Я приехал в тот дом по просьбе старого приятеля, купца Третьякова. Он писал: «Егор Петрович, дело странное, без Вас не разобраться. Стук в подвале — будто кто‑то бьёт молотком по камню. По ночам. А днём — тишина».
Дом стоял на окраине, у речки. Двухэтажный, с покосившимся крыльцом и ставнями, которые давно не красили. Когда я вошёл, сразу почувствовал запах сырости и старой древесины. В сенях пахло дымом, но не от печи — скорее от чего‑то тлеющего. Скрипнула половица под ногой, и где‑то в глубине дома отозвалось глухое эхо.
— Егор Петрович, Вы уж посмотрите, — встретил меня Третьяков, суетясь. — Жена не спит, дети пугаются. А я… я и сам не знаю, что думать. Голос его дрожал, руки то и дело оправляли жилет.
Мы спустились в подвал. Ступени были холодными, влажными. Фонарь в моей руке дрожал, отбрасывая тени на кирпичные стены. И тут — стук. Тихий, но отчётливый. Раз‑два‑три, пауза, снова раз‑два.
— Слышите? — прошептал Третьяков. — Каждый раз в одно и то же время. Словно кто‑то отсчитывает часы.
Я приложил ухо к стене. Звук шёл откуда‑то из‑под пола. Но пол был цельным, из толстых досок. Никаких люков, никаких трещин. Только в углу темнело пятно сырости, будто вода просачивалась сквозь камень.
Осмотрел углы, потрогал кирпичи. Один казался холоднее остальных. Постучал по нему — звук глухой. Значит, за ним пустота. Но как туда попасть?
Третьяков смотрел на меня с надеждой. Я не спешил с выводами. В таких делах торопливость — враг.
— Может, мыши? — предположил купец. — Или трубы…
— Трубы не стучат так ровно, — ответил я. — И мыши не выдерживают ритм. Тут что‑то другое.
Я попросил принести лопату. Третьяков удивился, но не стал спорить. Когда инструмент оказался в моих руках, я начал осторожно сковыривать известь у подозрительного кирпича. Под слоем белого налёта показалась трещина.
— Егор Петрович, Вы думаете… — начал купец, но я не ответил.
Ещё несколько ударов лопатой — и кирпич поддался. За ним была ниша. В ней — деревянный ящик.
— Что это? — голос Третьякова дрогнул.
Я открыл крышку. Внутри лежали старые монеты, несколько писем и… маленький молоточек.
— Так вот откуда стук, — сказал я. — Кто‑то прятал здесь клад и оставлял метки.
Но кто? И почему именно здесь?
Я достал письма из ящика. Бумага пожелтела, чернила выцвели. Но кое‑что разобрать удалось. Адресат — некий Пётр Андреевич, живший в этом доме лет двадцать назад. Отправитель — его брат, служивший в Архангельске.
— Пётр Андреевич… — задумался Третьяков. — Это же прежний хозяин. Он умер ещё до того, как я купил дом. Говорил, что болел долго, тихо ушёл.
— Значит, клад оставил он, — сказал я. — Но почему не забрал?
Мы перечитали письма. В одном было упоминание о долгах, в другом — о срочном отъезде. Похоже, Пётр Андреевич собирался вернуться, но не успел. В одном из посланий брат писал: «Если не смогу приехать, знай — всё в надёжном месте. Помнишь наш знак?»
— Наш знак… — повторил я. — Это, должно быть, стук.
— А молоточек? — спросил купец. — Зачем он?
— Чтобы отмечать, где спрятано, — предположил я. — Стук — это сигнал. Возможно, он хотел, чтобы кто‑то нашёл клад. Или, наоборот, отпугнуть воров.
Третьяков нахмурился:
— Но почему именно ночью? Днём ведь тоже можно постучать.
Я промолчал. Что‑то не сходилось. Молоточек был слишком маленьким для серьёзной работы. Да и звук… Он не мог разноситься так далеко.
На следующий день я вернулся в подвал один. Взял с собой часы и фонарь. Решил засечь время.
В полночь раздался стук. Раз‑два‑три, пауза. Я начал считать секунды. Через пять минут — снова. И ещё раз.
Приложил ухо к полу. Звук шёл не из ниши, а откуда‑то сбоку. Я отодвинул ящик, начал осматривать доски. Одна из них слегка шевелилась.
Поддел её ножом. Под ней — ещё один тайник. На этот раз — пустой. Но на стенках были царапины. Свежие.
— Кто‑то уже был здесь, — пробормотал я.
Вернулся к Третьякову.
— Вы никого подозрительного не замечали? — спросил я. — Может, кто‑то интересовался домом?
Купец задумался.
— Был один человек… — наконец сказал он. — Двоюродный брат Петра Андреевича. Приезжал месяц назад, расспрашивал о доме. Говорил, что ищет семейные реликвии. Вроде как хотел восстановить родственные связи.
— Как его имя? — спросил я.
— Иван Андреевич. Он живёт в соседнем уезде. Держит лавку, торгует сукном.
Я кивнул. Всё становилось на свои места.
Вечером я заглянул в городскую управу, попросил показать записи о сделках с недвижимостью. Нашлось упоминание: Иван Андреевич интересовался этим домом полгода назад. Тогда Третьяков только въехал, и слухи о странном шуме ещё не разошлись.
— Значит, он знал, — подумал я вслух. — Знал, что здесь что‑то есть.
На следующее утро я отправился к Ивану Андреевичу.
Дом Ивана Андреевича стоял на холме, окружённый садом. Сам хозяин встретил меня на крыльце — высокий, сухопарый, с цепким взглядом. На нём был сюртук, слегка потрёпанный, но чистый, а в руках он держал трость с серебряным набалдашником.
— Егор Петрович Сытин, — представился я. — По делу о кладе в доме вашего брата.
Он не удивился. Лишь слегка приподнял бровь.
— А, так Вы уже нашли? — сказал он. — Я думал, это займёт больше времени. Голос его звучал ровно, но в глазах мелькнуло беспокойство.
— Нашли не всё, — ответил я. — Кто‑то побывал в подвале до нас.
Иван Андреевич усмехнулся.
— Я и был. Но ничего не взял. Хотел убедиться, что клад на месте.
— Зачем? — спросил я. — Если он Ваш по праву, почему не забрали?
Он помолчал, потом сказал:
— Пётр не хотел, чтобы его деньги попали в чужие руки. Он оставил указания — только для родных. Но я… я не уверен, что достоин. В его голосе прозвучала горечь.
— Вы знали о молоточке? — спросил я.
— Да. Это был наш детский знак. Мы стучали так, когда хотели позвать друг друга. Пётр решил, что это будет ключом к кладу.
— Но почему ночью? — не удержался я.
— Он боялся, что днём кто‑то услышит. Дом тогда был полон слуг, а Пётр не доверял никому. К тому же, ночью холоднее — механизм срабатывал от перепада температуры.
Я задумался. Всё сходилось. Но оставался вопрос: кто делал стук?
— Вы не слышали? — спросил я.
Иван Андреевич покачал головой.
— Нет. Я приезжал днём. А ночью… ночью я не был в том доме.
Я вернулся в подвал. Взял молоточек, постучал. Звук был слишком тихим. Не мог разноситься по всему дому.
Тогда я осмотрел стены. В одном месте кирпичи были сложены иначе. Постучал — эхо. За стеной — пустота.
Разбил кладку. За ней — узкий проход. В конце — маленькая комната. В ней — старый механизм: колесо, рычаги, молоточек на пружине.
— Вот оно, — прошептал я.
Пётр Андреевич не просто спрятал клад. Он создал ловушку. Механизм запускался ночью, когда температура падала. Молоточек стучал, привлекая внимание. Но если кто‑то пытался взломать тайник, срабатывал другой механизм — и клад уничтожался.
Я разобрал устройство. Стук прекратился.
Но что‑то ещё не давало покоя. Я осмотрел механизм внимательнее. На одной из деталей заметил царапину. Свежую.
— Кто‑то трогал его недавно, — пробормотал я.
Вернулся к Ивану Андреевичу. Тот сидел у окна, листал старую книгу. Увидев меня, отложил её.
— Егор Петрович, Вы что‑то выяснили? — спросил он, не скрывая тревоги.
— Механизм был тронут, — сказал я. — Кто‑то приходил после Вас.
Он побледнел.
— Но кто? Я никому не говорил…
— А Ваш племянник? — перебил я. — Сын брата, о котором Вы упоминали?
Иван Андреевич замер. Потом медленно кивнул.
— Артём… Да, он интересовался. Говорил, что хочет помочь, найти клад. Но я не пускал его в дом.
— Вы уверены? — спросил я. — Может, он всё же пробрался?
Купец задумался.
— Он… он мог. Он ловкий, хитрый. И очень хочет денег. У него долги, Егор Петрович. Большие долги.
Я вздохнул. Всё складывалось.
На следующий день я отправился к Артёму. Жил он в съёмной комнате на окраине — бедно, неуютно. Когда я вошёл, он сидел за столом, пересчитывал какие‑то бумажки.
— Егор Петрович? — удивился он. — Что Вам нужно?
— Поговорить о кладе, — ответил я прямо. — Вы были в доме дяди?
Он замер, потом рассмеялся.
— Был. Но ничего не взял. Просто посмотрел. Любопытно же!
— А механизм трогали? — спросил я, глядя ему в глаза.
Артём потупился.
— Трогал. Хотел понять, как он работает. Думал, может, там ещё что‑то есть. Но ничего не нашёл.
— Зачем Вы это сделали? — спросил я тихо.
Он вздохнул, откинулся на стуле.
— Деньги нужны. Очень. Я… я проиграл их в карты. Много. Если не отдам — беда будет. Думал, может, в том доме спрятано ещё что‑то. Но нет. Только этот механизм и ящик с монетами.
Я помолчал.
— Вы понимаете, что могли разрушить всё? — спросил я наконец. — Механизм был ловушкой. Если бы Вы продолжили, клад мог быть уничтожен.
Артём вздрогнул.
— Я не знал… — прошептал он. — Честно. Думал, просто старая игрушка.
Я посмотрел на него. В глазах — страх, в голосе — искренность. Вряд ли он лгал.
— Хорошо, — сказал я. — Но больше не трогайте это. Клад принадлежит Ивану Андреевичу. И решать ему.
Артём кивнул.
— Я понял. Больше не буду.
Я вернулся к Ивану Андреевичу. Рассказал всё. Он слушал молча, потом вздохнул.
— Что ж… Значит, так. Пусть клад останется в доме. Я не хочу, чтобы из‑за него были беды. Время покажет...
— Мудрое решение, — сказал я.
Мы договорились заложить тайник и залить его бетоном. Чтобы никто больше не тревожил покой этого дома.
Через неделю я прошёл мимо. Ни стука, ни шороха. Только ветер шелестел листьями у крыльца.
Я остановился, посмотрел на окна. В одном мелькнул свет — вероятно, свеча. Кто‑то был внутри. Но это уже не моё дело.
Всё закончилось. Тайна раскрыта, механизм разобран, клад сохранён. В итоге Иван Андреевич решил передать монеты в городской музей — как память о брате. Артём уехал из города, обещал начать новую жизнь. А дом… дом остался стоять, как стоял. Только теперь в нём было тихо.