- Что значит «не хочу ехать»? — голос Тамары Павловны в динамике телефона звучал так, будто она вещала с броневика, а не с веранды старенькой дачи в Подмосковье. — Лариса, ты меня не путай! Картошка сама себя не выкопает. Она, милочка, ног не имеет, в отличие от некоторых, кто все выходные на диване пролежать собирается!
Лариса Сергеевна, женщина пятидесяти двух лет, обладающая стальными нервами и умением варить борщ из ничего, медленно отставила чашку с кофе. Воскресное утро, которое планировалось посвятить ничегонеделанию и маске для лица из огурцов, трещало по швам, как дешевые колготки.
— Тамара Павловна, — спокойно начала Лариса, глядя на мужа, который при звуках материнского голоса втянул голову в плечи и начал с удвоенным усердием рассматривать узор на линолеуме. — Мы же договаривались. В прошлые выходные мы возили вам навоз. В позапрошлые — чинили теплицу. Сегодня у Олега спина, а у меня — планы на жизнь, в которой нет лопаты.
— Планы у нее! — фыркнула трубка. — А зимой вы что кушать будете? Макароны пустые? Или эти ваши суши резиновые заказывать? Я для кого горбатилась всё лето? Для колорадского жука? Олег! Почему ты молчишь? Твоя жена хочет оставить мать голодной зимой?
Олег, мужчина сорока пяти лет, в общем-то неплохой, но совершенно безвольный перед лицом маминого авторитета, виновато посмотрел на Ларису. В его глазах читалась вековая скорбь всего еврейского народа и немая мольба: «Лара, ну поехали, иначе она нам год жизни не даст».
Лариса вздохнула. Она была экономистом по образованию (но не бухгалтером, упаси боже, она работала в плановом отделе логистической фирмы) и привыкла считать.
— Олег, бери калькулятор, — сказала она, не прерывая связи.
— Зачем? — прошептал муж.
— Считать будем. Бензин до дачи и обратно — это раз. Амортизация нашей «Ласточки», которая на тамошних ухабах подвеску оставит — это два. Мазь для твоей поясницы, которая стоит как чугунный мост — это три. Мое испорченное настроение, которое вообще бесценно — четыре. Итого, поездка нам обойдется тысячи в три, не считая нервных клеток. Мешок картошки в сезон на рынке стоит рублей восемьсот. Вопрос: зачем нам этот агрофитнес по тарифу «люкс»?
— Ты деньги не считай! — взвизгнула свекровь, услышавшая обрывки фраз. — Это свое! Натуральное! Без нитратов! В магазине одна химия, сплошной парафин, тьфу! Жду через два часа. И банок привезите трехлитровых, огурцы переросли.
Связь оборвалась. В кухне повисла тишина, нарушаемая только жужжанием холодильника, который, казалось, тоже осуждал их за лень.
— Лар, ну... надо, — выдавил Олег. — Ты же её знаешь. Она потом давление мерить будет демонстративно каждые полчаса и звонить в скорую, чтобы диспетчеру на нас жаловаться.
Лариса посмотрела на свои руки. Маникюр был свежий, вчерашний. Цвет «пепел розы». Красивый. Жить ему оставалось ровно три часа.
— Собирайся, «обалдуй», — беззлобно сказала она, цитируя классику. — Только чур, за рулем ты. Я буду морально готовиться к подвигу.
Дорога на дачу напоминала филиал ада на земле. Пробки начинались еще от МКАДа. В машине пахло старым чехлом на руле и валерьянкой, которую Олег выпил превентивно. Солнце пекло нещадно, кондиционер работал с энтузиазмом умирающего лебедя, лишь слегка гоняя горячий воздух.
— Вот скажи мне, — философски заметила Лариса, глядя на вереницу машин с привязанными к крышам диванами и досками. — Что движет этими людьми? У нас страна победившего мазохизма. Мы работаем пять дней, чтобы два дня убиваться на грядках, выращивая овощи, которые золотыми выходят. Это же какая-то национальная идея — страдать ради еды.
— Мама старой закалки, — буркнул Олег, объезжая яму. — Для неё это символ. Если есть земля — она должна родить. Иначе ты тунеядец.
Приехали. Дача Тамары Павловны представляла собой классические шесть соток, отвоеванные у болота в восьмидесятых. Дом, похожий на скворечник-переросток, покосившийся забор, и — огород. Огород был идеален. Ни травинки, ни соринки. Земля черная, рыхлая, как пух. И бесконечные ряды картофельной ботвы, уже пожухлой, готовой к уборке.
Тамара Павловна встретила их у калитки в парадно-выходном халате с крупными ромашками и галошах на босу ногу.
— Явились, не запылились. Чай пить некогда, тучи заходят. Переодевайтесь.
Обед, разумеется, не предполагался. «Кто не работает, тот не ест» — этот лозунг висел в воздухе незримым плакатом. Лариса переоделась в старые спортивные штаны и футболку мужа, которая делала её похожей на пленного немца под Сталинградом.
Вышли в поле. Тамара Павловна выдала инструменты. Олегу досталась лопата с черенком, отполированным еще руками покойного свекра, а Ларисе — вилы и ведра.
— Значит так, — скомандовала свекровь, уперев руки в боки. — Копаем от забора и до обеда, как говорится. Сортируем сразу: крупную — на еду, среднюю — на семена, мелочь — курам соседки Нюрки. Гнилую — в компост. И смотрите мне, не режьте клубни! Каждый клубень — это слезы мои и пот!
Работа закипела. Солнце жарило, спина ныла, земля забивалась в кроссовки. Олег пыхтел, как паровоз, вытирая пот со лба грязной рукой. Лариса молча собирала картофель, методично кидая его в ведра. «Раз ведро — пятьдесят рублей экономии, два ведро — сто рублей...» — мантрой крутилось в голове.
Через два часа, когда поясница начала передавать приветы всему опорно-двигательному аппарату, Лариса разогнулась.
— Тамара Павловна, перекур. И воды бы.
— Какой перекур? Мы еще и четверти не прошли! — возмутилась свекровь, которая сама, к слову, не копала, а осуществляла «общее руководство» и перебирала собранное, сидя на скамеечке.
Но тут произошло то, что изменило ход истории.
У калитки остановилась блестящая иномарка. Из нее выпорхнула девица лет тридцати, вся воздушная, в белом сарафане, и парень в модных шортах. Это были племянница Тамары Павловны, Светочка, и её новый ухажер.
— Ой, тетя Тома! — защебетала Светочка. — А мы мимо ехали, на озеро купаться! Решили заскочить, медку тебе завезли. О, Лариса, Олег, привет! Трудитесь? Молодцы какие! А мы вот отдыхать...
Тамара Павловна расплылась в улыбке, какой Лариса не видела даже на их свадьбе.
— Светочка, деточка! Заходите, чайку попьем! У меня варенье из крыжовника!
— Нет-нет, мы торопимся! — Светочка брезгливо посмотрела на грязные руки Олега. — Тетя Тома, а вы нам картошечки мешочек не отсыплете? А то у нас магазинная, невкусная такая, мыльная. А у вас всегда рассыпчатая!
Лариса замерла с ведром в руках. Воздух стал густым и вязким. Она ждала, что сейчас Тамара Павловна скажет: «Конечно, деточка, вот лопата, вставай рядом с Ларисой и копай сколько унесешь».
Но Тамара Павловна, эта железная леди, вдруг засуетилась:
— Конечно, Светочка! Конечно! Олег, ну-ка, выбери там сетку покрупнее, отборной! Ребятам с собой положить!
Олег растерянно посмотрел на мать, потом на жену, потом на лопату.
— Мам, так мы еще не накопали... И мы вроде себе...
— Не рассуждай! — цыкнула мать. — Родным людям жалко? Они молодые, им витамины нужны. А вы себе еще накопаете, поле большое.
Олег молча пошел высыпать ведра в сетку. Светочка сияла. Её ухажер лениво курил у машины, стряхивая пепел на любовно выращенные свекровью бархатцы.
Лариса смотрела на это действо, и внутри у неё что-то щелкнуло. Громко так, отчетливо. Как будто перегорел предохранитель, отвечающий за терпение, смирение и уважение к старшим.
Она вспомнила, как Тамара Павловна отказалась сидеть с внуком, когда Ларисе нужно было к врачу («У меня рассада!»). Вспомнила, как свекровь критиковала её ремонт («Цвет стен как в морге»). И вот теперь они с Олегом, как два крепостных, гнут спины, чтобы Светочка, которая тяжелее смартфона ничего в руках не держала, ела «натуральное».
— Лариса, ты чего встала? — голос свекрови вывел её из транса. Машина Светочки уже скрылась в облаке пыли, увозя три ведра отборной картошки. — Солнце еще высоко. Давайте живее, а то Витьке, брату двоюродному, я тоже обещала пару мешков отложить, он вечером заедет.
— Витьке? — переспросила Лариса очень тихим, вкрадчивым голосом. — Тому самому, который деньги у нас занимал два года назад и забыл отдать?
— Ну забыл и забыл, дело родственное. Ему нужнее, у него ипотека! — отмахнулась Тамара Павловна. — Копай давай, философ.
Лариса аккуратно воткнула вилы в землю. Вытерла руки о штаны. На лице её появилась странная, совершенно неуместная в данных декорациях улыбка. Это была улыбка Моны Лизы, которая только что узнала, где спрятан динамит.
— Олег, — позвала она мужа. Тот вздрогнул.
— А?
— Иди воды попей. И в дом зайди, там в аптечке валидол лежит. Прими таблеточку.
— Зачем? — испугался Олег.
— Пригодится, — загадочно ответила Лариса.
Она достала телефон.
— Ты кому звонишь? — подозрительно прищурилась Тамара Павловна. — Работать надо, а не лясы точить!
— Я, Тамара Павловна, хочу оптимизировать процесс. В духе времени, так сказать.
Лариса набрала номер и отошла к забору. Разговор длился ровно минуту. Когда она вернулась, глаза её горели дьявольским огоньком.
— Всё, — сказала она, садясь на перевернутое ведро. — Шабаш. Мы больше копать не будем.
— Это как это? — свекровь аж поперхнулась воздухом. — Бунт на корабле? Да я вам... Да я отпишу дачу государству!
— Подождите, мама, — Лариса впервые назвала её мамой, и от этого слова у Тамары Павловны мурашки побежали по спине. — Картошка будет выкопана. Вся. До последнего клубня. И даже рассортирована. Но мы с Олегом пальцем не пошевелим.
Олег, стоявший на крыльце с валидолом под языком, побледнел. Он знал этот взгляд жены. В последний раз она так смотрела, когда молча выкинула его коллекцию пивных пробок, которую он собирал десять лет.
— Ты что удумала, змея? — прошипела свекровь, хватаясь за сердце (театрально, но убедительно).
Лариса посмотрела на часы.
— Через пятнадцать минут узнаете. Только, Тамара Павловна, вы лучше присядьте. И валерьяночки накапайте. Потому что сейчас здесь будет очень людно. И очень весело.
Но муж и представить не мог, что удумала его жена. Он сто раз пожалел, что решил на неё надавить и затащить на эту плантацию. В воздухе запахло грозой, и дело было вовсе не в погоде...