Две полоски.
Я смотрела на тест и не верила. Проверила ещё раз — поднесла к свету, повернула. Две.
Пальцы не слушались. Я прижала тест к груди, как будто он мог исчезнуть. Шесть недель. Внутри меня уже шесть недель жил кто-то, о ком я даже не подозревала.
Кран капал. Белый кафель ванной слепил глаза. А я стояла босиком на холодном полу и улыбалась так, что лицо не слушалось.
Игорь. Надо позвонить Игорю.
Телефон лежал на стиральной машине. Я схватила его и набрала рабочий. Гудки тянулись вечность.
– Да? — его голос был деловым. — Что случилось?
– Я... — голос сорвался. — Игорь, я беременна.
Пауза. Секунда, две, три.
– Ты уверена?
– Тест. Две полоски. Я сделала два теста, оба...
– Ладно, — он перебил. — Вечером поговорим. Я на совещании.
Гудки.
Я опустила телефон. Поговорим. Конечно. Вечером. Он же просто на работе, ему неудобно. Вечером он придёт, и мы будем смеяться, и он обнимет меня, и скажет что-нибудь глупое про то, как будет учить сына играть в футбол. Или дочь — в шахматы. Он же всегда говорил, что девочки умнее.
Четыре года мы были вместе. Четыре года он говорил «когда-нибудь». И вот оно — когда-нибудь. Наступило.
Я приготовила ужин. Его любимое — картошку с грибами. Накрыла стол, поставила свечу. Глупо, наверное. Но мне хотелось, чтобы этот вечер запомнился.
Он пришёл в восемь. Я услышала, как щёлкнул замок, как он повесил куртку на вешалку в коридоре. Деревянная, старая — досталась от моей бабушки. Игорь всегда ворчал, что она занимает место, а я не разрешала выбросить.
Он вошёл на кухню.
И я увидела его лицо.
За четыре года я изучила его. Знала, как он хмурится, когда устал. Как поджимает губы, когда злится. Как отводит взгляд, когда врёт.
Но это лицо я видела впервые.
Пустое. Закрытое. Как дверь, которую захлопнули изнутри.
– Сядь, — сказал он.
Я села. Свеча всё ещё горела. Картошка остывала.
– Я думал весь день... — он не садился, стоял у окна. — Марина, я... В общем, я не готов.
– Не готов к чему?
Он повернулся.
– К этому. К ребёнку. Сейчас — не готов.
Живот свело. Я же знала этот его тон — деловой, окончательный.
– Мы же четыре года вместе. — Голос сорвался. — Ты же сам говорил — когда-нибудь...
– Когда-нибудь — это не сейчас.
– А когда?
Он пожал плечами. Пожал плечами — как будто я спросила, хочет ли он чаю.
– Не знаю. Может, через пять лет. Может, через десять. Марина, мне тридцать два. Я только начал нормально зарабатывать. Квартира съёмная, машины нет...
– При чём тут машина?
– При том! — он повысил голос. — При том, что я не хочу быть отцом, который не может ничего дать своему ребёнку. Понимаешь? Я хочу сначала встать на ноги.
Руки похолодели. Я сжала край стола.
– И что ты предлагаешь?
Он смотрел мне в глаза. Ни тени сомнения.
– Реши вопрос.
Тишина.
– Что? — я переспросила, хотя услышала.
– Реши вопрос, — повторил он. — Сейчас не время. Потом, когда будем готовы...
– Реши вопрос. — Я повторила его слова, и они царапали горло. — Ты хочешь, чтобы я...
– Да.
Свеча догорала. Я смотрела на огонёк — маленький, дрожащий. Как всё, во что я верила.
– А если нет? — спросила я.
– Что — если нет?
– Если я не «решу вопрос»?
Он помолчал. Потом сказал — спокойно, как будто обсуждал погоду:
– Тогда я ухожу.
Я встала. Ноги держали — странно, мне казалось, они должны подогнуться.
– Ты даёшь мне ультиматум?
– Я говорю как есть.
– Или я убиваю нашего ребёнка — или ты уходишь?
Он поморщился.
– Не драматизируй. Шесть недель — это ещё не...
– Это ребёнок, — перебила я. — Мой ребёнок. И если ты этого не понимаешь — уходи.
Он смотрел на меня секунду. Две. Потом дёрнул подбородком — коротко, по-деловому. Как будто мы закрыли сделку.
– Хорошо.
Он вышел из кухни. Я услышала шаги в коридоре. Шорох — он снимал куртку с вешалки. Щелчок замка.
Дверь закрылась.
Я стояла и смотрела на свечу. Она догорела и погасла. Тонкая струйка дыма поднялась к потолку.
Картошка совсем остыла.
***
Утром я проснулась и несколько секунд не понимала, почему так тихо.
Потом вспомнила.
Я встала и пошла в коридор. Сама не знаю зачем. Может, надеялась, что приснилось.
Вешалка была пустой.
Бабушкина вешалка — резная, деревянная, с тремя крючками. На одном всегда висела его куртка. Тёмно-синяя, с капюшоном. Я подарила её ему на второй год вместе.
Теперь крючок был голый.
Я смотрела на него и не могла отвести взгляд. Пустой крючок — это ведь ерунда. Дерево и металл. Ничего особенного. Но почему-то именно в эту секунду колени подогнулись.
Я села прямо на пол, в коридоре, спиной к стене. И просидела так час. Или два. Не плакала — слёзы не шли. Просто сидела и смотрела на вешалку.
Телефон звонил трижды. Мама. Я не брала. Что я ей скажу? Что муж ушёл, потому что я отказалась «решить вопрос»? Она же не поймёт. Или поймёт слишком хорошо.
К вечеру я заставила себя встать. Поела — через силу, но поела. Ребёнку нужна еда. Это я поняла сразу: теперь я делаю всё не для себя. Для него. Или для неё.
Я ещё не знала.
Но уже знала одно: я справлюсь.
Не потому что сильная. А потому что выбора нет.
***
Первое УЗИ было через две недели.
Кабинет маленький, полутёмный. Пахло антисептиком. Врач — женщина лет пятидесяти — молча водила датчиком по животу, смотрела в монитор.
– Одна пришли? — спросила она, не оборачиваясь.
– Да.
Она промолчала. Не стала спрашивать почему. Наверное, видела такое не впервые.
– Вот. — Она повернула монитор. — Слышите?
Я услышала.
Стук. Быстрый, неровный. Как будто кто-то очень маленький стучится изнутри.
– Сердцебиение. Всё хорошо, развивается нормально.
Я смотрела на экран — на серое пятно, на мерцающую точку внутри него. И слушала стук.
Ты есть, думала я. Ты настоящий. И ты мой.
– Платок нужен? — спросила врач.
Я только тогда заметила, что плачу.
***
Семь месяцев я ходила на УЗИ одна.
Сидела в очереди среди пар — жёны с мужьями, девушки с парнями. Они держались за руки, обсуждали имена, смеялись над тем, как папа боится уколов.
Я приходила одна, садилась в угол и клала сумку на соседний стул. Чтобы никто не сел.
Однажды молодая девушка спросила:
– Можно? Муж задержится, подойдёт позже.
Я переложила сумку на колени.
– Конечно.
Муж подошёл через десять минут. Принёс ей кофе и булочку. Она засмеялась и сказала, что булочки ей нельзя, она же на диете. Он ответил — ерунда, ты беременная, тебе всё можно. Она засмеялась громче.
Я смотрела на них и думала: четыре года. Четыре года я была уверена, что у меня тоже так. Что мы — пара. Что мы — вместе.
Оказалось — нет.
На самом деле «вместе» — это пока удобно. Пока не страшно. Пока не требует ничего, кроме слов.
Слова у Игоря были красивые. Когда-нибудь. Потом. Вместе.
А когда понадобилось дело — он ушёл.
Сумка была тяжёлой. Я положила её обратно на стул.
***
Курсы для беременных проходили по субботам.
Большой зал, мягкие маты на полу, инструктор с вечной улыбкой. Все приходили парами. Мужья помогали жёнам садиться и вставать. Учились делать массаж. Тренировались дышать вместе.
Я приходила одна.
Села во второй ряд, с краю. Сумку положила на соседний стул.
Инструктор посмотрела на меня, потом на сумку, потом снова на меня. Ничего не сказала. Улыбнулась и начала занятие.
– Сегодня мы будем учиться дышать. Папы, ваша задача — помогать. Руку на живот партнёрше, чувствуем ритм...
Я положила свою руку на свой живот. Почувствовала толчок изнутри.
Привет, сказала я молча. Я тут. Мы справимся.
После занятия одна женщина — постарше, примерно моего возраста — подошла ко мне.
– Одна ходишь?
Я кивнула.
Она помолчала. Потом сказала:
– Я тоже с первым одна ходила. Муж ушёл на третьем месяце. Сейчас сыну семь лет. Лучший человек в моей жизни.
Она улыбнулась — не жалостливо, не снисходительно. Просто улыбнулась.
– Справишься. Ты уже справляешься. Сам факт, что ты здесь — это уже справляешься.
Я хотела сказать спасибо. Но в горле встал ком, и я только кивнула.
Она поняла.
***
Кроватку я собирала сама.
Заказала в интернете — белую, с маятником. Привезли в коробке, плоской и огромной. Курьер поднял на этаж, посмотрел на мой живот, спросил:
– Помочь собрать?
– Спасибо. Я сама.
Он пожал плечами и ушёл.
Я открыла коробку. Достала детали — рейки, болты, гайки. Инструкция была на китайском с картинками.
Открыла ютуб. Нашла видео: «Как собрать детскую кроватку — подробная инструкция».
Мужчина на экране бодро откручивал и прикручивал. У него были большие руки и уверенные движения. За кадром женский голос говорил: «Дорогой, ты уверен, что это та деталь?» Он смеялся.
Я смотрела на экран. Потом на детали. Потом на свой живот — огромный, на седьмом месяце уже тяжело наклоняться.
И начала собирать.
Три часа я сидела на полу, смотрела видео, ставила на паузу, искала нужный болт, роняла гайки, ползала за ними на четвереньках — и каждый раз думала, что проще вызвать мастера.
Но не вызвала. Спина болела, ноги затекали, живот мешал наклониться — а я всё равно продолжала.
И когда закрутила последний болт и встала — кроватка была собрана. Белая, ровная, с маятником. Настоящая.
Я толкнула её — она качнулась мягко, плавно.
И до меня дошло: я смогла.
Не муж собрал. Не папа приехал помочь. Не соседи. Я сама.
Маленькая победа. Но в тот момент она казалась огромной.
***
Игорь позвонил один раз. На пятом месяце.
Я увидела его имя на экране и несколько секунд просто смотрела. Потом взяла.
– Да?
– Привет. — Его голос был неуверенным. — Как ты?
– Нормально.
Пауза.
– Я думал о нас. Может, мы погорячились...
– Мы?
– Ну... я погорячился. Может, стоит поговорить. Встретиться.
Я молчала.
– Марина? Ты слышишь?
– Слышу. И что изменилось?
– В смысле?
– Что изменилось, Игорь? Ты теперь готов?
Он замялся.
– Ну... я думаю, может, мы могли бы попробовать...
– Попробовать что? — Я перебила. — Ты ушёл, потому что не хотел ребёнка. Ребёнок никуда не делся. Он внутри меня прямо сейчас. И он будет через четыре месяца. И через год. И через десять лет. Что именно ты предлагаешь попробовать?
Тишина.
– Я думал, ты хочешь, чтобы мы были вместе, — сказал он наконец.
– Хотела. Четыре года хотела. А потом ты дал мне выбор — ты или ребёнок. Я выбрала.
– Марина...
– Не звони больше.
Я сбросила.
Руки не дрожали. Голос не срывался. Внутри было пусто и спокойно.
Тот вечер, когда он ушёл — я думала, что не переживу. Что не смогу без него. Что четыре года — это же много, это важно, это нельзя просто отпустить.
А потом прошло пять месяцев. И оказалось — можно. Можно жить. Можно ходить на УЗИ одной. Можно собирать кроватку по видео. Можно класть сумку на соседний стул — и не чувствовать себя неполноценной.
Можно выбрать ребёнка — и не пожалеть.
***
Роды начались в четверг, под утро.
Я проснулась от боли — тупой, тянущей. Посмотрела на часы: четыре утра. Полежала, послушала себя. Боль накатывала волнами.
Схватки.
Я встала, приняла душ, оделась. Собрала сумку — она стояла готовой уже месяц. Вызвала такси.
В приёмном отделении дежурная сестра глянула на меня поверх очков.
– Одна?
– Одна.
Она кивнула и повела меня в палату.
Схватки, врачи, капельницы, боль. Я сжимала поручни кровати так, что белели костяшки. Дышала, как учили на курсах. Кричала — иногда не могла сдержаться.
И всё это время думала об одном: скоро. Скоро ты будешь здесь.
Под вечер он закричал.
Я услышала этот крик — тонкий, сердитый, требовательный — и выдохнула. Впервые за весь день выдохнула по-настоящему.
– Мальчик. Три шестьсот. Здоровый.
Его положили мне на грудь — мокрого, горячего, крошечного. Он перестал кричать и засопел. Уткнулся носом куда-то мне в ключицу.
В груди стало горячо и тесно. Я обняла его — осторожно, боясь сломать.
– Привет, — прошептала я. — Вот мы и встретились.
***
Медсестра пришла вечером. Полная женщина в очках на цепочке — Зоя Павловна, я прочитала на бейджике.
Она поправила капельницу, проверила давление. Потом посмотрела на сына — он спал в кювезе рядом.
– Хороший мальчик. — Она поправила ему одеяло. — Как назовёте?
– Ещё не решила.
Она кивнула. Записала что-то в карту. Потом спросила — буднично, между делом:
– Папе сообщить? Муж или...?
Я перевела взгляд на сына. На его крошечные руки, на закрытые глаза, на губы, которые во сне причмокивали.
– Папа в курсе, что не готов, — сказала я.
Зоя Павловна подняла глаза от карты. Секунду изучала меня.
Потом кивнула — коротко, без лишних слов.
– Ясно. Если что нужно — кнопка над кроватью. Отдыхайте.
И вышла.
Я осталась одна. С сыном.
Одна — но не одинокая. Странное чувство. Восемь месяцев я боялась этого слова — «одна». Боялась, что не справлюсь. Что ему нужен отец. Что я не смогу дать ему всё.
А теперь смотрела на него — и понимала: смогу.
Не всё. На самом деле никто не может дать всё. Но то, что смогу — дам. Любовь. Защиту. Дом.
Дом, где на вешалке висит детская курточка. А не пустота.
***
Через неделю мы приехали домой.
Такси остановилось у подъезда. Я вышла, держа сына на руках. Он спал — закутанный в одеяло, только нос торчит.
Поднялась на третий этаж. Открыла дверь.
Коридор. Зеркало. Вешалка.
Я остановилась на пороге.
Бабушкина вешалка — деревянная, резная. Три крючка. Восемь месяцев назад один из них опустел.
Я прошла в комнату, уложила сына в кроватку. Ту самую — белую, с маятником. Которую собрала сама.
Он спал.
Я вернулась в коридор. Сняла куртку и повесила на свой крючок.
А на тот, пустой, достала из пакета и повесила его комбинезон. Крохотный, синий, с капюшоном.
Вешалка больше не была пустой.
Я замерла перед ней. Смотрела на свою куртку и его комбинезон. И думала: вот она — семья. Может, не такая, какую я представляла. Не такая, какую планировала четыре года. Но — настоящая.
Он зашевелился в комнате — тихо, сонно.
Я пошла к нему.
Две полоски принесли мне сына и забрали мужа — в один день. И если бы мне тогда, восемь месяцев назад, кто-то сказал, что я буду благодарна за пустую вешалку — я бы не поверила.
Но теперь верю.
Потому что пустая вешалка — это не конец. Это начало. Начало того, что на самом деле важно.
Он заплакал — негромко, требовательно.
– Иду, — сказала я. — Мама идёт.
И пошла.
Сейчас читают: