо, Вера. Я… я не думал, что ты…
— Не думай. Раздевайся. Шубу вешай на гвоздь, садись к печи. Я налью тебе похлебки.
Она действовала механически. Достала чугунок, налила густой суп из овощей и мяса. Поставила на стол миску и ломоть черного хлеба. Павел сел, его руки дрожали так сильно, что ложка звенела о края миски. Он жадно ел, а Вера сидела напротив, сложив руки на груди.
— Ты похудел, — заметила она невольно.
— Там не кормили так, как ты, — он попытался улыбнуться, но улыбка вышла жалкой. — Там всё было… искусственное. И еда, и чувства. Ирина любила только тогда, когда я был при деньгах и в настроении. А когда дела пошли прахом, она просто указала на дверь.
Вера слушала его и чувствовала, как внутри нее закипает праведный гнев.
— Значит, если бы дела шли в гору, ты бы и не вспомнил о доме? Если бы Ирина продолжала осыпать тебя ласками, ты бы и не подумал, как я тут выживаю одна?
Павел опустил голову.
— Наверное. Я был ослеплен, Вера. Это как морок какой-то. Она как ведьма — заманила, пообещала золотые горы, а потом высосала всё и выбросила.
— Не вини ее во всём, — твердо сказала Вера. — Ты сам пошел за ней. Тебя никто на аркане не тащил. Ты предал не просто меня — ты предал нашу жизнь, наше прошлое. И теперь ты хочешь, чтобы я открыла объятия и сказала: «Ничего, милый, проходи, забудь о той женщине»?
Павел отставил пустую миску. В его глазах блеснули слезы.
— Я не прошу многого. Просто дай мне шанс искупить. Я буду работать. Я починю забор, подправлю крышу на гумне. Я сделаю всё, чтобы ты снова посмотрела на меня так, как раньше.
Вера встала и начала убирать со стола.
— Как раньше — уже не будет, Павел. Между нами теперь стоит Ирина. Она стоит в каждом углу этого дома, она в каждой складке твоей одежды. Ты принес ее дух сюда, сам того не желая. И пока этот дух не выветрится, ты для меня — лишь путник, которому дали кров на одну ночь.
— Но я люблю тебя! — воскликнул он, порываясь встать.
— Любовь — это не слова, когда тебе холодно и голодно, — отрезала Вера. — Любовь — это когда ты остаешься, когда трудно. Ты ушел, когда было легко. Иди спать на лавку. Завтра будет новый день.
Она ушла за занавеску, оставив его в полумраке. Павел долго сидел, глядя на угасающие угли. Он думал, что она пустит его сразу, что слезы и признания растопят ее сердце. Но Вера была уже не той наивной девушкой. Она была женщиной, которая познала цену одиночества и вкус свободы от чужого обмана.
Утро выдалось ясным и звонким. Мороз нарисовал на окнах причудливые леса, будто пытаясь скрыть от Веры то, что происходило на улице. Она проснулась рано, до первых петухов, по привычке, выработанной годами одинокого труда. Тишина в доме была нарушена тяжелым, неровным дыханием Павла. Он спал на лавке, подложив под голову старую овчину. Во сне его лицо разгладилось, исчезла та хитрая, заискивающая мина, которую он носил с вечера. Сейчас он снова был похож на того Пашу, которого она когда-то полюбила — простого парня с открытой душой.
Но Вера знала: это лишь морок сна. Стоит ему открыть глаза, как вернутся и его слабости, и его готовность бежать за призраком легкого счастья.
Она тихо, стараясь не скрипеть половицами, прошла к печи. Развела огонь, наполнила дом запахом березовых дров и свежей воды. Жизнь продолжалась, несмотря на то, что в ее доме поселился человек, которого она давно вычеркнула из списков живых.
Павел проснулся, когда солнце уже вовсю золотило маковки замерзших деревьев. Он сел, потирая затекшую шею, и долго смотрел на Веру, которая споро возилась у стола.
— Доброе утро, Вера, — прохрипел он.
— Для кого доброе, а для кого и последнее в тепле, — не оборачиваясь, ответила она. — Ешь хлеб, пей молоко и иди. У меня сегодня много дел, мне не до гостей.
Павел встал и подошел к ней. Он попытался обнять ее за плечи, но Вера так резко повела плечом, что он отшатнулся.
— Вера, я всю ночь не спал, думал. Я ведь к Ирине ушел не потому, что она лучше. Я дурак был, мне казалось, что я здесь пропадаю. Что жизнь проходит мимо, пока я навоз кидаю да заборы латаю. Она мне сказки пела о больших делах, о том, что я — человек особого склада. А я и уши развесил.
— Ты не человек особого склада, Паша, — Вера повернулась к нему, и в руках ее был тяжелый ухват. — Ты человек слабого склада. Тебе лесть слаще меда. А Ирина... она просто умела эту лесть подавать на серебряном блюде. Она ведь тебя не за руки твои золотые полюбила, а за то, что ты был ей удобен. Красивый, сильный, готовый на всё ради ее улыбки.
— Она меня предала, Вера! — вскрикнул он, и в голосе его снова прорезались те капризные нотки, которые так раздражали ее раньше. — Она нашла себе другого, побогаче. Из тех, кто в городе заводами заправляет. Меня выставила в одну ночь, даже за вещами зайти не дала.
Вера поставила ухват на место и горько рассмеялась.
— Так ты пришел ко мне только потому, что там нашелся кто-то побогаче? Ты пришел не ко мне, Павел. Ты пришел к теплу, к сытости, к безопасности. Если бы Ирина сейчас позвала тебя обратно, посулив золотые горы, ты бы и сапоги забыл надеть — побежал бы к ней через сугробы.
Павел опустил глаза. Он не мог спорить, потому что в глубине души знал: она права. Но признать это — значило лишиться последнего пристанища.
— Я докажу, — глухо сказал он. — Дай мне неделю. Всего неделю. Я не буду входить в дом, если ты так хочешь. Буду жить в сарае. Но я сделаю всё, что ты скажешь. Посмотри на свой двор — забор покосился, крыльцо дышит на ладан. У тебя даже дров на исходе. Дай мне отработать за твой хлеб и твою жалость.
Вера посмотрела в окно. Действительно, без мужских рук хозяйство медленно, но верно приходило в упадок. Ей было тяжело одной, хоть она и не признавалась в этом даже самой себе.
— Хорошо, — сказала она. — Неделя. Будешь работать от зари до зари. Кормить буду, но в дом пущу только поесть. Спать — в сарае. Если хоть раз увижу, что ты халтуришь или опять начинаешь свои речи про «особый склад» — уйдешь в ту же минуту.
Весь день Павел работал так, будто от этого зависела его жизнь. Он чистил снег, рубил дрова так яростно, что щепки разлетались во все стороны, чинил старую калитку, которая уже полгода висела на одной петле. Вера наблюдала за ним из окна. Она видела, как он устает, как краснеет его лицо на морозе, как пар идет от его плеч.
К вечеру он зашел в сени, едва передвигая ноги. Руки его были в ссадинах, пальцы не слушались.
— Садись, — коротко бросила Вера, ставя перед ним миску с горячими щами.
Он ел молча, без прежнего заискивания. Видимо, физический труд выбил из него городскую спесь.
— Вера, — начал он, когда миска опустела. — Я сегодня, пока дрова колол, всё вспоминал, как мы с тобой за грибами ходили. Помнишь, как заблудились у Волчьего оврага? Ты тогда испугалась, а я сказал, что с тобой ничего не случится, пока я рядом.
— Помню, — ответила Вера, и сердце ее невольно сжалось. — Ты тогда слова на ветер не бросал. А потом... потом ты сам стал тем оврагом, в котором я заблудилась.
— Расскажи о ней, — вдруг попросила Вера. Она сама не знала, зачем ей это нужно. Видимо, ей хотелось окончательно вытравить яд сомнения. — Какая она на самом деле? Не та, что в мехах, а та, с которой ты жил каждый день.
Павел тяжело вздохнул.
— Она... она холодная, Вера. Даже когда смеется — глаза у нее как ледышки. Она никого не любит. Себя только. Ей нужно, чтобы всё вокруг нее крутилось, чтобы все восхищались. А когда восхищение приедается, она ищет новое. Я для нее был как диковинный зверек из деревни. Сначала было интересно — сильный, простой. А потом ей стало со мной скучно. Я ведь не умею так складно врать, как их городские хлыщи.
— Но ты пытался научиться, — заметила Вера.
— Пытался, — покаянно согласился он. — И в этом моя самая большая беда. Я хотел стать тем, кем не являюсь. Думал, что так я буду достоин ее. А оказалось, что в этой погоне я потерял самого себя. И тебя потерял.
Вера смотрела на него и видела, как в нем идет борьба. В нем всё еще жил тот Павел, который хотел блистать, но сейчас его придавила тяжесть совершенного предательства.
— Она ведь присылала мне письмо, — вдруг сказала Вера.
Павел замер.
— Ирина? Тебе? Когда?
— Полгода назад. Писала, что ты ей надоел, что ты — обуза, и что мне стоит забрать свой «мусор» обратно. Она издевалась, Павел. Каждое слово было пропитано ядом. Она хотела, чтобы я знала, как ты ничтожен в ее глазах.
Лицо Павла пошло пятнами. Это был удар, которого он не ожидал. Его «великая любовь», ради которой он разрушил жизнь, не просто выкинула его, а еще и растоптала его достоинство перед единственным человеком, который его искренне любил.
— И что ты сделала? — прошептал он.
— Сожгла, — ответила Вера. — Сожгла и не ответила. Потому что ты тогда уже не был моим. Ты был ее «мусором», как она выразилась. И мне было всё равно, что с тобой будет.
Павел закрыл лицо руками. В тишине кухни было слышно, как тикают старые часы, отсчитывая мгновения его позора.
— Завтра продолжай работу, — сказала Вера, вставая. — Сарай заперт не будет. Иди.
Он вышел в морозную ночь, понурив голову. Вера смотрела ему вслед и впервые за долгое время почувствовала не боль, а странную, холодную ясность. Она видела его насквозь. Она видела его раскаяние, но видела и его слабость.
«Он думал, что я пущу его после Иры просто так, по старой памяти», — думала она, укладываясь в постель. — «Но память — это не только радость. Это еще и шрамы. А шрамы на морозе всегда ноют».
Неделя подходила к концу. Морозы сменились мягкой оттепелью, и с крыш закапала первая, робкая слеза грядущей весны. Весь этот срок Павел трудился не покладая рук. Он перекрыл прохудившуюся часть кровли на гумне, вычистил колодец, перебрал старые запасы в погребе. Он стал тише, покорнее, и в его взгляде больше не было той искры самодовольства, что когда-то покорила Веру. Теперь в его глазах жила лишь глухая, серая усталость.
Вера наблюдала за ним, и в её душе шла великая битва. Жалость — извечная беда русской женщины — тянула её за рукав, нашептывая: «Прости, пригрей, ведь свой же, родной». Но гордость и память о тех длинных, ледяных ночах одиночества стояли каменной стеной.
В субботу вечером, когда солнце багровым шаром закатывалось за лес, Павел зашел в дом. Он принес охапку свежего сена для подстилки в сарае, но остановился у порога. Вера пекла пироги. Запах дрожжевого теста, жареного лука и тепла заполнил комнату, создавая ту самую видимость счастья, за которой охотятся все неприкаянные души.
— Вера, — позвал он тихо. — Неделя прошла.
Она не обернулась. Её руки ловко защипывали края теста.
— Прошла, Павел. Ты поработал на совесть, спасибо тебе за это. Я собрала тебе узелок в дорогу. Там хлеб, сало, пара пирогов и немного денег, что я отложила с продажи холстов. На первое время в городе хватит.
Павел выронил сено. Оно рассыпалось по чистому полу сухими иглами.
— В дорогу? Значит, ты всё-таки гонишь меня? После всего, что я сделал? После того, как я доказал, что готов на любой труд ради тебя?
Вера медленно повернулась. На её щеке было пятнышко муки, но взгляд оставался твердым, как гранит.
— Ты доказал, что ты хороший работник, Паша. Но ты не доказал, что ты — тот муж, которому можно доверить жизнь. Ты думаешь, что верность можно купить починкой забора? Что любовь — это когда ты возвращаешься в тепло, когда на улице приморозило, а в городе тебя выставили за дверь?
— Я люблю тебя! — почти выкрикнул он, делая шаг вперед. — Ирина была ошибкой, наваждением!
— Ирина не была ошибкой, — печально улыбнулась Вера. — Она была твоим выбором. Ты выбрал её блеск вместо моего тепла. Ты выбрал её ложь вместо моей правды. И ты был счастлив с ней, пока она позволяла тебе быть рядом. Ты пришел сюда не потому, что прозрел, а потому, что ослеп от её удара. Ты ищешь здесь не меня, а лекарство от своих ран.
Павел опустился на скамью, закрыв лицо руками. Его плечи мелко дрожали. Это не было актерством — сейчас перед ней сидел человек, чья гордыня была окончательно растоптана.
— Куда мне идти, Вера? У меня никого нет. Друзья отвернулись, когда я с Ириной связался, родни в городе не осталось. Этот дом — всё, что у меня было.
— Этот дом — мой, — отрезала она. — По документам и по совести. Ты отказался от него, когда уходил. Ты сказал, что здесь пахнет скукой и навозом. Теперь здесь пахнет хлебом и чистотой. И я не позволю тебе снова принести сюда запах чужих духов и предательства.
Она подошла к нему и положила руку на его голову. На мгновение Павел замер, надеясь, что это жест примирения. Но рука её была легкой и отстраненной, как у матери, прощающейся с непутевым сыном.
— Ты еще крепкий мужчина, Паша. Найди работу, построй свой дом. Начни с нуля, без лжи и без оглядки на то, что ты разрушил. Может, через годы ты встретишь женщину, которой не придется прощать тебя за Ирину. Потому что я... я простить простила, а забыть не смогла. И каждый раз, когда я буду смотреть на тебя, я буду видеть её тень за твоей спиной. Мы не сможем так жить. Это будет не жизнь, а медленное умирание вдвоем.
Ночь они провели порознь. Он — в последний раз в холодном сарае, она — в своей кровати, глядя в потолок. Вера не плакала. Слёзы закончились еще два года назад. Была лишь странная пустота, которую нужно было заполнить новой силой.
Утром, когда туман еще лежал в низинах, Павел вышел к крыльцу. На нем была та же одежда, в которой он пришел, только теперь чистая и заштопанная Верой. В руках он держал узелок.
— Прощай, Вера, — сказал он, не поднимая глаз.
— Ступай с богом, Павел.
Он пошел к калитке, которую сам же и починил. Скрип петель был чистым и звонким. На повороте дороги он остановился, обернулся, надеясь увидеть её в окне, но окна были задернуты занавесками. Вера не хотела давать ему последнюю надежду, которая стала бы для него лишь новой ловушкой.
Она вышла на крыльцо только тогда, когда его фигура превратилась в маленькую точку на горизонте. Воздух был чистым и свежим. Вера вдохнула полной грудью, чувствуя, как уходит тяжесть, давившая на сердце все эти дни.
Она вернулась в дом и начала уборку. Она вымела остатки сена, оставленные Павлом у порога, вымыла пол, проветрила комнаты. Она достала из сундука тот самый синий шарф, который хранила как память, и, не колеблясь, бросила его в топку печи. Пламя жадно слизнуло шерстяную ткань, и через минуту от него осталась лишь горстка серого пепла.
В дверь снова постучали. Вера вздрогнула, но тут же успокоилась — стук был тихим, робким. На пороге стоял соседский мальчишка, Алешка.
— Тетя Вера, мама прислала спросить, не нужно ли вам чего на ярмарке? Мы в город собираемся.
Вера улыбнулась. Её улыбка была светлой и спокойной.
— Нужно, Алешенька. Купи мне семян цветов. Самых ярких, какие найдешь. И еще — купи мне новую скатерть, белую, с кружевами. Будем весну встречать.
Мальчишка кивнул и убежал. Вера села за стол и налила себе чаю. Она была одна, но в этой тишине больше не было страха. Она знала, что впереди — трудная весна, пахота и заботы, но это была её жизнь, чистая и честная.
Павел думал, что она пустит его после Ирины. Он думал, что её любовь — это бесконечный колодец, из которого можно черпать, ничего не отдавая взамен. Но он ошибся. Любовь оказалась не колодцем, а рекой: она течет вперед и никогда не возвращается к тем берегам, которые были преданы забвению.
Снег за окном продолжал таять, обнажая черную, жаждущую тепла землю. Вера открыла окно, и в комнату ворвался шум пробуждающегося леса. Она была свободна.
