Проснувшись, Богдана первым делом потянулась к красному углу. Это движение было отработано годами, въелось в подкорку, как и запах, которым был пропитан каждый сантиметр её жилища. Утро в старой охотничьей хижине всегда начиналось одинаково: с тягучего, пряного аромата сушеного чабреца и зверобоя, впитавшегося в потемневшие от времени сосновые бревна. Тишина здесь была особенной — густой, звенящей, прерываемой лишь треском остывающей за ночь печи.
Она неспешно позавтракала, чувствуя, как тепло травяного чая разливается по телу, и начала одеваться. Сборы были привычными, почти ритуальными. Прочный брезентовый рюкзак, потертый, но надежный, лег на плечи. На поясе заняли свое место охотничий нож в кожаных ножнах и небольшой, остро наточенный топорик — в тайге без них никуда.
Богдана вышла на крыльцо. Утренняя дымка, плотная, как парное молоко, стелилась по влажной земле, скрывая корни вековых елей. На столбе у входа, словно молчаливый страж, висели старые оленьи рога — давний трофей отца, память о тех временах, когда их жизнь была совсем другой. Она провела ладонью по шершавой кости.
— Ну что, защитник? — тихо прошептала она, глядя на пустые глазницы черепа. — Дом охраняй, пока меня не будет. А я сегодня иду на Дальнее болото, за золотым корнем. Самое время для него.
Тишина, которая кричит об опасности
Травница зашагала прочь, уверенно углубляясь в лес. Тайга приняла её как родную. Богдана шла, то и дело нагибаясь: то лист брусники сорвет, то редкий корешок заметит. Её глаза, привыкшие к полумраку чащи, замечали то, что скрыто от обычного человека. Путь лежал к одной из глухих болотистых низин, где, по старым картам отца, росла родиола розовая — легендарный золотой корень, дарующий силы.
Но чем дальше она уходила, тем тревожнее становилось на сердце. Сначала она не могла понять причины. Вроде бы всё как обычно: мох пружинит под ногами, ветки хлещут по куртке. Но через какое-то время она резко остановилась.
Вокруг стало неестественно тихо.
Птицы замолкли. Даже ветер перестал шуметь в верхушках сосен. Густой, липкий туман тяжелыми клубами сползал в низину, словно скрывая нечто страшное.
— Тишина-то какая, матушка-тайга... — одними губами прошептала Богдана, чувствуя, как по спине пробежал холодок.
Она достала из кармана старый компас, сверила направление. Стрелка дрогнула. И в этот момент её чуткое обоняние уловило слабый, совершенно чужеродный запах. Он не принадлежал лесу. Это был запах беды.
Богдана нахмурилась, втягивая воздух ноздрями. Гарь. Керосин. Жженый пластик. Что-то едкое и химическое, от чего першило в горле.
Она ускорила шаг, почти побежала, раздвигая кустарник. Вскоре сквозь молочную пелену тумана проступил темный, пугающий остов.
Находка в сердце топи
Это был небольшой двухместный вертолет, наполовину погруженный в чавкающую болотную топь. Машина выглядела жалко и жутко: кабина сильно покорежена ударом, стекло замызгано грязью, тиной и болотной ряской. Обломанные лопасти торчали в стороны, как перебитые крылья огромной стрекозы.
Девушка, забыв об осторожности, двинулась к машине, прыгая с кочки на кочку. Сердце колотилось где-то в горле. Подойдя ближе, она заглянула внутрь. Дверь заклинило намертво. Пришлось пустить в ход топорик. После нескольких отчаянных ударов металл поддался, петли с громким скрежетом и рвущим звуком разошлись.
Богдана уперлась ногой в борт и с силой оттянула край двери на себя.
В открывшемся проеме, безвольно откинувшись на спинку кресла, сидел молодой мужчина. Он был без сознания. Одежда выдавала в нем городского жителя: легкая дорогая ветровка, не приспособленная для тайги, темные джинсы. Его голова свесилась на грудь, а левая рука была неестественно, жутко вывернута под углом.
Богдана мгновенно оценила ситуацию. Вертолет не просто лежал — он медленно, сантиметр за сантиметром, погружался в трясину. Вязкая жижа уже угрожающе подступала к краю кабины. Приди она сюда завтра — на поверхности торчал бы только хвост.
— Ну, везунчик, — прохрипела она, хватая мужчину за куртку. — Иди-ка ко мне. Давай, милый, не тяжелей мешка с картошкой...
Вытащить пилота из искореженной кабины оказалось задачей не для слабых. Богдана, упираясь сапогами в скользкий фюзеляж, тянула его на себя, рискуя сама сорваться в топь. Наконец, тело подалось.
Уложив спасенного на твердом участке земли под старой елью, девушка перевела дух. Отдыхать было некогда. Она быстро срубила две длинные крепкие жерди. Стянув с себя куртку и достав из рюкзака запасной брезентовый плащ, Богдана ловко соорудила волокушу.
Взвалив бесчувственное тело на эту примитивную повозку, она впряглась в лямки.
— Потерпи, — сказала она в пустоту. — Путь неблизкий.
Этот путь стал для неё настоящим испытанием. Она тащила его, сбивая ноги, часто останавливаясь и тяжело, с присвистом дыша. Лямки врезались в плечи, пот застилал глаза. Она отчетливо осознавала: она — единственная надежда для этого человека. Если она сдастся, болото заберет их обоих.
К хижине она подошла уже затемно, когда сил не оставалось даже на то, чтобы чувствовать усталость.
Месяц тишины и зарождающееся чувство
Ночь была тяжелой, наполненной его бредовыми стонами и густым запахом горьких трав, которые Богдана заваривала в чугунке. Девушка не отходила от раненого ни на шаг. Осторожно, буквально по капле, она вливала ему в рот отвар из коры ивы — природный анальгетик, снимающий жар.
Мужчина находился в глубоком ступоре, но рефлекторно сглатывал спасительную жидкость.
Травница действовала быстро и профессионально, сказывалась отцовская наука. Она собрала ивовые прутья в жесткую шину и зафиксировала перебитую руку, густо обложив место перелома кашицей из окопника.
— Ничего, кость срастется, — шептала она, обтирая его горячий лоб влажной тряпкой. — Ты молодой, сильный. Выкарабкаешься.
Множественные ушибы ребер и сильное сотрясение мозга вызвали высокую температуру. Несколько суток Богдана боролась с лихорадкой, меняя холодные компрессы и молясь своим богам. Лишь под утро четвертого дня, когда жар наконец спал и дыхание гостя стало ровным, она позволила себе прислониться к теплой печи и закрыть глаза.
Когда пилот очнулся, солнце уже заливало хижину светом. Было видно, как он тщетно силится понять, где находится, шаря мутным взглядом по бревенчатым стенам и пучкам сушеных трав под потолком.
— Лежи тихо, Роман, — произнесла она мягким, убаюкивающим голосом, поднося ему кружку со свежим отваром. Она нашла его документы и лицензию пилота, когда стягивала мокрую, грязную одежду. — Меня Богдана зовут. Ты в безопасности.
— Меня ищут... нужно сообщить... — услышала она его хриплый, каркающий голос. Он попытался приподняться, но лицо его тут же исказила гримаса боли.
— Здесь нет связи, — Богдана мягко, но настойчиво уложила его обратно на подушку. — До ближайшего поселка день пути быстрым шагом. У тебя сложный перелом и сотрясение. Мы не дойдем, пока ты не восстановишься. Даже не пытайся.
Роман ошарашенно обвел взглядом тесное пространство. — Значит, отрезаны от мира? Только ты и я?
— Да. Только ты и я, — спокойно кивнула травница.
Ей было искренне жаль его — такого напуганного, слабого, вырванного из привычной комфортной жизни. Но в глубине души она чувствовала странное удовлетворение: здесь, в её лесу, в её руках, он был в полной безопасности. И она была ему нужна.
Последующие недели потекли размеренно, наполненные заботами и тихим уютом. Богдана, занимаясь хозяйством, часто напевала тягучие песни, которым научила её мать. Роман, сам того не ведая, скрашивал её одиночество, которое годами было её единственным спутником.
Хозяйка готовила сытную грибную похлебку, пекла лепешки на камнях и с удивлением ловила себя на мысли: ей приятно это простое, давно забытое чувство заботы о ком-то другом. Ей нравилось видеть, как возвращается румянец на его щеки, как с аппетитом он ест её стряпню.
Временами она замечала на себе его взгляд — внимательный, изучающий, теплый. И от этого взгляда внутри всё трепетало.
— Тебе, должно быть, я в тягость, — сказал Роман однажды вечером, виновато опустив глаза. — Свалился на твою голову...
Девушка рассмеялась, перебирая ягоды брусники. — Тяжелого труда я не боюсь, Рома. Я привычная, таежная. И не говори глупостей. Твоё дело сейчас — слушаться меня, чтобы поскорее встать на ноги.
Она старалась избегать лишних прикосновений, держала дистанцию. Но каждый раз, когда их взгляды встречались, воздух в маленькой хижине словно наэлектризовывался.
Однажды, когда Богдана поправляла ему шину на руке, она наклонилась слишком низко. Её волосы коснулись его лица. Роман, затаив дыхание, внезапно поднял здоровую руку и коснулся её щеки.
— У тебя удивительный дар, — прошептал он с восхищением, глядя ей прямо в глаза. — Ты будто знаешь, как снять боль не только с тела, но и с души.
Богдана поспешно выпрямилась, ощущая, как краска заливает лицо до самых ушей. Сердце пропустило удар. — Я травница, мать научила, — отрезала она чуть суше, чем хотела, пытаясь скрыть смущение. — И дар тут ни при чем. Знание и опыт.
Но внутри неё что-то дрогнуло. Лед, сковавший её сердце много лет назад, дал трещину. Она, сильная и независимая хозяйка тайги, впервые за много лет почувствовала себя просто женщиной.
Горькая правда в сельмаге
Время шло неумолимо. Отвары и мази делали свое дело — молодое, тренированное тело Романа крепло на глазах. Рука уверенно шла на поправку, страшные синяки на ребрах пожелтели и исчезли.
Однако у Богданы подходили к концу запасы. Соль, спички, газ для маленькой плитки, мука — всё это лес дать не мог. Нужно было идти к людям, в ближайший поселок Горняков.
— Я завтра утром уйду. На два дня, — сказала она Роману, собирая рюкзак.
Он посмотрел на неё с тревогой. — Куда? Одна? — В поселок. Соль заканчивается, крупа. Тебе я еды и воды оставила с запасом, печь протопила. Не беспокойся, — сказала Богдана мягко, стараясь не показывать, как тяжело ей оставлять его даже ненадолго.
Она вышла задолго до рассвета. Ноги сами несли её по знакомой тропе, но мысли были там, в хижине. Как он там? Не станет ли пытаться вставать без неё?
Путь до поселка занял долгие часы. Только во второй половине дня, усталая и запыленная, она добралась до окраины. Всю дорогу она считала в уме: хватит ли денег от продажи собранных лечебных сборов и сушеных ягод, чтобы купить всё необходимое на месяц вперед?
Магазин встретил её привычным запахом дешевого мыла и хлеба. Богдана скинула тяжелый рюкзак у порога и подошла к прилавку. Там царила Светка — полная, краснощекая, главная местная сплетница и хохотушка.
— Ой, Данка! Наконец-то! — радостно воскликнула Светка, улыбаясь во весь рот, сверкая золотым зубом. — Я уж забеспокоилась, куда ты пропала. Жива ли? Что хорошего принесла?
— Да всё, что было, то и принесла, — Богдана начала выкладывать на прилавок пучки трав, мешочки с кореньями, банки с вареньем. — Мне нужен баллон с газом, соль, спички, масло...
Продавщица, громко звеня ключами от склада, искала баллон, но рот её не закрывался ни на секунду. — Ох, и слухи тут у нас ходят, Данка! Ты ж в своей глухомани небось и не слышала ничего. Весь район на ушах стоял. Поиски только недавно прекратили.
Богдана, пересчитывая мятые купюры выручки, напряглась. Какое-то нехорошее предчувствие кольнуло под ребрами. — Какие поиски? — Да вертолет полтора месяца назад пропал! — затараторила Светка, понизив голос до заговорщического шепота. — Если бы просто частник какой, власти бы давно рукой махнули. А тут случай особый. Магнат наш, Григорий Полушкин, объявил такое вознаграждение тому, кто найдет, что мужики чуть ли не с вилами лес прочесывали. У него ж, говорят, племянничек любимый на том вертолете летел. Единственный наследник!
Богдана почувствовала, как мир вокруг неё качнулся. Кровь отхлынула от лица, руки похолодели. — Племянник? — её голос прозвучал глухо, словно из бочки.
— Ну да! Роман звать. А вон, глянь, газетенка еще осталась, не выкинула. — Светка вытащила из-под прилавка потрепанную местную газету и ткнула пальцем в фото. — Жалко парня. Красивый, молодой. Сгинул с концами в болотах. Говорят, летел по делам дядьки. Знаешь же Полушкина? Это тот самый кровопийца, что лесопилку у Крестовых, у твоего батюшки покойного, отжал много лет назад.
Богдана больше не слышала слов Светки. В ушах стоял гул. Роман. Племянник Григория Полушкина. Родственник того самого человека, которого она ненавидела каждой клеточкой своей души. Того, кого она винила в крахе своего отца Дмитрия Крестова, в смерти матери, в своем горьком сиротстве и отшельничестве.
Вся та теплота, тот трепет, что она тайно испытывала к спасенному пилоту, в один миг превратились в пепел. На смену им пришло жгучее, кислотное чувство предательства.
Она вспомнила дорогие часы на его руке, его манеры, его уверенность. Теперь это не вызывало симпатии. Теперь она видела в этом породу Полушкиных — хищников, разрушителей.
— Данка, ты чего? Бледная, как полотно! — забеспокоилась Светка, заметив перемену в лице травницы.
Богдана тряхнула головой, прогоняя морок. — Устала. Дорога тяжелая, — выдавила она из себя сквозь стиснутые зубы. — Комнату сдашь на ночь? Сил нет назад идти.
Ночь воспоминаний и ненависти
Вечером, сидя в крохотной комнатке над магазином, она впервые за долгие недели не находила покоя. Горячий ужин стоял нетронутым.
Она достала старенький смартфон, который хранила выключенным для экстренных случаев. Здесь, в поселке, он ловил слабый сигнал интернета. Дрожащими пальцами Богдана ввела имя, которое жгло ей память. Григорий Полушкин.
На экране замелькали фотографии. Меценат, богатейший человек области, хозяин заводов и пароходов. Вот Полушкин, сытый, улыбающийся, режет красную ленту на открытии нового горнодобывающего комбината. Вот он в роскошном кабинете дает интервью о социальной ответственности бизнеса.
Глядя на это лицо, Богдана вспоминала другое. Семь, а может, уже десять лет назад. Она тогда заканчивала школу. Полушкин, используя связи и поддельные документы, рейдерским захватом забрал их семейную лесопилку — дело всей жизни её отца.
После этого всё покатилось в тартарары. Отец пытался судиться, но против денег Полушкина у него не было шансов. Сначала от нервов и безысходности слегла мать. Отец возил её по лучшим врачам, продал всё, что оставалось, но она угасала на глазах и вскоре тихо ушла.
Они остались вдвоем. Без денег, без бизнеса, без надежды. Перебрались в этот старый охотничий домик в глуши. Жили охотой, сбором трав. Отец стал угрюмым, замкнутым. А однажды просто ушел в лес и не вернулся. Богдана нашла на болотах только его ружье.
— Это он, — шептала она, глядя в экран телефона. — Он разрушитель. Он убил их. Он забрал у меня всё.
Затем она набрала в поиске: Роман Полушкин. Информации было меньше, но достаточно, чтобы добить её окончательно. "Молодой, талантливый управленец", "Вероятный преемник империи", "Куратор проекта в Зауралье".
— Наследник, — выплюнула она это слово. — Его кровь. Его продолжение. А я, дура, тряслась над ним, как над хрустальной вазой. Лечила, кормила, песни пела...
Её сердце, по природе доброе и отзывчивое, рвалось на части. «Но он же не виноват в грехах дяди! — кричал внутренний голос. — Он сам чуть не погиб. Он смотрел на тебя с такой нежностью...» «Он часть той силы, что сломала твою семью! — отвечал голос обиды. — Выходишь его, и он вернется к дяде, чтобы помогать ему давить таких, как твой отец».
Богдана не спала всю ночь. Сидела у окна, глядя на темные силуэты домов, и качала в себе эту горькую отраву. К утру решение не пришло, но сердце закаменело. Ей оставалось одно: вернуться, довести дело до конца (ведь бросить раненого она не могла — совесть не позволила бы), и выпроводить его из своей жизни навсегда.
Ледяное отчуждение
Утром она механически закупила всё по списку, навьючила на себя тяжелый груз и покинула поселок. Обратная дорога показалась ей вечностью.
В хижину она вошла поздно вечером, когда сумерки уже сгустились над лесом. Роман, видимо, пытался что-то приготовить одной рукой — на столе стояла миска с нарезанными овощами. Услышав скрип двери, он резко обернулся.
Лицо его мгновенно осветилось таким искренним облегчением и радостью, что Богдану словно ударили под дых. — Богдана! Ты вернулась! — выдохнул он. — Я уже начал думать, что с тобой что-то случилось...
Он хотел шагнуть к ней, но замер, наткнувшись на её взгляд. — Вернулась, — ответила она коротко, сухо, не глядя ему в глаза.
Она сбросила рюкзак в угол и принялась молча разбирать покупки. Между ними словно выросла стена из непробиваемого льда.
Всю следующую неделю жизнь в хижине напоминала пытку. Богдана продолжала лечить его, меняла повязки, готовила еду. Но теперь её движения были резкими, чисто медицинскими. Никаких песен, никаких разговоров по душам. Ответы — односложные, взгляд — мимо.
Роман чувствовал эту перемену кожей. Его веселость исчезла, сменившись тревожным недоумением. Он пытался заговорить, спросить, что произошло, но натыкался на глухую оборону.
И вот, одним вечером, поставив перед ним горшок с картошкой, она сказала то, что давно решила: — Ты готов. Рука срослась, раны зажили. Завтра утром уходим.
Роман выронил ложку. Звон металла о глиняную миску прозвучал как выстрел. — Уходим? Куда? — Я доведу тебя до поселка, как ты и просил в первый день, — отчеканила она, глядя в стену над его плечом. — Дальше сам.
— Богдана, что случилось? — он подался вперед, пытаясь поймать её взгляд. — Ты стала другой. Я тебя чем-то обидел? Скажи!
Она промолчала. Не могла она сказать ему: «Твоя фамилия — мое проклятие».
Прощание на распутье
Рано утром они вышли. Лес был тих и печален. Богдана шла впереди, задавая темп, Роман, опираясь на вырезанный ею посох, пыхтел сзади. Шел он тяжело, но не жаловался.
Когда показались первые крыши поселка, Богдана резко остановилась у развилки. — Всё. Дальше сам, — сказала она глухо.
Роман подошел ближе. В его глазах стояла такая боль и обида, что ей захотелось завыть. — Так вот просто? — спросил он тихо. — «До свидания» и разошлись? Богдана, я же вижу, что я тебе небезразличен. И ты мне...
Девушка почувствовала, как горло перехватило спазмом. Она сунула руку в карман и достала заранее приготовленный холщовый мешочек. — Вот. Это тебе. Особенный травяной сбор. Пей, если раны ныть будут или силы покинут. Мой самый сильный рецепт.
Она сунула мешочек ему в здоровую руку и отступила на шаг. — Бог тебе в помощь, Роман. Иди по этой колее, выйдешь к магазину. Там разберешься.
— А ты? — прошептал он. — Мы увидимся? — Моё место здесь. Прощай.
Она развернулась и, не оглядываясь, быстро зашагала обратно в чащу. Спиной она чувствовала его взгляд, он жег её сквозь куртку. Пройдя метров двести, когда деревья скрыли его фигуру, Богдана прислонилась лбом к шершавой коре сосны и сползла на землю.
Она отпустила его. Не отомстила. Не навредила. Но одиночество, навалившееся на неё, теперь было в сто крат тяжелее и горше, чем раньше.
Неожиданное возвращение
Прошло долгих пять с половиной месяцев. Зима в тот год была лютой, снега намело по крышу. Богдана выживала, как могла, разговаривая лишь с котом да с духами леса.
Наступила ранняя весна. Воздух стал влажным, сладким. Снег оседал, обнажая черную землю. Измученная, похудевшая Богдана снова отправилась в поселок — запасы истощились полностью.
Она вошла в магазин, ожидая увидеть привычную картину. Светка, как всегда, стояла за прилавком и кокетливо кому-то улыбалась. Богдана перевела взгляд на покупателя и замерла. Рюкзак выскользнул из её рук.
У прилавка стоял высокий, подтянутый мужчина в дорогом пальто. Роман.
Он резко обернулся на звук упавшего рюкзака. Их взгляды встретились. В его глазах вспыхнула такая надежда, такой свет, что Богдана едва устояла на ногах.
— Богдана! — воскликнул он, забыв про Светку и про всё на свете. — Господи, наконец-то!
Он стремительно подошел к ней, хотел обнять, но остановился в шаге, помня её прошлую холодность. — Местные сказали, что ты весной обязательно придешь. Я ждал тебя. Три дня здесь торчу.
— Ты как? Как рука? — спросила она тихо, стараясь унять дрожь в голосе. — Твои травы сотворили чудо. Врачи в городе снимки смотрели — глазам не верили. Срослось идеально. Я снова летаю.
Он улыбнулся, и эта улыбка, казалось, осветила убогий магазинчик ярче солнца. — Но я соскучился, Богдана. Ужасно соскучился. По твоей хижине. По тишине. По тебе.
Предательский румянец залил её щеки. «Я тоже», — прокричало сердце. Но вслух она спросила другое: — Зачем ты меня искал? Дело прошлое.
Они вышли на улицу, оставив ошарашенную Светку с открытым ртом. Сели на лавочку у входа. Роман стал серьезным.
— Помнишь тот мешочек с травами, что ты мне дала на прощание? Тот особый сбор? Богдана кивнула. — Мой дядя... Старик совсем плох стал этой зимой. Врачи разводили руками, боли адские, обезболивающие не помогали. Я от безысходности заварил ему твои травы. И знаешь... Это чудо. Ему стало легче. Впервые за полгода он спал спокойно.
Роман посмотрел на неё с мольбой. — Он послал меня за тобой. Сказал: «Найди ту знахарку, хоть из-под земли достань». Он хочет отблагодарить тебя за моё спасение и умоляет помочь ему. Ему нужны эти травы. Или твой уход. Он умирает, Богдана.
Путь в логово врага
Фамилия «Полушкин» снова прозвучала для неё как удар хлыста. Дядя плох. Враг её семьи умирает. И его жизнь теперь зависит от неё — дочери того, кого он уничтожил.
В голове Богданы закружился вихрь мыслей. Отказать? Пусть умирает в муках, он это заслужил. Но тут же пришла другая мысль, холодная и острая, как лезвие ножа. Это шанс. Шанс посмотреть ему в глаза. Шанс вернуть то, что принадлежит ей по праву. Или... положить всему конец.
— Я поеду, — сказала она твердо. В её голосе звучала сталь.
Роман просиял, не заметив темного огня в её глазах. — Спасибо! Я знал, что ты не откажешь!
Он подхватил её вещи и повел за поселок, к пустырю. Там, сверкая черным лаком на весеннем солнце, стоял вертолет. Новенький, мощный, похожий на хищную птицу. — Мой новый, — похвастался Роман. — Зверь-машина.
Полет прошел как в тумане. Богдана смотрела в иллюминатор, как тайга сменяется пригородами, а потом и элитными поселками. Она чувствовала себя охотницей, которая наконец-то выследила старого, раненого медведя.
Они приземлились прямо на лужайке перед огромным особняком, больше похожим на дворец. Колонны, статуи, фонтаны — всё кричало о деньгах. О деньгах, украденных у таких, как её отец.
Внутри дома царила гнетущая тишина, пахло лекарствами и болезнью. Роман провел её через анфиладу комнат в спальню хозяина.
— Дядя, я привез её, — тихо сказал он, открывая тяжелую дубовую дверь.
На огромной кровати под балдахином лежал старик. Богдана едва узнала в этом иссохшем, желтом лице того лощеного магната с фотографий. Григорий Полушкин с трудом открыл глаза. Его взгляд был мутным, но цепким.
— Подошла... — прошелестел он. — Роман про тебя все уши прожужжал. Спасительница...
— Я приготовлю отвар, — перебила его Богдана. Ей было физически неприятно находиться рядом. — Мне нужна кухня и тишина.
Две чашки на столе
На огромной, сверкающей хромом кухне она осталась одна. Выгнала всех слуг, сказав, что таинство требует одиночества. Богдана выложила на мраморную столешницу свои мешочки. Руки её не дрожали. Она знала, что делает.
Вода в кастрюльке закипела. Она бросала туда травы, шепча слова, которые знали только в её роду. Запах пошел по дому — горький, лесной, чуждый этому миру роскоши.
Когда отвар настоялся, она разлила его. На столе стояли две одинаковые чашки. Изящный костяной фарфор. В одной был чистый целебный отвар — тот самый, что спас Романа. Он мог облегчить страдания старика, может быть, даже продлить его жизнь на пару месяцев. Во вторую чашку, точно такую же, она незаметно добавила несколько капель вытяжки из корня борца. Аконит. Смерть в нем быстрая, похожая на сердечный приступ. Никто не заподозрит. Старик и так одной ногой в могиле.
Богдана стояла над чашками, сжимая край стола так, что побелели костяшки пальцев. Вот он, момент истины. Справедливость. Возмездие за отца, за мать, за разрушенную юность. Одно движение — и врага не станет.
Дверь кухни скрипнула. Вошел Роман. Он выглядел уставшим, но смотрел на неё с таким безграничным доверием, с такой любовью, что Богдана замерла. — Ты волшебница, Богдана, — тихо сказал он. — Если ты ему поможешь... Я всё для тебя сделаю. Я знаю, ты не любишь город, но я построю тебе дом в лесу, какой захочешь. Только будь рядом.
Он подошел и, не зная, что решается в этот миг, обнял её за плечи. Тепло его тела прожгло её холодную решимость. Богдана посмотрела на чашки. Потом на Романа. Её отец был честным человеком. Он не был убийцей. И он не хотел бы такой судьбы для своей дочери. Если она даст старику яд, она станет такой же, как Полушкин — хищником, переступающим через жизни. Она убьет не только старика, она убьет любовь Романа, убьет свою душу.
Богдана глубоко вздохнула, словно сбрасывая с плеч тяжелый груз. Резким движением она взяла чашку с ядом и выплеснула её содержимое в раковину. Включила воду, смывая бурую жидкость.
— Что это? — удивился Роман. — Осадок, — спокойно ответила она. — Первый слив — горечь, второй — польза. Так учила мать.
Она взяла вторую чашку — ту, что несла жизнь и облегчение. — Пойдем. Напоим твоего дядю.
Финал
Она провела в особняке три дня. Полушкину стало легче. Когда он пришел в себя, Богдана зашла к нему в кабинет. Они остались наедине. — Я знаю, кто ты, — вдруг сказал старик, глядя на неё прояснившимся взглядом. — Я узнал этот взгляд. Ты дочь Крестова. Богдана молчала. — Зачем помогла? Могла ведь и добить. Я бы понял. — Я не вы, Григорий Ильич. Я долги возвращаю жизнью, а не смертью. Но у меня есть условие.
Через неделю Богдана вернулась в свою хижину. На столе лежали документы на землю — ту самую, где стояла отцовская лесопилка, и солидный чек, которого хватило бы на восстановление дела. Полушкин заплатил по счетам.
А вечером, когда она сидела на крыльце, слушая лес, из чащи послышался треск веток. На поляну вышел Роман с огромным рюкзаком за плечами. — Я подумал, — сказал он, улыбаясь той самой улыбкой, от которой у неё таяло сердце, — что одному мне в городе тесно. А тебе в лесу помощник нужен. Дрова там колоть, воду носить... Возьмешь?
Богдана посмотрела на него, на старые оленьи рога над входом, на встающее над тайгой солнце. И впервые за много лет улыбнулась по-настоящему счастливо. — Проходи, — сказала она. — Чайник как раз закипел.
Если эта история тронула вас до глубины души, ставьте лайк и обязательно напишите в комментариях: смогли бы вы простить врага ради любви, как это сделала Богдана? Ваше мнение очень важно!