— Лера, ну что ты жмёшься? Отправь нам денег. Пятьдесят тысяч для тебя — это ж так, один раз в ресторан сходить. А нам с отцом на даче забор поправить — дело жизни и смерти. Соседи уже косятся.
Мама поставила передо мной чашку с чаем так резко, что коричневая лужица выплеснулась на клеенку. Я смотрела на это пятно и чувствовала, как внутри поднимается глухая, тяжелая усталость. Не злость даже, а именно усталость. Я дома всего четыре дня. Четыре дня, как я притащила два чемодана в свою старую детскую комнату, где на стенах до сих пор висят плакаты из начала нулевых.
— Мам, я же говорила. У меня нет сейчас свободных денег. Вообще.
— Ой, да не прибедняйся! — она махнула рукой, садясь за стол. — Ты ж в Москве пятнадцать лет прожила. Начальником отдела была. Что ты мне рассказываешь? У тебя там наверняка кубышка припрятана, просто для родителей жалко. Ты ж в столице жила, могла бы и помочь.
Я вздохнула, потирая виски. Как им объяснить? Как объяснить людям, которые видели мою «московскую жизнь» только по красивым фото в соцсетях и редким приездам с подарками, что «успешная москвичка» закончилась?
— Мам, я развелась. Расторжение брака было тяжелым. Квартира была его, ипотечная, добрачная. Машина — в кредите, который он на себя переписал, но и машину забрал. У меня остались накопления, чтобы снять жилье на время и поесть купить. Всё. Я сейчас безработная, я не та «московская богачка», которой вы меня считаете.
Отец, сидевший в углу с газетой (он до сих пор читает бумажные газеты), хмыкнул:
— Ну так найди работу. Позвони своим этим… партнерам. Удаленно, как сейчас модно. И будут тебе твои тыщи капать.
Они не слышали. Или не хотели слышать. Для них мое возвращение в родной город было чем-то вроде блажи, временного отпуска. «Погостит и обратно поедет деньги загребать». А то, что я приехала насовсем, потому что Москва выжала меня как лимон и выплюнула, в их картину мира не укладывалось. В их голове я по‑прежнему была девочкой, которая живет в Москве и обязана помогать деньгами.
В тот вечер я не стала спорить. Ушла к себе, легла на узкую тахту и уставилась в потолок. В сумке лежало триста тысяч рублей. Это всё, что у меня было. На эти деньги мне нужно было снять квартиру, прожить хотя бы месяца три-четыре, пока ищу работу, и, возможно, купить какую-то одежду проще, чем мои офисные костюмы. Отдать пятьдесят на забор — значило вычеркнуть месяц спокойной жизни.
На следующее утро началось «воспитание».
— Лерка, вставай, поехали на рынок! — голос мамы звучал бодро. — Тетя Галя придет вечером, надо стол накрыть. Ты же угощаешь, ты у нас гостья столичная, не позорь нас перед людьми.
На рынке мама шла как ледокол.
— Нам вот этой вырезки, килограмма три. И рыбки красной, да, той, что подороже. И икры баночку, Лерка любит.
Я доставала карту, прикладывала к терминалу. Минус три тысячи. Минус две. Минус полторы.
— Мам, может, скромнее? — шепнула я у прилавка с сырами.
— Не позорь меня, — шикнула она. — Галя всем растреплет, если на столе будет дешевый сырный продукт. Ты же марку держать должна, ты ж у нас из Москвы, не забывай.
Вечером пришла тетя Галя. И дядя Витя. И еще какие-то соседи «на огонек».
— Ну, Валерия, рассказывай, как там столица? — дядя Витя, раскрасневшийся после третьей рюмки, подмигнул. — Небось, жениха там богатого ищешь? А то, что вернулась — правильно. Переждать, пока там всё утрясется, и снова в бой.
— Я не вернусь, — сказала я тихо, накладывая салат.
За столом повисла тишина.
— В смысле? — мама замерла с вилкой.
— В прямом. Я буду жить здесь. Искать работу здесь.
— Кем? — с подозрением спросил отец. — У нас тут твоих менеджерских зарплат нет. Тут люди за тридцатку пашут.
— Ну, тогда буду пахать за тридцатку.
Мама нервно рассмеялась:
— Ой, не смеши. Ты? За тридцатку? Да ты на косметику больше тратишь. Хватит дурить. Отдохни месяц-другой, мы пока ремонт на даче затеем, ты поможешь финансово, раз уж живешь тут на всем готовом. А потом поедешь. Ты же в Москве жила, неужели тебе жалко родным немного денег?
Меня словно кипятком ошпарило. «На всем готовом». Я купила продукты на этот стол. Я оплатила коммуналку за прошлый месяц, потому что мама сунула мне квитанцию со словами «разберись там через свой интернет».
Я встала из-за стола.
— Спасибо, я наелась.
Всю следующую неделю давление росло. Это было не прямое насилие, нет. Это были мелкие уколы, вздохи, закатывание глаз.
Если я долго спала: «Конечно, барыня отдыхает, ей на завод не к семи».
Если я сидела в ноутбуке, рассылая анкеты: «Опять в игрушки играет, лучше бы матери помогла окна помыть».
Но главной темой оставались деньги. Для них я была чем‑то вроде спонсора для родни.
— У отца круглая дата через месяц, — как бы невзначай говорила мама за завтраком. — Он давно хотел новый спиннинг. Хороший, японский. Ты посмотри там в интернете, закажи. Ты же дочь.
Я пыталась объяснять. Раскладывала на бумажке свой бюджет.
— Мам, смотри. Аренда однушки у нас в городе — пятнадцать-двадцать. Еда — еще пятнадцать. У меня нет дохода. Я не могу тратить «подушку». Я не банкомат, который обязан отправлять деньги родным только потому, что когда‑то жила в Москве.
Она смотрела на цифры пустым взглядом.
— Ты просто жадная стала. Москва тебя испортила. Родным родителям жалеешь. Мы тебя вырастили, выучили, а ты…
Пик наступил в пятницу. Я вернулась с собеседования. Ходила в местную логистическую фирму, предлагали должность обычного диспетчера. Зарплата смешная по московским меркам, но для здесь — нормальная. И главное — никакой ответственности за миллионные бюджеты, никаких ночных звонков. Я была почти счастлива.
Захожу в квартиру, а в коридоре стоят коробки.
— Что это? — спрашиваю.
Мама вышла из кухни, вытирая руки полотенцем. Вид у неё торжественный.
— Это мы с отцом решили, что раз ты пока здесь, в твоей комнате обои переклеим. И мебель поменяем. А то перед людьми стыдно, старье стоит.
— На какие шиши? — у меня похолодело внутри.
— Ну как… Мастера завтра придут. Аванс я им пообещала. Ты дашь. Там немного, всего сорок тысяч за работу, плюс материалы. Ты же не хочешь в свинарнике жить?
Я села на обувную тумбочку. Прямо в пальто.
— Я не дам денег, мам.
— Что это ещё за «не дашь»? Мастера уже договорены!
— Отменяй. Или плати со своей пенсии.
— Да как ты смеешь! — она сорвалась на крик. — Я для нее стараюсь, уют навожу, а она! Ты живешь в моем доме! Ешь мою еду! Воду льешь!
Это было последней каплей. Не крик, а вот это «в моем доме». Я вдруг отчетливо поняла: я здесь не дочь. Я ресурс. Я банкомат, который почему-то сломался и перестал отправлять деньги родителям, и его надо потрясти или пнуть, чтобы заработал.
Я молча встала, взяла телефон и вышла на улицу.
Набрала Светке. Мы с ней не виделись лет пять, только переписывались в мессенджерах. Светка никуда не уезжала, держала маленький магазинчик тканей и фурнитуры возле вокзала.
— Свет, привет. Это Лера.
— О, какие люди! Ты в городе?
— Ага. Слушай… У тебя предложение «заходи в гости» еще в силе? Мне бы перекантоваться. Очень надо.
— Приезжай, — просто сказала она. Без лишних вопросов.
Я вернулась в квартиру. Мама демонстративно гремела посудой на кухне, отец громко включил телевизор. Я прошла в свою комнату, перешагивая через коробки с обоями. Достала чемодан. Тот самый, который еще не успела до конца разобрать.
Кидала вещи быстро. Джинсы, свитеры, ноутбук. Платья оставила. Зачем они мне теперь?
— Ты куда это намылилась? — мама встала в дверях, когда я уже застегивала молнию.
— Я съезжаю, мам.
— Куда? На ночь глядя?
— К Свете Новиковой.
Мама скривилась:
— К этой торговке? В её халупу? Лера, не позорься. У тебя есть нормальный дом.
— У меня нет дома, мам. У меня есть место, где от меня ждут только денег. А я просто хочу жить спокойно.
— Если ты сейчас уйдёшь, — голос мамы стал ледяным, назад не просись. И денег я у тебя больше не возьму, раз ты такая.
— Хорошо.
— И отцу я скажу, что ты нас бросила. Стариков.
— Скажи.
Я вызвала такси. Пока спускалась по лестнице, слышала, как хлопнула входная дверь наверху. Сердце колотилось где-то в горле, но руки не дрожали. Было страшно, но еще было странное чувство облегчения.
Светка встретила меня в халате, с пучком на голове. Её квартира была маленькой, двухкомнатной хрущевкой, заваленной образцами тканей и какими-то выкройками. Пахло жареной картошкой и сдобой.
— Ну, рассказывай, беглянка, — она поставила передо мной тарелку с картошкой. — Чай или покрепче?
— Чай.
Я рассказала всё. И про развод, и про забор, и про обои. И про то, что у меня в кармане не миллионы, а страх перед будущим. И про бесконечное «отправь нам денег», которое слышала все эти дни.
Светка слушала, подперев щеку рукой.
— Н-да. Типичная история. Они ж думают, в Москве деньги на деревьях растут. Мои тоже так думали, пока я им смету своего магазина не показала. Слушай, Лер… Мне помощница нужна. Ткани резать, заказы принимать. Зарплата не фонтан — тридцать пять плюс процент. Но график сменный, два через два. И нервы никто не треплет. Пойдешь?
— Пойду.
Я живу у Светы уже вторую неделю. Сплю на раскладном диване в гостиной. Мы договорились, что я плачу половину коммуналки и покупаю продукты.
Вчера я первый раз вышла на смену в магазин. Целый день на ногах, разматывала рулоны, отмеряла метры, советовала какой-то бабуле ситец на халат. К вечеру спина гудела, но голова была ясной. Никаких отчетов, никаких дедлайнов.
Вечером позвонила мама.
— Ну что, нагулялась? — голос был обиженный, но уже не такой воинственный. — Отец спрашивает, когда вернешься. Мастера ждут.
— Я не вернусь, мам, — сказала я спокойно, глядя, как Светка рисует выкройку на полу. — Я работу нашла. В магазине тканей. И квартиру присматриваю, тут рядом, в соседнем доме сдают недорого.
В трубке повисла долгая пауза.
— В магазине? Тканей? — переспросила она тихо. — Ты же… Лера, что люди скажут?
— А мне всё равно, мам. Правда. Мне — всё равно.
Я положила трубку. За окном шел обычный провинциальный дождь, серый и мелкий. Я налила себе чаю, самого простого, из пакетика, и впервые за полгода почувствовала, что я — это просто я. Не «успешная дочь», не «бывшая жена», не «спонсор ремонта», не «должна всем отправлять деньги». Просто Лера. И этого мне теперь хватает.