— Лифт не работает, — констатировала консьержка Тамара Ивановна, даже не оторвавшись от кроссворда. В её голосе звучало то самое вековое спокойствие, с которым обычно сообщают о начале ледникового периода или повышении тарифов ЖКХ. — Механики будут в понедельник.
Елена Сергеевна, застывшая с чемоданом в одной руке и пакетом с фермерским творогом в другой, тихо выдохнула. Седьмой этаж. Сталинка. Потолки три двадцать. Это означало, что семь этажей надо умножать на полтора по шкале человеческих страданий.
— Здоровья вам, Тамара Ивановна, — беззлобно сказала Елена, поправляя лямку сумки. — И долгих лет. Чтобы вы дождались механиков.
Она начала восхождение. Ступеньки казались бесконечными, как и её брак с Виталиком. Тридцать лет и три года. Как в сказке, только вместо разбитого корыта у них была «трешка» в центре, которую Елена выгрызала зубами, работая на двух ставках в плановом отделе, и дача, требующая вечного ремонта, как капризная фаворитка короля.
Елена возвращалась из санатория на день раньше. Не потому, что соскучилась. Просто в санатории отключили горячую воду, а соседка по номеру, активная дама из Сызрани, храпела так, что вибрировал графин на тумбочке. Елена решила: лучше уж дома, под боком у родного, привычного Виталика. Он хоть и храпит, но как-то интеллигентно, с присвистом, да и перевернуть его можно.
На третьем этаже она остановилась перевести дух. В сумке звякнула банка с маринованными грибами — гостинец мужу. Виталик грибы любил. Он вообще любил всё, что не надо готовить самому.
«Сейчас приду, — мечтала Елена, глядя на обшарпанную стену подъезда. — Виталька, небось, пельмени варит. Или лежит на диване, смотрит свои политические ток-шоу, где кричат так, будто делят наследство Рокфеллера. Заварю чаю с чабрецом. Ноги вытяну...»
Она достала ключи. Замков было два. Верхний Виталик всегда забывал закрывать, считая, что воры — люди благородные и в обеденный перерыв не работают.
Верхний был открыт. Нижний поддался с пол-оборота.
В квартире пахло не пельменями. И даже не пылью, которая неизбежно скапливается, когда хозяйки нет две недели. Пахло чем-то приторно-сладким, душным, словно кто-то перевернул флакон дешевых духов «Шахерезада», и жареной картошкой на сале. Тяжелый, густой дух, от которого першило в горле.
В прихожей стояли чужие сапоги. Ботфорты. Красные. Из такого кожзама, который трескается уже на витрине. Рядом валялся зонтик с рюшами.
Елена Сергеевна аккуратно поставила чемодан. Творог тоже поставила. Сняла плащ, повесила на вешалку. Всё это она делала медленно, методично, как сапер, разминирующий поле. Сердце не колотилось. Оно просто ухнуло куда-то в район желудка и там затаилось, подсчитывая убытки.
Из спальни доносился смех. Женский, визгливый, похожий на скрип пенопласта по стеклу. И голос Виталика. Такой, знаете, гусарский баритон, который он включал только после третьей рюмки коньяка на юбилеях.
— ...да я тебе говорю, Зайчонок, эта люстра — чистый хрусталь! Чешский! Мы её по блату доставали, когда Союз разваливался. Я тогда директором склада был, ну, почти директором...
Елена хмыкнула. Директором склада он был в своих фантазиях. В реальности он был старшим кладовщиком, которого уволили за то, что он перепутал накладные на цемент.
Она прошла по коридору. Паркет, который она циклевала прошлым летом, предательски не скрипнул.
Дверь в спальню была приоткрыта.
— А ты что так рано? Я думал, ты завтра вернешься... — начал заикаться муж, увидев жену в проеме.
Он стоял посреди комнаты в одних семейных трусах в веселый горошек и пытался одновременно натянуть брюки и прикрыть собой кровать. Получалось плохо. Брюки застряли на одной ноге, превратив его в одноногого пирата в нижнем белье.
На супружеском ложе, поверх её, Елены, любимого шелкового покрывала (подарок сына на юбилей!), возлежала дама.
Дама была монументальная. Если бы Рубенс жил в наше время и рисовал работниц торговли, это была бы его муза. Пышные формы были упакованы в леопардовый халатик, который трещал по швам. На голове — начес, способный выдержать прямое попадание метеорита. В руке она держала бутерброд с красной икрой.
Икра стекала на шелковое покрывало.
— Ой, — сказала дама и откусила бутерброд. — А мы тут... антиквариат оцениваем.
Елена Сергеевна посмотрела на мужа. Виталик наконец справился с брючиной, но забыл застегнуть ширинку. Лицо его пошло красными пятнами, как у подростка, пойманного за курением.
— Леночка, — заблеял он, делая шаг вперед и наступая на ботфорт дамы, который почему-то тоже оказался в спальне. — Это... Это Лариса. Она риелтор. То есть, не риелтор, а дизайнер! Мы хотели... сюрприз тебе сделать. Перестановку!
— В трусах? — уточнила Елена. Голос её звучал ровно, как диктор программы «Время». — Перестановка мебели в трусах — это какая-то новая методика фэншуй, Виталий Аркадьевич?
Лариса на кровати поперхнулась бутербродом.
— А чего вы сразу хамите? — заявила она, прожевав. — Мужчина просто жару плохо переносит. У него давление. Я ему, может, первую помощь оказывала.
Елена перевела взгляд на тумбочку. Там стояла пустая бутылка из-под виски. Того самого виски, который зять подарил Виталику на шестидесятилетие, и который Виталик клялся не открывать до рождения внука. Рядом красовалась банка шпрот. Масло из банки капало на полировку.
— Вижу, терапия была интенсивной, — кивнула Елена. — А икру, я смотрю, вы из моих запасов достали. Ту, что я на Новый год берегла.
— Лена, ну что ты начинаешь! — взвился Виталик, чувствуя, что лучшая защита — это нападение. — Тебе лишь бы о еде! Человек ко мне по делу пришел! У Ларочки... у Ларисы Ивановны сложная жизненная ситуация, ей нужна была консультация...
— По какому вопросу? Как угробить чужую печень за один вечер?
Елена прошла в комнату. Она не стала кричать. Не стала бить посуду. Она просто подошла к окну и открыла форточку. Запах «Шахерезады» был невыносим.
— Встаньте, — сказала она Ларисе.
— Чего? — не поняла та.
— Встаньте с моего покрывала. Вы его пачкаете маслом. Химчистка нынче дорогая, а у Виталия Аркадьевича, как вы, наверное, уже знаете, пенсия небольшая. И кредитка пустая.
Виталик дернулся, как от удара током.
— Лена! Замолчи!
— А что такое? — Елена обернулась, и в глазах её плясали чертики. Те самые, которые обычно появляются у женщин перед тем, как они сжигают мосты. — Ты же у нас инвестор, Виталик. Великий комбинатор. Лариса, вы в курсе, что этот Аполлон в горошек вложил все свои сбережения в разведение страусов под Тверью три года назад? Страусы сдохли, а кредит остался. Я его плачу.
Лариса перестала жевать. Её глазки, густо обведенные черным карандашом, забегали.
— Какие страусы? — подозрительно спросила она. — Он сказал, у него сеть автосервисов.
— Автосервисов? — Елена рассмеялась. Искренне, звонко. — У него даже прав нет, Ларочка. У него велосипед на балконе стоит, и тот со спущенными колесами.
Виталик побагровел.
— Ты нарочно меня позоришь! Перед женщиной!
— Перед женщиной я бы извинилась, — отрезала Елена. — А перед дамой, которая ест шпроты в чужой постели, мне извиняться не в чем.
Она подошла к шкафу. Открыла дверцу.
Внутри царил хаос. Её вещи были сдвинуты в сторону, а на плечиках висели какие-то цветастые тряпки размера XXL, явно принадлежащие гостье.
— Так, — Елена медленно закрыла шкаф. — Значит, консультация затянулась. Виталий, ты ничего не хочешь мне рассказать? Например, почему в моей квартире филиал цыганского табора?
Виталик набрал в грудь воздуха, чтобы выдать очередную порцию лжи про «бедную родственницу» или «коллегу в беде», но тут Лариса решила, что пора брать быка за рога.
Она грациозно (насколько позволял вес) сползла с кровати, одернула халатик, который оказался короче, чем позволяли приличия, и уперла руки в бока.
— А что рассказывать-то? — заявила она базарным тоном. — Любовь у нас! Понятно? ЛЮ-БОВЬ! Виталик мужчина видный, в самом соку. А ты его заела! Запилила! «Не пей, не кури, носки убери»! А ему ласка нужна! Полет души!
— И шпроты, — добавила Елена. — Полет души без шпрот невозможен.
— Да тьфу на тебя! — Лариса махнула рукой с таким количеством золотых колец, что можно было переплавить их на небольшой кастет. — Виталя сказал, что квартира эта — общая. И он имеет право приводить кого хочет! Мы, может, вообще размениваться будем!
В комнате повисла тишина. Тиканье настенных часов, которые Елена подарила мужу на серебряную свадьбу, казалось оглушительным.
Виталик сжался. Он знал этот взгляд жены. Это был взгляд не жертвы. Это был взгляд снайпера.
Елена медленно села в кресло. Смахнула с подлокотника крошки.
— Размениваться, значит... — протянула она. — Виталик, ты сказал этой... музе, что мы будем размениваться?
Виталик молчал, разглядывая узор на ковре.
— Ну... я просто сказал, что у меня есть доля... — пробурчал он.
— Доля, — кивнула Елена. — Есть. Одна шестая. Которую я тебе подарила, чтобы ты мог прописаться, когда мы из общежития переезжали. Помнишь?
Лариса нахмурилась. Математика явно не сходилась с рассказами про «автосервисы».
— Не важно! — крикнула она. — У него права есть! Мы тут жить будем! Я, между прочим, женщина хозяйственная. Я ему борщ сварила!
Елена посмотрела на кастрюлю, сиротливо стоявшую на полированном комоде (на комоде, Карл!).
— Вижу. Прямо в спальне варили? Или принесли как трофей?
— Лена, уйди, — вдруг тихо, но злобно сказал Виталик. — Дай нам поговорить. Ты все портишь. Ты всегда все портишь своим... рационализмом. У меня с Ларой чувства. Она меня понимает. Она в меня верит!
Елена посмотрела на мужа. На его отвисшие коленки на брюках. На редкие волосы, зачесанные на лысину. На трусливое выражение лица. И вдруг поняла: ей не больно. Ей брезгливо.
Но уходить просто так? Оставить им квартиру, в которую вложена душа? Оставить им мамин фарфор, который Лариса сейчас, наверное, использует как пепельницу?
— Хорошо, — сказала Елена, вставая. — Совет вам да любовь.
Виталик вытаращил глаза. Он ожидал скандала, истерики, уговоров.
— Ты... ты уходишь? — с надеждой спросил он.
— Зачем? — удивилась Елена. — Я просто пойду на кухню. Выпью чаю. А вы продолжайте... консультироваться.
Она вышла из спальни, плотно закрыв за собой дверь.
На кухне царил Мамай. Гора немытой посуды в раковине напоминала Пизанскую башню. На столе — следы пиршества: пятна от вина, корки хлеба, шелуха от семечек.
Елена набрала воды в чайник. Руки дрожали, но совсем чуть-чуть.
«Значит, любовь. Значит, размен. Значит, одна шестая».
Она включила газ. Голубой цветок пламени вспыхнул ровно и уверенно.
Елена достала телефон. Открыла приложение банка. Так, что у нас тут? Общий счет, к которому привязана карта Виталика. Тот самый счет, куда падает его скромная пенсия и куда Елена каждый месяц переводила «на хозяйство», чтобы он чувствовал себя добытчиком.
Баланс: 48 рублей 50 копеек.
«Отлично, — подумала Елена. — Погуляли. Виски, икра, ботфорты».
Она перевела взгляд на холодильник. Там висел магнит с их совместной фотографии в Гаграх. Виталик там молодой, стройный, улыбается.
«Дурак ты, Виталик, — подумала она без злости. — Ой, дурак».
Из спальни снова послышались голоса. Лариса что-то требовательно визжала, Виталик оправдывался.
Елена села за грязный стол. Отодвинула локтем чью-то грязную тарелку. Взгляд её упал на пол, под батарею. Там, полуприкрытый скомканной газетой, лежал какой-то документ.
Елена наклонилась и подняла листок.
Это был договор займа. Свежий. От вчерашнего числа.
«Микрофинансовая организация "Быстрые деньги"». Сумма... Елена прищурилась. Сумма была внушительная. Триста тысяч рублей. Под 1% в день. Под залог...
Елена похолодела. В графе «Обеспечение» значился не телевизор и не старый ноутбук.
Там был вписан VIN-номер её машины. Её новенького кроссовера, который она купила полгода назад, оформив, по глупости и душевной доброте, на мужа, чтобы у него шел стаж и был «статус».
— Ах ты ж паразит... — прошептала Елена.
В этот момент дверь спальни распахнулась. На пороге стояла Лариса, уже без халата, в одном белье (зрелище не для слабонервных) и в Виталикиной рубашке.
— Слышь, соседка! — гаркнула она. — У нас там шампанское кончилось. Сгоняй в магазин, а? Ты ж все равно не занята.
Елена медленно подняла глаза от договора. На лице её расплывалась улыбка. Улыбка, от которой у опытного психиатра по спине побежали бы мурашки.
— Сгоняю, — ласково сказала Елена. — Обязательно сгоняю, Ларочка. Только сначала я сделаю один звонок.
— Кому? Мамочке? — хохотнула Лариса.
— Нет, — Елена аккуратно свернула договор и положила его в карман. — Я позвоню в полицию. И заявлю об угоне машины. Той самой, которую вы, судя по всему, уже пропили, но документы на которую лежат у меня в сейфе. А заодно сообщу в опеку, что в квартире находится притон.
Виталик, выглянувший из-за плеча Ларисы, побледнел до цвета больничной простыни.
Но Елена уже не смотрела на него. Она набрала номер.
— Алло? Дежурная часть?
Виталик и Лариса переглянулись. Но они даже представить не могли, что на самом деле удумала Елена. Полиция была лишь первым актом в пьесе, которую она сочинила за эти три минуты.
Настоящий сюрприз ждал их впереди...
ЧИТАТЬ ПРОДОЛЖЕНИЕ ИСТОРИИ