— Ты всё-таки их купила? — вместо приветствия бросил Андрей, едва Татьяна переступила порог квартиры, впуская внутрь запах мокрого снега и подъездной сырости. — Я же просил тебя подождать.
Татьяна замерла с ключами в руке. Радость от удачного шопинга, которая грела её всю дорогу от торгового центра до дома, мгновенно испарилась, сменившись липким, неприятным холодком в желудке. Она медленно поставила на банкетку большой фирменный пакет с логотипом обувного магазина. Пакет шуршал вызывающе громко в тесной прихожей, и этот звук казался сейчас неуместным, почти преступным.
— Купила, Андрюша, — выдохнула она, стараясь говорить спокойно, хотя внутри всё сжалось в ожидании бури. — Невозможно же больше тянуть. На улице минус пять, а завтра обещают метель. Я сегодня пока до остановки дошла, у меня правый носок хоть выжимай. Там подошва не просто треснула, она пополам развалилась. Я же показывала тебе утром.
Андрей стоял в проеме кухонной двери, скрестив руки на груди. Он был в домашней футболке, но вид у него был такой, будто он готовился к уличной драке. Лицо серое, под глазами залегли тени, а желваки на скулах ходили ходуном. Он смотрел не на жену, а на пакет, словно там лежала не обувь, а бомба с часовым механизмом.
— Подошва у неё треснула... — передразнил он с злой усмешкой, делая шаг вперед. — А у Витька жизнь треснула, Таня. Только что мать звонила. Знаешь, сколько ему насчитали? Там проценты капают каждый час. Ему уже звонили эти упыри, угрожали приехать на работу. А ты тут... с пакетиками.
Татьяна начала расстегивать пуховик, чувствуя, как от усталости и обиды начинают дрожать пальцы. Она весь месяц работала без выходных, брала дополнительные смены, чтобы закрыть дыры в их собственном бюджете и выделить сумму на качественную зимнюю обувь. Старые ботинки она носила четыре сезона, они честно отслужили своё и умерли окончательно ещё в марте, так что эту зиму она встречала буквально босиком.
— Андрей, послушай меня, — твердо сказала она, вешая куртку на крючок. — Причем тут Витя? У него свои проблемы, у нас — свои. Я не могу ходить на работу с мокрыми ногами. Я заболею, сяду на больничный, и мы потеряем в деньгах еще больше. Это не прихоть, это необходимость.
— Необходимость? — Андрей резко дернул пакет на себя, заглядывая внутрь. — Двенадцать тысяч? Ты отдала двенадцать тысяч за кусок кожи, когда у родного человека петля на шее затягивается? Ты вообще соображаешь, что творишь?
Он вытащил коробку, грубо, рывком, так что крышка съехала набок. Внутри, переложенные хрустящей белой бумагой, лежали высокие черные сапоги на устойчивом каблуке. Они пахли новой кожей и достатком — тем самым простым человеческим достатком, которого Татьяне так не хватало. Она смотрела на них с жалостью, видя, как грубые пальцы мужа впиваются в голенище, сминая мягкий материал.
— Поставь на место, — голос Татьяны стал ниже. — Это мои деньги. Я их заработала. Я не просила у тебя ни копейки на них. А твой Витя взрослый мужик, ему тридцать лет. Пусть идет разгружать вагоны, пусть таксует, пусть продает свой айфон. Почему я должна жертвовать своим здоровьем ради его долгов?
Андрей швырнул коробку обратно на банкетку. Сапог глухо стукнулся о деревянную поверхность. Мужчина подошел к жене вплотную, нависая над ней всей своей массой. От него пахло несвежим потом и табаком — верный признак того, что он нервничал и снова начал курить на балконе, хотя обещал бросить.
— Потому что мы семья, Татьяна! — рявкнул он ей в лицо. — Семья — это когда все в один котел! А не так, что ты королева в обновках, а брат мой будет от коллекторов по подворотням прятаться. Ему сейчас каждые пять тысяч важны, чтобы хоть проценты перекрыть, хоть отсрочку получить. А ты двенадцать спустила на тряпки!
— Это не тряпки! — Татьяна отступила на шаг, упираясь спиной во входную дверь. — Это обувь! Зимняя обувь! Ты предлагаешь мне в чем ходить? В тапочках? Или в тех рваных говнодавах, которые воду черпают как насос?
— Походишь и в рваных! — отрезал Андрей, и глаза его налились мутной яростью. — Не развалишься. Пакет на носок надела и пошла. Люди и не так живут. Я вон в одной куртке пятый год хожу, и ничего, не умер. А тебе всё мало. Эгоистка. Только о своей шкуре думаешь.
Татьяна смотрела на него и не узнавала. Точнее, узнавала, но гнала от себя эту мысль. Андрей всегда был экономным, но когда дело касалось его младшего брата, экономность превращалась в фанатичную жертвенность. Витек был «непутевым», «маленьким», ему вечно «не везло». И Андрей, как старший, считал своим святым долгом вытаскивать его из любого болота. Но раньше это касалось мелких сумм, пары тысяч до зарплаты. Теперь же ситуация вышла из-под контроля, и Андрей решил, что спасательным кругом должна стать Татьяна.
— Я не дам денег, Андрей, — произнесла она отчетливо, глядя ему прямо в переносицу. — У меня их нет. Всё, что было отложено, ушло на эти сапоги. И я их буду носить. А Вите передай, чтобы он учился жить по средствам.
— Ах, нет денег? — Андрей зловеще прищурился. — Значит, потратила всё? А чек где?
Он снова схватил пакет, вытряхнул коробку, перевернул её вверх дном. Бумага полетела на грязный коврик. Сапоги с глухим стуком упали на пол. Один из них завалился набок, открывая взгляду рыжий ценник на подошве. Андрей начал лихорадочно шарить по карманам пакета, ища заветный клочок бумаги, который мог превратить покупку обратно в наличные.
— Не трогай! — Татьяна попыталась перехватить его руку, но он грубо оттолкнул её плечом.
— Где чек, я спрашиваю? — зарычал он, разрывая картонную упаковку. — Ты его выбросила? Или спрятала? Давай сюда чек, быстро! Мы сейчас же пойдем и вернем это барахло.
Татьяна смотрела на разбросанную обувь, на смятую бумагу, на перекошенное лицо мужа. Ей стало страшно. Не от того, что он может её ударить — хотя и это читалось в его позе, — а от того, с какой легкостью он распоряжался её вещами, её трудом и её комфортом. Для него эти сапоги были просто пачкой купюр, которую она эгоистично присвоила себе.
— Чек у меня в сумке, — тихо сказала она. — Но ты его не получишь.
Андрей замер. Он медленно выпрямился, держа в одной руке пустую коробку. Его грудь тяжело вздымалась.
— Ты не поняла, Тань, — сказал он голосом, в котором не осталось ни капли тепла. — Это не просьба. Витек мне родная кровь. Если с ним что-то случится, я тебе этого не прощу. Ты сейчас достанешь чек, положишь сапоги в коробку, и мы закроем этот вопрос. Иначе я сам его достану. Вместе с сумкой выверну.
— Ты не посмеешь, — прошептала она, прижимая сумку к животу.
— Еще как посмею, — усмехнулся он, делая шаг к ней. — Ты, видимо, забыла, кто в доме мужик и кто решает, куда деньги идут. Жируешь тут, пока люди в беде. Снимай давай. Или ты думаешь, я шучу?
Андрей сделал резкий выпад, пытаясь выхватить сумку, но Татьяна успела отдернуть руку. Ремешок больно врезался ей в ладонь, но она не разжала пальцев. Они стояли в узком коридоре, дыша тяжело и прерывисто, словно два борца перед решающим раундом. Только вот весовые категории были разными, и оба это прекрасно понимали.
— Ты хоть представляешь, во что он вляпался? — голос Андрея вибрировал от сдерживаемой истерики. Он не кричал, но этот сдавленный шепот был страшнее крика. — Это не банк, Таня. Это МФО, «быстрые деньги», ларьки в переходах! Там проценты капают не по дням, а по часам. Он взял тридцать, а должен уже сто десять. И они не будут слать письма с уведомлениями. Они просто придут и проломят ему череп в подъезде. Ты этого хочешь? Хочешь, чтобы я брата в инвалидном кресле катал?
Татьяна прислонилась затылком к холодному металлу входной двери. Ноги в колготках мерзли — с пола тянуло сквозняком, но она боялась пошевелиться, чтобы не спровоцировать мужа на новое нападение.
— Витя брал эти деньги, чтобы купить новый телефон и сходить в клуб, — сказала она глухо, глядя на носки своих старых, стоптанных ботинок, валяющихся в углу. — Он выкладывал сториз, я видела. Виски, девочки, кальян. Он не на лечение брал, не на хлеб. Он гулял, Андрей. Шиковал. Почему я должна оплачивать его похмелье?
— Да какая разница, на что он брал?! — Андрей взмахнул руками, едва не задев люстру. — Он оступился! С каждым может случиться. Он молодой, глупый, хотел пожить красиво. А сейчас он звонил мне и плакал. Ты слышишь? Взрослый мужик рыдал в трубку, потому что ему написали адрес нашей мамы. Сказали, если до завтра не внесет хотя бы часть, они к ней наведаются. Ты понимаешь, что у матери сердце? Ты хочешь её смерти?
Манипуляция была грубой, топорной, но действенной. Андрей всегда бил по самому больному — по совести. Он мастерски перекладывал ответственность с больной головы на здоровую, превращая безалаберность брата в семейную трагедию, где все обязаны сплотиться. Но в этот раз внутри у Татьяны что-то щелкнуло и перегорело. Предохранитель, который годами заставлял её терпеть и входить в положение, расплавился.
— Я не хочу её смерти, — твердо ответила Татьяна. — Но и ходить босиком я тоже не хочу. Ты видел мои ноги вчера? Они синие от холода. У меня хронический цистит обостряется каждую осень, потому что я экономлю на себе. Я три года хожу в пальто, которое мне мало. Я крашу волосы сама, потому что салон — это дорого. Я откладывала по копейке с премий, отказывала себе в обедах, чтобы купить одну качественную вещь. Одну, Андрей! За три года! А ты хочешь забрать это и бросить в топку, которую разжег твой брат. Это бездонная яма. Сколько бы мы ни дали, он снова возьмет.
— Ты меркантильная сука, — выплюнул Андрей, глядя на неё с нескрываемым отвращением. — Я тебе про жизнь человека толкую, про безопасность матери, а ты про цистит и пальто. Твои шмотки важнее семьи? Да? Это твой окончательный ответ?
Он не стал дожидаться ответа. Андрей шагнул вперед, грубо схватил Татьяну за плечо и дернул на себя. Она не удержалась на ногах, качнулась, и сумка выскользнула из ослабевших пальцев.
Андрей подхватил её трофей — дешевую сумку из кожзама — и, не церемонясь, перевернул её над банкеткой. Содержимое с грохотом посыпалось на деревянную поверхность и на пол. Ключи, помада, пачка влажных салфеток, кошелек, паспорт — всё это полетело в кучу, создавая хаос, который так точно отражал сейчас их жизнь.
— Что ты делаешь?! — вскрикнула Татьяна, пытаясь собрать рассыпавшуюся мелочь. — Прекрати немедленно! Это мои вещи!
— Ищу то, что спасет моему брату жизнь, раз уж ты отказалась помогать, — рявкнул Андрей, отпихивая её руку ногой.
Он схватил кошелек, выпотрошил его, но там было пусто — только скидочные карты супермаркетов. Затем он начал перебирать бумажки, выпавшие из внутреннего кармашка сумки. Старые чеки из продуктового, фантики... И наконец, его пальцы наткнулись на свежий, хрустящий кассовый чек.
— Ага, вот он, — Андрей победоносно поднял бумажку вверх, словно флаг. — Двенадцать тысяч четыреста рублей. Отлично. Это почти половина процентов. Если сдам прямо сейчас, деньги вернут наличкой.
Он сунул чек в карман джинсов и перевел взгляд на Татьяну. Она сидела на корточках посреди разбросанных вещей, прижимая к груди паспорт, и смотрела на него снизу вверх. В её взгляде не было страха, только безмерное удивление и какая-то брезгливая жалость, будто она увидела, как он ест с помойки.
— Собирай давай, — скомандовал он, кивнув на валяющиеся сапоги. — В коробку их. Аккуратно, чтобы товарный вид не испортить. И бумагу ту, оберточную, не забудь. Если царапина будет или залом — не примут.
— Я никуда их не отдам, — тихо произнесла Татьяна, поднимаясь с колен. — Это моя обувь. Ты не имеешь права.
— Права? — Андрей горько усмехнулся, пнув носком новые сапоги так, что они отлетели к стене. — У тебя нет прав, пока в семье беда. Ты жена, ты должна быть тылом, а не балластом. Ты сейчас же упакуешь это всё, или я сам упакую. Только я не гарантирую, что буду нежен. Нам нужно спасать семью, а ты шмотки покупаешь... Совести у тебя нет совсем.
Он стоял посреди коридора — взъерошенный, злой, уверенный в своей святой правоте. Для него Татьяна сейчас была не любимой женщиной, а просто препятствием, вредным фактором, который мешает решить проблему «по-мужски». Он искренне верил, что совершает благородный поступок, «раскулачивая» жену ради спасения непутевого родственника.
— Надевай старые, — бросил он, заметив, что она молчит. — Я сказал, надевай старые ботинки. А эти давай сюда. Не заставляй меня применять силу, Таня. Я этого не хочу. Но ты меня вынуждаешь. Ты сама меня вынуждаешь быть зверем.
Татьяна молча смотрела на черную глянцевую кожу сапог, лежащих у плинтуса. Они казались чем-то инородным в этой грязной, пропитанной злобой квартире. Символом нормальной жизни, которой у неё, похоже, никогда не будет рядом с этим человеком.
Татьяна смотрела на мужа и видела перед собой чужого человека. В его глазах плескалось безумие, смешанное с отчаянной решимостью наркомана, которому не хватает на дозу. Только наркотиком для Андрея было его патологическое желание быть «спасителем» для семьи, даже если ради этого придется пустить под откос собственную жену.
— Я их надену, — вдруг сказала Татьяна спокойным, чужим голосом. — Я сейчас их надену и пойду на улицу. Похожу по грязи, по снегу. Они станут ношеными, Андрей. Их не примут обратно.
Она резко нагнулась, схватила левый сапог и, плюхнувшись на банкетку, начала лихорадочно натягивать его на ногу. Руки дрожали, пальцы не слушались, молния заедала, но Татьяна с остервенением дергала собачку вверх. Ей казалось, что если сапог окажется на ноге, это создаст какую-то магическую защиту, барьер, через который Андрей не сможет переступить.
— Не смей! — взревел Андрей, осознав её план. — Ты что творишь, дура?! Снимай! Ты же товарный вид испортишь!
Он бросился к ней, забыв о всяких приличиях, о том, что они муж и жена, о том, что они люди. Он схватил её за лодыжку, грубо, больно, сжимая пальцы так, что Татьяна вскрикнула.
— Отпусти! Мне больно! — закричала она, пытаясь второй ногой отпихнуть его от себя.
— Снимай, я сказал! — рычал Андрей, пытаясь стянуть сапог, который Татьяна уже успела застегнуть. — Ты специально? Ты назло мне это делаешь? Хочешь брата моего в гроб загнать?
Он дернул её ногу на себя с такой силой, что Татьяна не удержалась на узкой банкетке. Она соскользнула вниз, больно ударившись бедром о кафельный пол прихожей, и растянулась на грязном коврике. Пакет, коробка, разбросанные вещи — всё смешалось в кучу. Юбка задралась, открывая колени в плотных колготках, но Андрея это не волновало. Он навалился сверху, прижимая её коленом к полу, чтобы обездвижить.
— Почему ты купила себе новые сапоги?! У моего брата долги по микрозаймам, их коллекторы прессуют! Ты должна была отдать эти деньги ему! Снимай их немедленно, я понесу их сдавать обратно в магазин! Нам нужно спасать семью, а ты шмотки покупаешь!
Татьяна пыталась вырваться, царапала его руки, била ладонями по плечам, но он был сильнее. В этой тесной прихожей, под тусклым светом лампочки, разворачивалась отвратительная сцена мародерства. Муж грабил жену. Не какой-то уличный бандит в подворотне, а родной человек, с которым она делила постель и стол.
Андрей вцепился в голенище сапога обеими руками. Татьяна поджала пальцы, пытаясь удержать обувь, но сопротивление было бесполезным.
— Отдай! — хрипел он. — Отдай, сука!
Раздался резкий звук разрываемой ткани — Андрей дернул молнию вниз с такой силой, что собачка едва не вылетела из пазов. Он буквально сдирал сапог с ноги, не заботясь о том, больно ей или нет. Каблук прочертил черную полосу по светлому ламинату. Наконец, сапог поддался, соскользнул с пятки и остался в руках у Андрея.
Татьяна замерла, тяжело дыша. Она лежала на полу, растрепанная, униженная, чувствуя, как по щеке течет горячая слеза. Второй сапог валялся рядом, так и не надетый. Её правая нога была в одном носке, левая — босая, колготки на колене порвались, и сквозь дыру виднелась ссадина.
Андрей отполз от неё, прижимая к груди отобранный сапог, как драгоценный трофей. Он тяжело дышал, его грудная клетка ходила ходуном. В глазах всё еще горел безумный огонь, но теперь к нему примешивалось что-то еще — торжество победителя. Он победил свою жену. Он отвоевал право спасти брата за её счет.
— Вот так, — просипел он, вытирая пот со лба рукавом футболки. — Сама виновата. По-хорошему не понимала. Пришлось силу применять. Думаешь, мне приятно с тобой воевать? Думаешь, я этого хотел? Ты меня вынудила. Своим эгоизмом, своей жадностью.
Он поднялся на ноги, пошатнувшись. Осмотрел сапог в своих руках. Кожа блестела, новенькая, ни одной царапины, к счастью для него. Он схватил второй сапог с пола.
— Коробка... где коробка? — бормотал он, оглядываясь по сторонам, словно только что очнулся после припадка. — Ага, вот.
Андрей начал суетливо укладывать добычу обратно в картонную упаковку. Его руки все еще тряслись, но движения были четкими, механическими. Он расправлял скомканную бумагу, укладывал сапоги «валетом», как они лежали в магазине. Ему было плевать, что его жена всё еще лежит на полу у его ног. Для него сейчас существовала только одна цель — добежать до магазина до закрытия, вернуть товар, получить наличные и перевести их брату.
Татьяна медленно приподнялась, опираясь на локти. Ей было не больно физически — шок притупил ощущения. Ей было грязно. Казалось, что эта грязь въелась под кожу, проникла в кровь и теперь от неё никогда не отмыться. Она смотрела на сутулую спину мужа, который возился с коробкой, и понимала, что только что, в этой прихожей, умерло всё. Не было больше ни любви, ни уважения, ни общего прошлого. Был только этот жалкий, трясущийся человек, готовый раздеть её догола, лишь бы его «маленький братик» мог и дальше жить без забот.
— Ты порвал мне колготки, — тихо сказала она. Голос прозвучал сухо, безжизненно.
Андрей даже не обернулся.
— Купишь новые, — буркнул он, закрывая крышку коробки. — Они копейки стоят. Не обеднеешь. Зато Витек будет жить. Ты должна гордиться, что мы помогли. Хотя... чем тебе гордиться? Если бы не я, ты бы так и ходила в этих своих обновках, пока семью убивают. Вставай давай, нечего на полу валяться. Цирк устроила.
Андрей деловито проверял содержимое коробки, полностью игнорируя то, что его жена медленно поднимается с пола, придерживаясь рукой за стену. Он вел себя так, словно только что успешно завершил сложную хирургическую операцию — руки еще дрожали от напряжения, но результат того стоил. Пациент — то есть бюджет его брата — будет жить.
— Так, чек на месте, гарантийный талон тоже, — бормотал он себе под нос, аккуратно закрывая крышку. — Хорошо, что ты коробку не порвала, когда вырывалась. А то бы они придраться могли. Сейчас быстро сгоняю, там до закрытия еще сорок минут. Успею. Главное, чтобы на карту сразу вернули или наличкой отдали, тогда я Витьке сегодня же переведу. Пусть спит спокойно пацан.
Он выпрямился, подхватил коробку под мышку и посмотрел на Татьяну. Взгляд его был пустым, стеклянным. В нем не было ни капли раскаяния, ни тени вины. Только холодный расчет и раздражение от того, что пришлось потратить столько нервов на очевидную, по его мнению, вещь.
— Ты чего встала? — спросил он буднично. — Иди умойся, на тебе лица нет. Истеричка. Из-за каких-то тряпок такой концерт устроила. Стыдно должно быть, Тань. Взрослая баба, а ведешь себя как школьница. «Хочу сапожки, хочу сапожки»... Тьфу.
Татьяна молчала. Она стояла босиком на холодном ламинате, чувствуя, как ноет ушибленное бедро. Внутри у неё было пусто и гулко, как в выгоревшем доме. Она смотрела на мужа и понимала, что больше не знает этого человека. Или, наоборот, наконец-то узнала его настоящего.
— А мне в чем ходить? — спросила она тихо. Голос был хриплым, сорванным. — Завтра на работу. На улице метель обещали.
Андрей нахмурился, словно она спросила какую-то глупость. Он окинул взглядом прихожую и его взгляд зацепился за черный мусорный пакет, который Татьяна выставила к двери еще утром, собираясь вынести, но забыла. Там, сверху, торчали носы её старых ботинок.
— В чем, в чем... — передразнил он, подходя к пакету. — В пальто! Нашла проблему.
Он наклонился, развязал узел мусорного пакета и выудил оттуда старые ботинки. Они выглядеть жалко: кожа потрескалась и облезла, подошва на правом ботинке отходила, скалясь темной щелью, словно голодный рот. Грязные, стоптанные, потерявшие форму — они были похожи на двух мертвых ворон.
— На, держи, — Андрей небрежно кинул их к ногам жены. Ботинки глухо стукнулись о пол. Из одного вывалилась старая стелька. — Нормальная обувь. Сезон еще отбегают. Возьмешь скотч, или клей «Момент», подклеишь подошву и вперед. Никто тебе под ноги смотреть не будет. Чай не на подиуме работаешь.
Татьяна смотрела на эти обноски, лежащие у её босых ног, и чувствовала, как к горлу подступает тошнота. Это было не просто унижение. Это было публичное заявление о её месте в этой пищевой цепочке. Она была где-то внизу, ниже плинтуса, ниже мусорного ведра. Её комфорт, её здоровье, её достоинство стоили меньше, чем проценты по кредиту чужого ей человека.
— Ты предлагаешь мне заклеить обувь скотчем? — переспросила она, не веря своим ушам.
— Предлагаю не выпендриваться! — рявкнул Андрей, накидывая куртку. — В стране кризис, у брата беда, а она нос воротит. Да, скотчем! Черным замотаешь, видно не будет. Походишь пару месяцев, не развалишься. А как Витек на ноги встанет, он тебе вернет. Может быть. Если будет возможность.
Он застегивал молнию на куртке решительно, резко. В каждом его движении сквозила уверенность в собственной правоте. Он чувствовал себя героем, который принимает жесткие, непопулярные решения ради блага «стаи». А Татьяна была для него просто слабым звеном, которое нужно было принудить к порядку.
— Ты не вернешься сюда, Андрей, — вдруг сказала Татьяна. Это прозвучало не как угроза, а как констатация факта.
Муж замер с шапкой в руках. Он посмотрел на неё с презрительной усмешкой.
— Ой, только не надо этих громких фраз, а? «Не вернешься», «я уйду»... Куда ты денешься? Квартира общая. Ипотека на мне, между прочим, оформлена, хоть и платим вместе. Так что сиди и не чирикай. Я сейчас сдам сапоги, переведу деньги и приду ужинать. И чтобы без кислой мины. Я не собираюсь весь вечер на твою обиженную физиономию смотреть.
Он открыл входную дверь. В квартиру ворвался холодный воздух с лестничной клетки, пахнущий чужим жареным луком и табачным дымом.
— Всё, бывай. Жди с победой, — бросил он и вышел, громко хлопнув дверью.
Звук захлопнувшейся двери прозвучал как выстрел. Татьяна вздрогнула. В наступившей тишине было слышно, как гудит холодильник на кухне и как тикают часы. Она осталась одна в пустом коридоре. Босая, в порванных колготках, с ушибом на бедре.
Её взгляд упал на старые ботинки. Андрей был прав в одном: это был её единственный вариант на завтра. У неё не было заначки, не было запасной обуви, не было никого, кто мог бы сейчас помочь. Муж забрал всё, оставив ей только унижение и этот мусор.
Татьяна медленно сползла по стене на пол. Она взяла в руки старый ботинок с оторванной подошвой. Грязный, холодный. Она провела пальцем по трещине. Слезы, которые она сдерживала всё это время, так и не потекли. Внутри всё высохло. Осталась только звенящая, ледяная ненависть.
Она понимала, что Андрей вернется. Он придет, гордый собой, уверенный, что «баба перебесится». Он сядет жрать суп, будет рассказывать, как спас брата, и, может быть, даже снисходительно похлопает её по плечу. Но семьи больше не было. В тот момент, когда он срывал с неё сапоги, он сорвал с себя маску человека.
Татьяна сидела в коридоре, сжимая в руках драный ботинок, и понимала: скотч здесь не поможет. Никакой скотч в мире не сможет склеить то, что он только что разбил…
СТАВЬТЕ ЛАЙК 👍 ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ НА КАНАЛ ✔✨ ПИШИТЕ КОММЕНТАРИИ ⬇⬇⬇ ЧИТАЙТЕ ДРУГИЕ МОИ РАССКАЗЫ