Девяносто седьмой год оказался на редкость холодным. Ранний снег выбил меня из колеи и мешал сосредоточиться на новых бытовых заботах, учёбе и личной жизни. К такой погоде я был абсолютно не готов. Водолазка, кофта и лёгкая кожаная куртка, в которой я щеголял зимой в Ессентуках, жалко контрастировали с московскими сугробами. А казаки, в которых прекрасно было ходить по чистым дорожкам на Кавказе, беспомощно проваливались в снег и скользили по улицам и плитке метро. Ещё за полгода до поступления я сделал металлические набойки на каблуки, которые усиливали эффект скольжения и придавали сходство с подкованной коровой на льду. Выглядел я, конечно, довольно специфично. И хотя до факультета было рукой подать, особо не погуляешь в таком виде.
Неожиданно в конце октября приехал отец. По приезде с вокзала зашли в комнату, и у него сразу возник немой вопрос: дверь была оклеена пустыми пачками из-под сигарет. Сваливать на Серёгу и предыдущих жильцов было бесполезно, да и возраст уже не тот, чтобы отмазываться в стиле «я просто стоял рядом, это пацаны курили». Битву взглядов я проиграл, но внутри отметил, что агрессии нет. Я вырос, и отец это понимал.
А ещё он привёз полный комплект одежды. Куртка, тёплые джинсы, ботинки, байковая рубашка в красную клетку, перчатки, самый колючий в мире шерстяной шарф в красно-зелёную клетку и меховая шапка! Это было настолько вовремя, что я даже не понял, как вы угадали. Я ведь вроде и не жаловался. После распаковки я сразу облачился в обновки и отправился на улицу. Просто. Сказочно. Тепло.
Кроме одежды, твоей вкуснейшей пахлавы и разных приятностей отец привёз плохие новости. Хотя я готов поклясться, что знал об этом заранее. Не стало бабушки. За пару недель до этого меня вдруг охватила тревога и мысль о её смерти. Я даже сказал об этом Серёге, потому что ощутил это физически. С бабушкой мы, конечно, были очень близки, и вы решили, что лучше сообщить, когда отец будет рядом. Это было уже вечером, перед сном. Но из-за того, что я эти эмоции уже прожил, воспринял известие очень сдержанно.
Уже потом ты рассказывала, что всё внимание тогда было приковано к бабушке, а когда её не стало, ты с ужасом сообразила, какие в Москве стоят морозы даже в октябре. Поэтому закупка и отцовский визит были организованы в считанные дни.
В общем, одной проблемой стало меньше. Мороз не стал для меня тем генералом, что добил армию Наполеона. Я не отступил. Хотя, конечно, у меня была передышка на зимних каникулах, когда я сорвался на малую родину. Отстрелявшись на первой сессии с одной тройкой, уже полноценным студентом, а не «абитурой», я поехал домой.
Помню, как поезд остановился рано утром в Минеральных Водах на длительную стоянку. Я, ожидая московского мороза, вышел в тамбур, уже по привычке съёжившись. Было часов шесть, ещё до рассвета. Проводница открыла двери — и пахнуло весной. Снега не было, и на чистом, но пока сером предрассветном небе чётко виднелись горы. На кофе я тогда ещё не зарабатывал, а вот сигареты имелись. Я закурил, загляделся и замечтался. На землю меня вернул громкий голос дядьки на перроне с характерным местным акцентом и заменой букв: «Таксы надо?» Стало понятно — ещё чуть-чуть, и я дома.
Поезд стоял в Минводах почти час — там меняли локомотивы, разворачивали и прицепляли вагоны. Это был главный транспортный узел всего региона. Один раз я даже вышел и поехал на электричке до Пятигорска — получилось быстрее.
Это было моё первое возвращение домой из универа. И с тех самых пор я понял: даже если поезд приходит в восемь утра, даже если я прошу ничего не готовить — меня всегда будет ждать накрытый стол, а твоё гостеприимство будет распространяться на всех моих друзей. Спасибо, мам.