Обычно, когда Миша уезжал, Вера особенно почти не ела: готовить для себя одной ей не нравилось, и потому она предпочитала поесть в ближайшем кафе или перекусить на скорую руку. Однако в этот раз, открыв холодильник, женщина почувствовала странную пустоту и поняла, что полки опустели, словно кто-то заранее забрал у неё и продукты.
На прошлой неделе она не ходила в магазин — плохо себя чувствовала и вовсе забыла о покупках, а теперь перед ней встала дилемма: либо ждать следующего дня и идти на рынок, потому что магазинные овощи ей казались безвкусными, либо сесть в машину и отправиться на дачу, где огород мог похвастаться изобилием и где она, кроме овощей, всегда умела найти уголок покоя.
Прикинув в уме, сколько займёт дорога и успеет ли она доехать до посёлка до темна, Вера взвесила возможности и решила всё же отправиться за провиантом на дачу, решив заодно проверить, что там происходит и всё ли в порядке. Туда она выбиралась обычно лишь тогда, когда муж бывал дома, а его разъезды становились для неё поводом томительного ожидания.
А случалось его отсутствие нередко, и это огорчало Веру, потому что она обожала свежий воздух и прогулки на природе, любила маленький домик, посадки, которые ей казались лесом, хотя называть ту небольшую посадку лесом было, конечно, преувеличением, зато так звучало торжественнее, и деревья там ничуть не уступали лесным собратьям.
Тем более что в тех зарослях водились грибочки и ягоды, и даже кое-какая живность иногда показывалась на тропинках. Однажды она встретила зайца и так испугалась, что вскрикнула, а зверёк, от неожиданности, помчал прочь, чем вызвал у Миши смех — с той поры Вера стала ходить по дорожкам осторожнее, чтобы не тревожить обитателей этих тихих мест.
Муж, услышав рассказ о её испуге, загорелся идеей взять ружьё и отправиться на охоту, но супруга была против этого и твёрдо воспротивилась: не смей — тебе мяса мало, зачем убивать несчастную животину? — так сказала она, не желая, чтобы ради пустой забавы чья-то жизнь была положена на кон. Он рассуждал иначе, утверждая, что не в мясе дело, а в самом азарте, в том, что это для него нечто иное, но Вера осталась непреклонна.
«Я в жизни ни букашки не обидела и тебе не дам», — говорила она, и просила купить мясо в магазине, «хочешь еды — купи, чай не бедный», а муж поворчал, но в конце концов уступил: он был человеком мягким, который не любил ссориться и отказывался настаивать, потому что видел, как его уступчивость умиляла жену, и за это она любила его ещё сильнее, ценя в нём покладистость, словно счастливой была мысль о том, что муж почти во всём с ней согласен.
Так и думала она, когда ехала до посёлка, прокручивая в голове, сколько раз по её милости Мишка превращался то в кошачью маму, то в папу щенков, потому что Вера неизменно приносила в дом всех бедных и страждущих, и мужу, хочешь не хочешь, приходилось участвовать в выхаживании и пристройстве спасённого супругой зверья.
Разумеется, он ворчал и хмурился, но часто так, что она видела — ему это тоже нравилось: когда думали, что жена не смотрит, он мог поцеловать влажный нос животного или погладить тёплые ушки, и только всегда жаль было, что никого из тех, кого спасали, оставить себе не удавалось: квартира была съёмная, и частые переезды налагали на них обязанность выбирать жильё таким образом, чтобы животных было трудно взять с собой, от чего семейный дом оставался временным приютом.
С животными было куда сложнее в поисках жилья, и это тоже становилось поводом для трогательных распрей и тихой усталости, но всё равно — объединяло их это доброе начинание, и Вера снова и снова мысленно радовалась, что теперь ей предстоит доехать до дачи и, возможно, найти там не только необходимые корнеплоды, но и минуту покоя, которой ей всегда не хватало.
Втайне Вера не раз ловила себя на том, что мысленно перестраивает старенький дачный дом, достававшийся ей от родителей — утепляет стены, застекляет веранду, проводит туда воду, делает его пригодным для круглогодичного жилья, чтобы однажды остаться там навсегда, вдали от городского шума, от постоянных сборов чемоданов и бесконечных переездов. В этих мечтах было что-то детское, упрямое и почти священное: ведь дом этот был наполнен запахом яблонь, шелестом вечерних трав и воспоминаниями о матери, которая вечерами сидела у окна и штопала бельё под треск керосиновой лампы. Иногда Вера осторожно заводила разговор о переезде, стараясь подать эту идею как шутку, как случайную фантазию, но в каждом её слове сквозило настоящее желание. «Ведь, Мишенька, подумай сам, — говорила она мягко, — там воздух совсем другой, земля родная, и нам бы там спокойнее было, чем здесь в этой душной коробке». Однако муж, как всегда, гасил разговор с тем же добродушным упорством: «Вера, я понимаю, тебе хочется своё, но ты ведь помнишь — мы копим деньги. Давай вот, когда нормальная сумма соберётся, тогда и обсудим».
Машина вильнула на повороте, и за окнами показался знакомый забор — тот самый, зелёный, с облупившейся краской, и калитка, скрип которой был ей роднее любых мелодий. Вера улыбнулась, почувствовав тепло от одной только мысли, что скоро выйдет на знакомую тропинку, вдохнёт запах прелых листьев и сырой земли. Но улыбка её погасла так же быстро, как и появилась: прямо у забора стоял чужой автомобиль. Машина была незнакомой — припаркованной неровно, чуть в сторону, будто в спешке. Никого внутри не было. Что-то в этом зрелище встревожило Веру, заставило сердце биться чаще: в их посёлке редко появлялись посторонние, а возле их дома — никогда.
Проехав ещё немного, она остановила машину у края дороги, заглушила мотор и достала телефон. Пальцы нервно скользнули по экрану — она звонила Мише, но после третьего гудка вызов оборвался. Видимо, муж был занят. Тогда она набрала короткое сообщение: «У дома стоит чужая машина. Я проверю». Отправив его, Вера глубоко вдохнула, стараясь успокоить дрожь, и, чтобы не показываться на виду, решила пройти не через калитку, а обойти участок с тыльной стороны, через огород, где была узкая тропка к лесу.
В густой тишине вечернего посёлка каждый её шаг казался громким. Под ногами хрустели ветки, в воздухе стоял запах увлажнённой земли и увядающей листвы. Вера пригибалась, двигаясь медленно, словно боялась спугнуть само время. Добравшись до забора, она заглянула сквозь щель и, не увидев никого, осторожно приоткрыла калитку. Сквозь тонкую сетку кустов виднелась их старая веранда и клумба с отцветшими георгинами. Всё казалось обычным, если бы не голоса, донёсшиеся со стороны двора.
Вера замерла, вслушиваясь, и от услышанного по спине побежали мурашки. Голоса принадлежали двум людям — и она узнала их сразу. Посреди двора, упершись руками в бока, стояла свекровь, строгая, в калошах, в старом ситцевом халате, и рядом с ней — брат Миши, Антон, тот самый, что недавно уезжал на охоту. Перед ними, на утоптанной земле, лежал щенок — крошечный, грязный, с перебитой лапкой. Он жалобно скулил, стараясь отползти, но свекровь время от времени выставляла ногу, не давая ему уйти.
— Да пристрели уже, чтоб не мучился, — раздражённо говорила она, — и дело с концом. На кой ты его сюда притащил?
— Я думал, может, помочь ему надо... я же не специально, — растерянно отвечал Антон. — В зайца целился...
— Очки себе купи, снайпер, — холодно бросила свекровь. — Давай, добей его и поехали. Я Мише обещала, что уберёмся отсюда до его приезда. Верка ведь придёт — начнёт ворчать, что без спроса полезли. Отдохнули — и хватит.
Вера едва успела понять, что происходит, как свекровь грубо пнула щенка. Тот жалобно взвизгнул, и сердце Веры сжалось так, что дыхание сбилось. Всё человеческое уступило место какому-то первобытному чувству — она выбежала из-за кустов, бросилась через двор, почти падая на колени перед крошечным комком боли.
Свекровь отпрянула, будто её ударили.
— Вера! А ты откуда тут взялась? — в её голосе прозвучал испуг, но Вера не подняла на неё глаз.
— Чтобы я вас тут больше не видела, — произнесла она тихо, но в этом спокойствии было больше силы, чем в крике. — Собирайтесь и уезжайте. Изверги.
Антон, побледнев, шагнул к ней:
— Вера, ну я же не специально, честное слово. Давай я хотя бы уберу его со двора...
— Себя убери, Антон. И маму свою. Щенка не тронь, — сказала она твёрдо, поднимая малыша на руки.
Она прижала его к груди, чувствуя под ладонью слабое биение маленького сердца, и быстро пошла к машине. Слёзы мешали видеть дорогу, но она ехала уверенно, как будто знала, что делает единственно верное в жизни. Ветеринарная клиника, к счастью, ещё работала, и когда она, задыхаясь, вбежала внутрь, дежурный врач без лишних вопросов забрал щенка в операционную. Вера осталась одна в коридоре, вцепившись в сумку, глядя в пустоту.
Через какое-то время зазвонил телефон. На экране — Миша. Она ответила, и в динамике прозвучал его взволнованный голос:
— Вера, что у вас произошло на даче? Мама в ярости, говорит, ты их выгнала, накричала... На тебя это не похоже. Объясни, пожалуйста. Я не знаю, что и думать.
Его слова звучали растерянно и мягко, и Вера вдруг поняла, что объяснить всё будет куда труднее, чем спасти умирающего щенка.
Она сделала глубокий вдох, словно собирая в себя остатки сил, и заговорила тихо, но с той внутренней твердостью, которую Миша сразу узнал и невольно насторожился: «Произошло то, Миша, что твой брат подстрелил щенка, а твоя драгоценная мама, будь она неладна, сказала добить его живого. Ты же знаешь, как я отношусь к охоте, и вся твоя родня это прекрасно знает. Но, несмотря на мою просьбу не устраивать таких забав, они всё равно приехали на дачу с ружьём и навредили живому существу. И ты, Миша, прости, но считай, тоже приложил к этому руку». Он помолчал, как будто слова не сразу доходили до сознания, а потом, растерянно и виновато, выдохнул: «Вера, я не знал. Они сказали — шашлыки пожарят, грибы пособирают. Ну я и дал добро». В трубке повисла тишина, наполненная её тяжёлым дыханием. Женщина недовольно фыркнула, но промолчала, потому что знала — муж бы ей не врал. Он действительно ничего не знал, и где-то глубоко в душе ей стало жаль его — простого, доверчивого, иногда слишком мягкого, но доброго человека.
Ладно, обсудим, когда ты вернёшься, — наконец сказала она устало.
А я уже почти доехал до дома. Удалось вырваться пораньше, — услышала она в ответ.
Тогда разворачивай, — сказала Вера. — Я в клинике. Буду здесь, пока не узнаю, что со щенком.
Понял. Еду.
Через полчаса в приёмную ветеринарной лечебницы вошёл Миша, взъерошенный, с лицом, в котором смешались тревога и вина. Увидев жену, он сразу шагнул к ней и крепко обнял, несмотря на её попытку отстраниться. «Ну не артачься, — сказал он тихо. — Я ведь правда не знал, что Антон додумался ружьё взять. Что там со щенком?»
Вера хотела ответить, но в этот момент из операционной вышел врач — молодой мужчина с усталым, но доброжелательным лицом. Он снял перчатки, улыбнулся и произнёс: «Маленький пациент будет жить. Пуля прошла вскользь, но, видимо, его выбросили не сегодня. Мы обнаружили признаки рахита, видно, что недокармливали. Вероятно, от него просто избавились. Но после лечения и курса витаминов пёсик станет как новенький».
Он сделал паузу, взглянул на них поверх очков: «Вы как, заберёте его себе или будем пристраивать?» Михаил уже открыл рот, чтобы сказать, что пристроят, как всегда делают с найденышами, но Вера вдруг перебила, почти выкрикнув: «Заберём! Он наш».
Муж растерянно посмотрел на неё, будто не поверил своим ушам. «Вера, ты серьёзно? У нас же съёмная квартира! Хочешь, чтобы нас выгнали?» — в его голосе звучало раздражение, но и растерянность. Вера подняла на него глаза, сверкающие и влажные: «Пусть выгоняют. Я тут подумала, Миша, и поняла, что больше не хочу жить в квартире. Не хочу ни соседей, ни вечного гула, ни твоей семейки у нас под боком. Я еду на дачу. И собаку хочу. И кошку потом заведу». Последние слова сорвались всхлипом, и Миша, не выдержав, шагнул вперёд, заключил её в объятия.
«Эй, ну ты чего, глупыш? Не плачь. Хочешь на даче — да ради Бога, переедем. Только не плачь, ладно?» — сказал он, прижимая её к себе. Врач, стоявший чуть поодаль, наблюдал за ними и едва заметно улыбался, потому что в таких сценах была своя тёплая, тихая красота — когда люди, кажется, впервые за долгое время по-настоящему понимают друг друга.
Напряжение дня, накопленное за эти часы, наконец нашло выход. Веру трясло, слёзы катились по щекам, но в них уже не было боли — только усталость и облегчение. Когда она успокоилась, взгляд её стал живым, деловым: она начала строить планы, говорить о том, что нужно утеплить крышу, заменить старые рамы, провести воду, поставить печку, чтобы зимой можно было жить на даче. Миша только и успевал кивать, ошеломлённый скоростью её мыслей. Он не возражал — в нём всё ещё звучала вина за брата, за мать, за собственное неумение предотвратить случившееся.
Позже, когда всё улеглось, он всё-таки позвонил родным. Разговор получился тяжёлым. Мать возмущалась, Антон оправдывался, но Миша впервые в жизни не стал сглаживать углы: сказал прямо, что то, что они сделали, — недопустимо, что он сам был в шоке и больше видеть ружья на даче не хочет. Они обиделись, разумеется, но ему уже было всё равно. Ему хотелось только, чтобы Вера перестала плакать и снова улыбнулась.
А через несколько недель в их жизни поселился новый шум — топот маленьких лап по полу, весёлый лай и вечный беспорядок. Щенок, названный Арчи, быстро поправился и превратился в неугомонного, невероятно ласкового пса, который обожал своих спасителей. Он вечно путался под ногами, таскал тапки, устраивал лужицы в самых неподходящих местах, но Вера только смеялась, а Миша качал головой, хотя в душе сам не мог на него сердиться.
Дом на даче постепенно преображался: в окна вставили новые стёкла, на стенах появился свежий запах древесины и краски, а вечерами из трубы поднимался дым — знак того, что жизнь наконец обрела покой. Миша привык вставать по утрам под лай Арчи, топить печь и смотреть, как Вера, в старом вязаном свитере, возится в саду. Она снова улыбалась так, как когда-то в начале их жизни, и в этой улыбке было больше тепла, чем во всех их городских зимах вместе взятых.
И если бы кто-то тогда зашёл к ним случайно, он бы увидел простое, но редкое чудо — женщину, которая обрела свой дом, мужчину, который научился слышать её молчание, и собаку, которая стала связующим звеном между ними.