— Кто такой «Игорь-Отчет»? — голос Максима прозвучал не вопросительно, а утвердительно, с той особой, липкой интонацией прокурора, который уже подписал обвинительное заключение и теперь просто наслаждается процедурой допроса.
Он стоял посередине кухни, держа телефон Елены двумя пальцами за уголок, брезгливо, словно это был не смартфон последней модели, а использованный носовой платок, найденный в мусорном ведре. Экран периодически загорался, высвечивая короткое уведомление, но содержимое сообщения было скрыто настройками приватности. Елена, не отрываясь от нарезки овощей для салата, лишь на секунду замерла ножом над разделочной доской. Лезвие глухо стукнуло о дерево, отсекая кончик огурца. В воздухе повис свежий, резкий запах разрезанного овоща, который странным образом диссонировал с душной атмосферой надвигающегося скандала.
— Это Игорь. С работы. Мы делаем годовой отчет, сроки горят, — ответила она ровно, стараясь не менять ритма нарезки. — Положи телефон на место, Максим. Ты же знаешь, я не люблю, когда трогают мои вещи без спроса.
— Отчет, значит? — Максим хмыкнул, но телефон не положил. Вместо этого он подошел ближе, нависая над её спиной. От него не пахло алкоголем, он был абсолютно, кристально трезв, и от этого его въедливая, холодная злость казалась еще более отвратительной. — А Кристина говорит, что отчеты обычно пишут в офисе, за компьютерами. А не в кофейне на Ленина, где вы сидели сегодня в обед полтора часа. И Игорь этот твой, судя по её описанию, не столько в цифры смотрел, сколько тебе в декольте.
Елена медленно положила нож. Вытерла руки бумажным полотенцем, скомкала его и бросила в мусорное ведро. Движения были четкими, механическими, словно у робота, у которого вот-вот перегорят предохранители. Внутри начинала закипать темная, тяжелая волна раздражения, но она держала лицо. Она знала: стоит ей повысить голос хоть на полтона, и это будет использовано против неё как доказательство истеричности и, следовательно, вины.
— Кристина, видимо, работает частным детективом? Или у неё в банке сократили рабочий день, раз она успевает следить за мной по кофейням в разгар смены? — Елена развернулась и посмотрела мужу прямо в глаза. Взгляд у него был колючий, торжествующий. — У нас была встреча с клиентом в центре, Игорь был со мной как ведущий аналитик. Мы просто обедали после переговоров. Это запрещено семейным уставом, который написала твоя мама?
— Не юродствуй, — лицо Максима скривилось, и на мгновение Елене показалось, что она видит перед собой не мужа, а его старшую сестру — те же поджатые губы, тот же прищур. — Сестра врать не станет. Она мне сразу позвонила. Сказала, вы смеялись. Сказала, ты трогала его за руку. Прямо посреди зала, не стесняясь людей.
— Я передавала ему папку с документами, Максим. Папку. Формата А4. Синего цвета.
— Кристина сказала — трогала, — отрезал он, словно слова сестры были истиной в последней инстанции, высеченной на скрижалях, а слова жены — лишь жалким лепетом пойманной воровки. — И теперь этот «Игорь-Отчет» пишет тебе в девять вечера. В нерабочее время. Что он хочет? Спросить, какое белье на тебе сейчас надето? Разблокируй.
Он сунул телефон ей практически в лицо, едва не коснувшись экрана её носом. Уведомление снова мигнулo, дразня его любопытство.
— Я не буду ничего разблокировать по твоему приказу, — тихо, но твердо произнесла Елена. — Это рабочий чат. Там нет ничего, кроме таблиц, графиков и обсуждения дедлайнов. Но сам факт того, что ты требуешь досмотра, как вертухай на зоне, мне не нравится. Мы женаты пять лет, Максим. Неужели сплетни твоей сестры для тебя весят больше, чем моя верность?
— Ах, не нравится? — Максим зло рассмеялся, и в этом смехе слышались истеричные, визгливые нотки его матери, Антонины Павловны. — Скрываешь, значит. Честному человеку прятать нечего. Мама предупреждала, еще до свадьбы говорила, что ты начнешь вилять хвостом, как только тебя прижмут. «Не буду», «не нравится», «личное пространство»... Ты живешь в моей квартире, ешь за моим столом, спишь на кровати, которую купила моя семья, и я имею полное право знать, с кем ты переписываешься ночами.
Елена смотрела на мужа и видела, как меняются его черты. Обычно спокойное, даже слегка апатичное лицо Максима сейчас исказила гримаса параноидальной подозрительности. Это было не его лицо. Это было лицо его семьи, коллективная маска, которую они надевали на него каждый раз, когда хотели ударить Елену побольнее. Он был лишь проводником, ретранслятором их яда.
— Ты сейчас говоришь словами Антонины Павловны, — заметила она ледяным тоном, чувствуя, как от обиды холодеют пальцы ног. — «Вилять хвостом», «прижмут». У тебя свои мысли в голове остались, Максим? Или там теперь только прямая трансляция из родительского дома? Ты же даже интонацию копируешь.
— Не смей трогать мать! — рявкнул Максим, и вены на его шее вздулись, пульсируя под тонкой кожей. — Она жизнь прожила, она людей насквозь видит. Она сразу сказала: «Лена себе на уме, у неё глаза блудливые, бегающие». А я, дурак, защищал. Думал, наговаривают, притираются. А теперь всё сходится. Пазл сложился.
Он с размаху швырнул телефон на кухонный стол. Гаджет с неприятным звуком проскользил по столешнице и замер у вазы с фруктами, чудом не свалившись на пол.
— Кристина прислала фото, — Максим трясущимися руками достал свой смартфон из кармана домашних брюк и начал яростно тыкать пальцем в экран, несколько раз промахиваясь мимо иконки галереи. — Вот! Полюбуйся! Это, по-твоему, передача папки?
Он развернул экран к Елене. На размытом, зернистом снимке, сделанном явно издалека и исподтишка, было видно, как она и мужчина в сером костюме сидят за столиком у окна. Елена наклонилась вперед, что-то увлеченно объясняя, а мужчина действительно улыбался, глядя на неё. Обычный рабочий момент, вырванный из контекста, кадрированный и профильтрованный через воспаленное, завистливое воображение наблюдателя, превратился в улику.
— И что здесь? — спросила Елена, скрестив руки на груди, чтобы скрыть дрожь в пальцах. — Я вижу двух людей, которые работают. А твоя сестра видит порнографию? У неё, видимо, совсем всё плохо с мужем, раз она в обычном деловом обеде усматривает прелюдию к измене.
— Ты смеешь обсуждать Кристину? — Максим шагнул к ней вплотную, грубо нарушая дистанцию, давя своим телом, своим запахом, своей агрессией. — Она, в отличие от некоторых, порядочная женщина. Она за мужем как за каменной стеной, а не шляется по забегаловкам с «аналитиками». Разблокируй телефон. Немедленно. Или я его сейчас об стену разобью, а потом всё равно распечатку звонков закажу.
Елена смотрела на него и с ужасающей ясностью понимала: он не шутит. В его глазах не было ни любви, ни сомнения, ни желания разобраться. Там была только тупая, упрямая уверенность фанатика, которому указали на врага. Он жаждал крови. Он хотел найти в этом телефоне хоть что-то, хоть смайлик, хоть запятую не в том месте, чтобы с триумфом швырнуть это ей в лицо и сказать: «Мама была права».
— Я разблокирую, — сказала она медленно, чувствуя, как внутри умирает последнее, тонкое, как паутинка, уважение к этому человеку. — Но если там только работа, Максим, ты будешь выглядеть полным, законченным идиотом. Ты готов к этому?
— Открывай, — прошипел он, протягивая руку к её телефону. — Я найду, к чему там прицепиться. Уж поверь, мама научила меня читать между строк.
Елена приложила палец к сканеру отпечатка. Экран моргнул и разблокировался, открывая тот самый «криминальный» чат. Она протянула телефон мужу, держа его двумя пальцами, словно передавала зараженный предмет. Максим выхватил гаджет так резко, что едва не вывихнул ей запястье, и жадно впился глазами в переписку.
В кухне повисла тишина, нарушаемая лишь гудением холодильника и тяжелым сопением Максима. Он листал вверх, вниз, открывал вложения. Его палец нервно дергался по экрану, ища подтверждение предательства, ища хоть намек на флирт, хоть один двусмысленный смайлик. Но там были только сухие цифры, таблицы Excel и фразы вроде: «Елена, в третьем квартале расхождение по дебету, перепроверь сводку» и «Принято, Игорь, исправлю до утра».
— Ну? — спросила Елена, чувствуя, как внутри разрастается ледяная пустота. — Нашел порнографию? Или, может быть, любовное признание в ячейке B4?
Максим поднял на неё глаза. В них не было облегчения. Наоборот, там плескалось разочарование пополам с новой волной подозрительности. Он выглядел как гончая, которая взяла след, но дичь внезапно растворилась в воздухе.
— Ты почистила чат, — выдохнул он, и это прозвучало не как вопрос, а как приговор. — Пока стояла и резала салат, ты успела всё удалить. Ты слишком спокойная. Нормальная жена бы плакала, кричала, доказывала. А ты стоишь, как на допросе в гестапо. Выдержка железная.
— Я не удалила ни одного сообщения, Максим. Посмотри на время отправки. Сплошной поток диалога.
— Это ничего не значит! — он махнул рукой, отбрасывая логику как ненужный мусор. — Кристина предупреждала, что ты хитрая. Она говорила, что сейчас есть программы, скрывающие сообщения. Или секретные чаты.
Он разблокировал свой телефон, зашел в мессенджер и, глядя на Елену с мстительным торжеством, нажал на кнопку воспроизведения голосового сообщения. Кухня мгновенно наполнилась визгливым, захлебывающимся от возмущения голосом его сестры. Казалось, Кристина материализовалась прямо здесь, между плитой и столом, и брызгала слюной.
«Максимка, не будь лопухом! Она тебе сейчас лапшу на уши вешать будет про работу! Я видела, как она на него смотрела! У баб есть такая фишка — «глаза жертвы». Они специально делают невинный вид, чтобы бдительность усыпить. Проверь у неё папку «Избранное» в мессенджере, они часто туда фотки скидывают. И вообще, заставь её показать геолокацию за прошлую пятницу. Мама помнит, она тогда якобы на маникюре была три часа. Какой маникюр три часа делают?!»
Елена слушала этот поток сознания и чувствовала, как к горлу подступает тошнота. Ей казалось, что её обливают помоями из ведра, а её собственный муж стоит рядом и подает черпак.
— Слышала? — Максим победоносно поднял палец вверх. — Кристина дело говорит. Маникюр. Три часа.
— Это было сложное окрашивание и коррекция, Максим. Ты сам потом говорил, что тебе нравится цвет, — тихо сказала Елена, ощущая, как сюрреализм происходящего давит на виски.
Но Максим её не слушал. Он нажал на следующее сообщение. Теперь из динамика полился вкрадчивый, тяжелый голос свекрови, Антонины Павловны. Этот голос Елена знала слишком хорошо — он всегда звучал так, будто его обладательница вещает с амвона.
«Сынок, послушай мать. У нас в роду гулящих не было, мы люди чистые. А Елена твоя... Я сразу заметила, у неё порода не та. Скрытная. Телефон из рук не выпускает. Ты вспомни, как она на свадьбе с твоим троюродным братом танцевала. Слишком близко. Я тогда промолчала, чтобы праздник не портить, но зарубку сделала. Если она тебе рога наставит, ты ж потом квартиру делить будешь. Не верь её слезам, это всё актерство. Проверяй всё до дна. Если любит — стерпит проверку. А если рыпаться начнет — значит, рыльце в пушку».
Максим выключил запись и посмотрел на жену. Теперь его лицо окончательно отвердело. Он больше не был Максимом, её мужем, с которым они выбирали обои и мечтали о поездке на море. Перед ней стоял уполномоченный представитель клана, биоробот, в которого загрузили программу уничтожения.
— Мама права, — отчеканил он чужими, заимствованными словами. — Если рыльце не в пушку, тебе бояться нечего. Давай сюда пароли.
— Какие пароли? — Елена отступила на шаг назад, упершись поясницей в холодный подоконник.
— От всего. Вконтакте, все соцсети, в общем, облачное хранилище. И я хочу видеть историю твоих перемещений по картам за последний месяц. Я хочу знать каждую точку, где ты останавливалась больше чем на пять минут.
— Ты понимаешь, что ты сейчас делаешь? — голос Елены дрогнул, но не от слез, а от ужаса. — Ты не просто проверяешь телефон. Ты пригласил в нашу постель свою мать и сестру. Ты сейчас говоришь их голосами. Максим, очнись! Ты же взрослый мужчина, почему ты позволяешь им управлять твоим браком?
— Не переводи стрелки! — заорал он, ударив ладонью по столу так, что подпрыгнула солонка. — Это не они управляют, это я открыл глаза! Они просто помогли мне увидеть правду, которую я, как влюбленный идиот, не замечал! Ты пользуешься моей добротой. Ты думаешь, я тюфяк? Пароли! Быстро!
— Я не дам тебе пароли, — сказала Елена очень тихо. — Не потому что мне есть что скрывать. А потому что, если я это сделаю, я перестану быть человеком. Я стану твоей собственностью, придатком к твоим комплексам.
— Значит, скрываешь, — кивнул Максим, и его лицо исказила страшная, кривая усмешка. — Значит, мама была права. Ты — гнилая. Вся твоя интеллигентность — это маска. Под ней обычная шлюха, которая боится разоблачения.
Елена смотрела на него, и ей казалось, что воздух в кухне закончился. Остался только ядовитый газ, который исходил от этого человека, от его телефона, от незримого присутствия двух женщин, которые сейчас, наверное, сидели где-то в своей квартире и с наслаждением ждали отчета о казни.
— Ты назвал меня шлюхой? — переспросила она, чувствуя, как внутри что-то щелкнуло и оборвалось. Навсегда.
— Я назвал вещи своими именами, — бросил Максим, снова хватая её телефон. — Я сам взломаю. У меня друг в сервисе работает. Мы всё вытащим. И удаленные, и скрытые. Ты от меня не уйдешь чистенькой.
Он стоял посреди кухни, сжимая в руке её смартфон как гранату, и его трясло от возбуждения. Он чувствовал себя героем, разоблачителем, борцом за правду, не понимая, что в эту самую секунду он собственными руками душит то единственное настоящее, что было в его жизни. В его голове звучали аплодисменты матери и одобрительное хмыканье сестры, заглушая голос разума.
Елена смотрела на мужа, и странное, почти медицинское оцепенение охватывало её. Страх исчез. Ушло то липкое чувство вины, которое Максим и его родственники прививали ей годами, словно грибок, разъедающий здоровую древесину. Вместо этого пришла кристальная, ледяная ясность. Перед ней стоял не любимый человек, не партнер, с которым она делила быт и постель, а враг. Фанатик, готовый сжечь собственный дом ради одобрения далеких идолов.
— Взламывай, — сказала она. Голос её был сухим и жестким, как наждачная бумага. — Неси другу в сервис. Распечатай каждое слово. Повесь на стену в рамочке. Но знаешь, что ты там найдешь? Ничего. И это «ничего» сожрет тебя изнутри, Максим. Потому что, когда ты не найдешь грязи у меня, тебе придется признать, что грязь — в головах у твоей родни.
— Не смей, — прорычал Максим, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. — Ты просто завидуешь. Ты завидуешь Кристине, потому что у неё идеальная семья, а у нас — развалины из-за твоего вранья. Ты завидуешь маме, потому что она — эталон женщины, а ты — дешевая подделка.
Елена рассмеялась. Это был злой, лающий смех, от которого Максима передернуло. Она шагнула к нему, и теперь уже он инстинктивно отпрянул, наткнувшись спиной на холодильник. В её глазах горел тот самый огонь, которого он так боялся — огонь полной, абсолютной независимости от его мнения.
— Идеальная семья Кристины? — переспросила она с ядовитой усмешкой. — Ты имеешь в виду её мужа, который работает вахтами и не появляется дома по три месяца, лишь бы не слышать её писклявого голоса? Или то, что она в тридцать пять лет выглядит на пятьдесят от вечной желчи? Кристина видит флирт в каждой моей улыбке не потому, что она «бдит», а потому что на неё саму мужчины не смотрели с интересом уже лет десять. Она голодная, Максим. Она несчастная, неудовлетворенная баба, которая сублимирует свою пустоту, пытаясь разрушить чужое счастье. Она ненавидит меня не за измены. Она ненавидит меня за то, что я живая, успешная и любимая. Была любимая.
— Заткнись! — заорал Максим, и лицо его пошло красными пятнами. — Ты грязь под её ногтями не стоишь! Кристина хочет нас спасти!
— Спасти? — Елена повысила голос, перекрывая его вопль. — Она хочет, чтобы ты был таким же несчастным, как она. А твоя мать? Антонина Павловна не «эталон женщины», она — паучиха, которая оплела тебя коконом вины. Ей не нужна невестка, ей нужна прислуга без права голоса и инкубатор для внуков, которых она отберет и воспитает под себя. Ты для них не сын и не брат, ты — ресурс. Ты их кормушка для эмоций. И ты, взрослый мужик, стоишь тут и с пеной у рта защищаешь своих тюремщиков.
Максим задохнулся от возмущения. Слова жены били наотмашь, срывали кожу, попадали в самые болезненные точки, о которых он сам боялся думать в темноте бессонных ночей. Но признать её правоту означало бы разрушить весь свой мир, признать себя слабаком и марионеткой. Его эго, раздутое мамиными похвалами, взбунтовалось.
— Ты... ты чудовище, — прошептал он с ненавистью. — Правильно мама говорила, в тебе сидит демон гордыни. Ты никого не любишь. Только себя.
Елена резко выпрямилась. Её терпение лопнуло, как перетянутая струна, с оглушительным звоном. Она больше не выбирала выражений. Она хотела, чтобы он услышал.
— Твоя сестра нашептала тебе, что я якобы флиртовала с коллегой, и ты полез проверять мой телефон? Ты веришь сплетням своей завистливой семейки больше, чем жене? Если для тебя их ядовитые фантазии важнее правды и доверия, то живи с ними! Я устала каждый день доказывать, что я не верблюд!
В кухне повисла тяжелая, наэлектризованная пауза. Слова эхом отскакивали от кафельных стен. Максим смотрел на неё, тяжело дыша, его ноздри раздувались. В этот момент он решал, кто он. И он сделал свой выбор. Не в пользу логики. Не в пользу любви. Он выбрал привычное, теплое болото, в котором вырос.
— Если ты устала, — процедил он сквозь зубы, глядя на неё с ледяным презрением, — то, может, тебе здесь не место? Я не держу предателей. Ты оскорбила самое святое, что у меня есть — мою кровь. Мою семью. После того, что ты сказала про маму и Кристину, ты для меня умерла. Женщин может быть много. А мать — одна. И сестра — одна. И они меня никогда не предавали, в отличие от тебя.
Он швырнул её телефон на диванчик в углу кухни, словно это был камень.
— Вали, — сказал он спокойно, и это спокойствие было страшнее крика. — Вали к своему Игорю, к черту, куда хочешь. Чтобы духу твоего здесь не было. Я сейчас позвоню маме. Расскажу ей всё. Пусть знает, какую змею мы пригрели. И поверь, Лена, я сделаю так, что ты пожалеешь о каждом слове. Ты уйдешь отсюда с голым задом, как и пришла.
Елена смотрела на него и не узнавала. Черты лица были знакомые, но за ними была пустота. Душа этого человека была давно ампутирована и заменена инструкциями от Антонины Павловны.
— Хорошо, — сказала она. Внутри неё всё успокоилось окончательно. Словно после долгой болезни наступила смерть, принесшая избавление от боли. — Я уйду. Прямо сейчас. Но запомни этот момент, Максим. Запомни его хорошенько. Потому что сегодня ты остался не победителем. Ты остался сиротой. У тебя больше нет жены. У тебя есть только хозяйки.
Она развернулась и пошла в спальню. Твердым шагом. Не оглядываясь. За спиной она слышала, как Максим уже набирает номер, и его голос мгновенно меняется, становясь жалобным, заискивающим, детским:
— Алло, мам? Ты не спишь? Мам, ты была права... Да, она устроила скандал... Да, она призналась, что ненавидит вас... Мам, мне так плохо...
Елена открыла шкаф-купе. Зеркальная дверь отъехала в сторону с мягким, шелестящим звуком, который в наступившей тишине показался оглушительным скрежетом. Она достала с верхней полки чемодан — темно-синий, жесткий, купленный два года назад для той самой поездки в Италию, где, как ей тогда казалось, они с Максимом были счастливы. Сейчас этот предмет выглядел чужеродным в спальне, словно спасательная шлюпка на палубе тонущего, но все еще сияющего огнями корабля.
Максим стоял в дверном проеме, прислонившись плечом к косяку. Телефон он уже опустил, разговор с матерью закончился, но экран все еще светился в его руке, как маяк. На его лице блуждала кривая, презрительная ухмылка — маска, призванная скрыть растерянность. Он ожидал истерики, мольбы, ползания в ногах, но никак не этой деловитой, сухой сборов.
— Ну давай, давай, — протянул он, наблюдая, как Елена бросает в чемодан джинсы и свитера. — Разыгрывай драму до конца. Только далеко не уходи, а то возвращаться с тяжелым чемоданом будет неудобно. Я же знаю, тебе идти некуда. Кому ты нужна в тридцать лет с прицепом из своих амбиций?
Елена не отвечала. Она двигалась экономно и быстро. Никакого хаотичного метания вещей. Только самое необходимое. Белье, зарядка, документы, ноутбук. Она методично очищала полки от своего присутствия, словно стирала файлы с жесткого диска.
— Ты думаешь, Игорь твой тебя ждет? — продолжал Максим, повышая голос, пытаясь пробить её броню. — Да ему от тебя только одно надо было. Попользуется и выкинет. А я, дурак, пять лет на тебя убил. Мама говорила: «Она тебя высосет и бросит». Как в воду глядела. Ты же пустышка, Лен. Без меня, без моей квартиры, без статуса замужней женщины — ты ноль.
Елена остановилась. В руках она держала шелковую блузку, подаренную им на прошлый Новый год. Она на секунду задержала взгляд на ткани, а затем аккуратно повесила её обратно в шкаф.
— Это твой подарок, — сказала она спокойно, не глядя на мужа. — Оставляю. Носи сам. Или подари Кристине, она давно на неё заглядывалась. Ей как раз пойдет, скроет недостатки фигуры.
— Ты… — Максим поперхнулся воздухом. Его лицо побагровело. — Ты смеешь язвить? Ты, бездомная собака, которую я приютил? Да я сейчас полицию вызову, скажу, что ты меня обокрала!
— Вызывай, — Елена защелкнула замки чемодана. Звук был сухим и коротким, как выстрел. — Только учти, что я забираю только то, что купила на свои деньги. А твои драгоценные метры, твоя мебель, твои шторы, которые выбирала твоя мать — всё остается тебе. Наслаждайся. Можешь прямо сейчас пригласить их сюда. Устройте праздник. Выпейте шампанского на руинах нашего брака. Вы же этого хотели?
Она поставила чемодан на колесики и выдвинула ручку. Теперь она стояла перед ним, одетая в простое пальто, с сумкой через плечо, и выглядела не как жертва, а как человек, который только что вышел из душного, прокуренного подвала на свежий воздух.
— Ты пожалеешь, — прошипел Максим, загораживая проход. В его глазах плескался страх. Настоящий животный страх одиночества, который он пытался замаскировать агрессией. — Ты приползешь через неделю. Будешь у двери скулить. Но я не открою. Слышишь? Я тебя на порог не пущу! Мама мне уже сказала: «Гони её, сынок, найдем лучше». И найдем! Молодую, покорную, нормальную! А не такую стерву, как ты!
— Найдите, Максим. Обязательно найдите, — Елена посмотрела ему прямо в глаза, и он невольно отшатнулся. В её взгляде не было ненависти, только безграничная, убийственная усталость и жалость. — Только предупреди её сразу, что она выходит замуж не за тебя. Она выходит замуж за твою маму и Кристину. А ты — просто приложение к их воле. Бесплатное приложение.
Она шагнула вперед, и Максим, словно повинуясь невидимому приказу, отступил в сторону, освобождая путь. Он хотел схватить её за руку, ударить, остановить силой, но что-то в её осанке парализовало его. Она была уже не здесь. Она была недосягаема.
Елена прошла по коридору, мимо зеркала, в котором отразилась её бледная, но решительная фигура, и мимо кухни, где на столе всё так же лежал нож и недорезанный огурец — памятник их разрушенной жизни.
— Ты сдохнешь под забором! — заорал Максим ей в спину, срываясь на визг. — Ты никто! Ты слышишь?! Никто!
Елена открыла входную дверь. С лестничной площадки пахнуло прохладой и чужим ужином. Она не обернулась. Не сказала прощальных слов. Просто перешагнула порог и закрыла за собой дверь. Замок щелкнул мягко, обыденно, окончательно отсекая прошлое.
Максим остался стоять в коридоре. Тишина навалилась мгновенно, ватная, плотная. Она не звенела, она давила на уши. Он смотрел на закрытую дверь, ожидая, что сейчас она откроется, что это всё шутка, воспитательный момент. Но дверь оставалась неподвижной.
Он медленно сполз по стене на пол, сжимая в руке телефон. Экран снова загорелся — пришло сообщение от сестры: «Ну что, выгнал эту дрянь? Мы с мамой уже едем, везем котлеты. Не переживай, братик, мы тебя в обиду не дадим».
Максим прочитал сообщение. Потом перевел взгляд на пустую вешалку, где еще пять минут назад висело пальто жены. И вдруг, впервые за этот вечер, его пробило осознание. Настоящее, леденящее душу.
Он остался один. Совсем один. А те, кто едут к нему с котлетами и ядом, никогда не заменят тепло живого человека рядом.
— Сука, — прошептал он в пустоту, но в голосе уже не было злости. Только жалкий скулеж побитого пса. — Какая же ты сука, Лена.
Он с силой швырнул телефон в стену. Аппарат ударился о дорогие обои, которые выбирала мама, и с хрустом упал на паркет, покрывшись паутиной трещин. Но даже разбитый, он продолжал светиться, напоминая Максиму, кто на самом деле хозяин в этом доме…