Вечер выдался тихим и по-летнему душным. Последнее майское солнце цеплялось за крыши домов, окрашивая стены маленькой квартиры Кати в теплый медовый цвет. Она поправила вазу с сиренью на столе — сегодня он приедет, Артем, ее жених. Совсем скоро, через каких-то две недели, эта квартира перестанет быть только ее. Они начнут здесь новую жизнь, общую.
Она снова проверила список дел на холодильнике. «Забрать кольца», «утвердить меню», «позвонить тамаде». Все было почти готово. Почти. В голове крутилась одна мысль: «Успею ли я перешить платье? Ведь мама говорила, что пояс сидит неидеально…» Эта маленькая тревога казалась такой смешной и такой важной одновременно. Главное, что все будет хорошо. Главное, что они вместе.
Звонок в дверь прозвучал как обычно — три коротких, один длинный. Их условный знак. Катя улыбнулась, смахнула со лба непослушную прядь и побежала открывать.
— Привет, — сказала она, распахивая дверь.
Артем стоял на площадке. Не улыбался. Он вошел, не снимая куртки, прошел в гостиную и остановился посреди комнаты. Его лицо показалось Кате уставшим и каким-то странно чужим.
— Что-то случилось? — спросила она, и первая тревога, холодная и цепкая, кольнула ее под сердце.
Он не смотрел на нее. Его взгляд скользил по полкам, где стояли подаренные им за год отношений милые безделушки: фарфоровая балерина, смешной керамический ежик, дорогая кофейная пара, которой они ни разу не пользовались, «берегли на особый случай».
— Артем?
— Катя, мне нужно, чтобы ты вернула все подарки, которые я тебе дарил, — произнес он ровным, монотонным голосом, словно зачитывал объявление.
В комнате повисла тишина. Катя услышала, как за стеной включили воду соседи, и этот будничный звук показался сейчас верхом абсурда.
— Что? — выдохнула она. Ей показалось, что она ослышалась. Что это какая-то неуместная, дурацкая шутка.
— Я сказал, верни все подарки. Все до последней безделушки. Мама сказала, что ты мне не подходишь.
Слово «мама» прозвучало как приговор. Как единственное и окончательное объяснение. Катя отступила на шаг, наткнувшись на край дивана.
— Твоя… мама сказала? — ее голос дрогнул. — А ты? Что ты думаешь? Артем, мы же через две недели под венец! Что значит «не подхожу»? За целый год это выяснить нельзя было?
Он, наконец, посмотрел на нее. В его глазах она увидела не боль, не сожаление, а какое-то отчаянное нетерпение, словно он выполнял неприятную, но необходимую работу.
— Не усложняй. Просто отдай вещи. Все, что я дарил. И кольцо тоже.
Он протянул руку. Это жест, от которого в Кати все оборвалось. Весь теплый, сладкий майский вечер рухнул в одно мгновение. Она машинально стянула с пальца тонкое колечко с сапфиром — не самое дорогое, но то, которое он выбрал сам, опустившись на одно колено в том самом парке у озера. Положила его на его ладонь. Его пальцы сомкнулись над металлом.
— Погоди… Это… из-за денег? — прошептала она, пытаясь найти хоть какую-то логику. — У тебя проблемы? Мы же все можем обсудить!
— Нет, не из-за денег. Просто так надо. Мама все объяснила. Мы не пара, Катя. Забирай свои вещи, которые тут остались, и… и прощай.
Он повернулся и пошел к двери. Его куртка зацепилась за ручку стула, он дернул, словно злясь на неодушевленный предмет.
— Артем! — крикнула она ему вслед, и в этом крике была уже не мольба, а первый всплеск ярости и унижения. — Ты просто возьмешь и уйдешь? Без единого нормального объяснения? Целый год — и «мама сказала»?!
Он остановился в дверном проеме, не оборачиваясь.
— Чек на некоторые вещи мама сохранила. Мы напишем список, что где. Будь умницей, собери все. Это правильно.
Дверь закрылась. Не хлопнула, а именно закрылась — с мягким, окончательным щелчком.
Катя стояла посреди комнаты, ставшей вдруг чужой и огромной. Ее взгляд упал на стол. Там лежали счета от кондитера, визитка фотографа. И ваза с сиренью. Он привез ее в прошлые выходные, сказал, что она пахнет, как ее волосы.
Потом она медленно, как во сне, опустилась на пол. Спиной к дивану. Колени сами подтянулись к подбородку. Тишина в квартире стала густой и звенящей. Она не плакала. Она просто пыталась понять. Собрать в голове обломки только что существовавшего будущего. Свадьба. Платье. Путешествие. Общая квартира. Смех. Разговоры до утра. Все это теперь оказалось ненужным хламом, который требовалось срочно упаковать и вернуть по чеку.
Она просидела так, может, десять минут, может, час. В голове стучала одна фраза: «Мама сказала. Мама сказала. Мама сказала».
Ее прервал резкий звонок телефона. Не Артема. Незнакомый номер. Катя смотрела на экран, не решаясь ответить. Звонок оборвался, а через секунду пришло сообщение: «Катя, это Галина Петровна, мама Артема. Мне нужно с тобой поговорить. Это важно.»
Катя уставилась на эти слова. Мама. Та самая. Которая все сказала. И которая теперь, видимо, собиралась объяснить ей, недоумку, почему она «не подходит». Руки сами набрали ответ: «Хорошо. Говорите.»
Ответ пришел мгновенно: «Не по телефону. Я уже подъезжаю к твоему дому. Откроешь?»
Вот оно. Продолжение. Не конец драмы, а ее первый, откровенный акт. Катя медленно поднялась с пола, подошла к зеркалу в прихожей. Бледное лицо, огромные глаза. Она провела руками по щекам, как будто пытаясь стереть с себя следы только что произошедшего. Потом глубоко вдохнула.
«Хорошо, — подумала она, глядя на свое отражение. — Приезжай. Посмотрим, что ты скажешь. Посмотрим, как ты это объяснишь.»
Она не знала, что объяснений не будет. Будет нечто иное.
Словно в тумане, Катя подошла к окну и отдернула край шторы. Внизу, у подъезда, припарковалась аккуратная иномарка серебристого цвета. Из нее вышла женщина в элегантном светлом пальто, поправила идеально уложенную седину и, не глядя по сторонам, направилась к двери. Галина Петровна. Всегда безупречная, всегда знающая, как надо.
Катя отпустила штору. Руки слегка дрожали, но это была уже не дрожь шока, а сжатая пружина гнева. Она впустит ее. Послушает. Узнает, наконец, что же это за правда такая, которая перечеркивает год жизни одним росчерком материнского пера.
Звонок в дверь прозвучал вежливо и настойчиво — два коротких, один длинный. Совсем не как у Артема. Катя сделала глубокий вдох и открыла.
— Катюша, здравствуй, — голос Галины Петровны был мягким, почти сочувствующим. Она переступила порог, окинула быстрым оценивающим взглядом прихожую. — Прости, что так поздно. Но я понимаю, что тебе сейчас тяжело, нельзя оставлять тебя одну.
Она повесила пальто на вешалку, под которой все еще висела куртка Артема, забытая им месяц назад. Галина Петровна как будто не заметила ее. Вместо этого она протянула Кате небольшую коробку дорогого шоколада.
— Держи, родная. Глюкоза для нервов. Не отказывайся.
Катя автоматически взяла коробку. Абсурдность ситуации била в голову: женщина, только что разрушившая ее жизнь, стояла в ее доме и дарила шоколад.
— Проходите, — тихо сказала Катя, отступая в гостиную.
Галина Петровна прошла как хозяйка, села в кресло, с которого только что поднялась Катя. Она сложила руки на коленях, ее лицо выражало спокойную озабоченность.
— Я знаю, что Артем был здесь. И сказал тебе… ну, как есть. Мне очень жаль, что все так вышло. Он у меня мужчина слабый, податливый. Не может принимать взрослые решения. Пришлось мне взять все в свои руки, чтобы не наделал еще больших ошибок.
— Каких ошибок? — спросила Катя, оставаясь стоять. Ее голос прозвучал хрипло. — В чем я, собственно, ошиблась?
— Ах, Катя, не надо так. Речь не о тебе. Ты милая, хорошая девочка. Речь о семье. О фундаменте. Вы с Артемом — из разных миров. У тебя свои представления о жизни, у нас — свои, семейные. Ты не впишешься. Это будет мука для всех. Лучше сейчас порвать, пока нет детей, пока не переплетено все накрепко.
Катя слушала и не верила своим ушам. Эти общие, выхолощенные фразы. «Разные миры». Год назад, когда Артем впервые привел ее в гости, Галина Петровна угощала ее фирменным яблочным пирогом и говорила, как рада, что сын нашел такую умную и скромную девушку.
— И вы решили это… в последний момент? За две недели до свадьбы? — в голосе Кати зазвенели нотки истерики, которые она с трудом сдерживала.
Галина Петровна вздохнула, словно объясняла урок нерадивому ребенку.
— Я долго надеялась, что что-то изменится. Но нет. И да, о подарках. Это не каприз, ты должна понять. В нашей семье существует традиция. Дорогие подарки — это не просто безделушки. Это часть семейного капитала, он должен оставаться в семье. Если брак не состоялся, все возвращается. Это справедливо и правильно.
— Капитал? — Катя заставила себя выговорить это слово. — Вы говорите о фарфоровой балерине? О кофейном наборе? Что, они у вас в семейном сейфе хранятся?
— Катя, не принижай. Речь о принципе. И о более серьезных вещах тоже. О тех украшениях, о сумке. Артем, по своей глупой влюбленности, был слишком щедр. Теперь ситуация изменилась. Мне нужен полный список, и я помогу все упаковать.
Женщина вынула из элегантного кожаного планшета лист бумаги и ручку, положила их на журнальный столик. Этот простой, деловой жест окончательно вывел Катю из оцепенения.
— Вы знаете, Галина Петровна, мне кажется, или вы обсуждаете это как возврат бракованного товара? С чеком и гарантийным талоном.
— А как иначе? — Галина Петровна подняла на нее удивленные глаза. В них не было ни злобы, ни смущения. Только холодная, непоколебимая уверенность в своей правоте. — Все должно быть прозрачно и по-честному. Чтобы потом не было претензий. Я привезла несколько коробок, они в багажнике. Давай начнем с малого. Где та самая ваза от Императорского фарфора? И серебряный сервиз для суши?
Катя почувствовала, как по спине бегут мурашки. Не от страха, а от отвращения. Она посмотрела на полку, где стояла та самая ваза — изящная, с позолотой. Артем подарил ее на годовщину знакомства. Он тогда сказал, что она такая же хрупкая и прекрасная, как Катя. А теперь его мама спрашивала о ней, как бухгалтер о списанном активе.
— Он… он дарил это мне. Это мои вещи, — попыталась возразить Катя, но в ее голосе прозвучала слабая, жалкая нота.
— Мои дорогая, — Галина Петровна мягко, но неумолимо поправила ее. — Он дарил это тебе как будущей жене. Будущей члену нашей семьи. Раз ты ею не становишься, вещи утрачивают свой целевой смысл. Это логично. Не упрямься. Это некрасиво.
Она встала, подошла к полке и сама взяла вазу. Осмотрела ее на свет, проверяя, нет ли сколов.
— Аккуратно, пожалуйста, заверни ее в пузырчатую пленку. У меня есть в машине. И принеси, пожалуйста, сервиз. Он, надеюсь, в целости? Там довольно дорогие рюмки.
Что-то в Кате надломилось. Эта ледяная, методичная деловитость сломала последний барьер. Она не могла спорить, не могла кричать. Она могла только подчиниться этой чужой, железной воле. Молча, как робот, она пошла на кухню, достала с верхней полки тяжелую коробку с сервизом, который они ни разу не использовали. «На особый случай», говорил Артем. Особым случаем оказался разрыв.
Галина Петровна упаковала вазу, уложила в коробку коробочку с сервизом. На листе бумаги она аккуратно вывела: «Ваза фарфоровая — 1 шт. Сервиз серебряный — 1 компл.»
— Что еще? — спросила она, поднимая взгляд на Катю. — Ах, да, тот самый набор ножей. Японских. Он где?
— В шкафу, — чуть слышно ответила Катя.
— Принеси, пожалуйста. И погоди… Кольцо-то он уже забрал? Молодец. Значит, остались сережки с бриллиантами и колье. И та шуба, которую мы выбирали вместе в Италии. Ее ты, я смотрю, не носила, бирка висит. Это хорошо.
Катя слушала и понимала, что проигрывает. Проигрывает без боя. Эта женщина приехала не для разговора. Она приехала для инвентаризации. Для изъятия. И у нее не было ни единого шанса против этой спокойной, уверенной в себе силы.
— Я… Я не отдам шубу сегодня. Она в другом месте, — соврала Катя, ощущая прилив жалкой, ничтожной гордости за этот крохотный акт неповиновения.
Галина Петровна на мгновение замерла, затем кивнула.
— Хорошо. Привезем позже. Не сегодня. Сегодня ты и так пережила достаточно. Я не бессердечная.
Она закончила записывать, сложила лист, положила в планшет. Потом подошла к Кате и неожиданно положила ладонь ей на щеку. Ладонь была сухой и прохладной.
— Держись, Катюша. Все это к лучшему. Ты найдешь себе парня попроще, из своей среды. Будет тебе счастье. А с нами… тебе было бы тяжко. Поверь мне как матери.
Она взяла коробку, повернулась и пошла к выходу. В дверях обернулась.
— Я позвоню тебе завтра насчет остальных вещей. И, Катя… Будь умницей. Не пытайся звонить Артему, не устраивай сцен. Это бесполезно. Он уже все понял и согласен со мной. Не унижай себя.
Дверь закрылась. Машина завелась и уехала. Катя стояла посреди опустевшей прихожей и смотрела на крючок, где минуту назад висело пальто Галины Петровны. Воздух в квартире, казалось, все еще вибрировал от ее присутствия — тяжелого, подавляющего.
Потом ее взгляд упал на журнальный столик. Там, рядом с пустым местом от вазы, лежала забытая коробка шоколада. Яркая, глянцевая, купленная по дороге.
Катя медленно подошла, взяла коробку. Ее пальцы сжали картон. Потом резко, со всей силы, она швырнула ее в стену. Коробка ударилась, раскрылась, и дорогие шоколадные конфеты разлетелись по полу, как коричневые, жалкие слезы.
Она опустилась на колени, не чтобы собрать их, а потому что ноги больше не держали. И только сейчас, в полной, окончательной тишине, к ней пришли первые настоящие слезы. Тихие, безудержные и горькие. От унижения. От бессилия. От ясного, кристального понимания: ее не просто бросили. Ее — обобрали.
Утро пришло серое и невыносимо обыденное. Катя не спала. Она сидела на том же месте на полу, прислонившись к дивану, и смотрела, как за окном медленно светает. Конфеты, разбросанные по полу, лежали там же, где и упали — коричневые пятна на светлом паркете. Пустое место на полке, где стояла ваза, резало глаз каждый раз, когда взгляд невольно натыкался на него.
В голове стучал один и тот же вопрос: «Что делать?». Но мозг отказывался выдавать ответы. Он только беспомощно прокручивал вчерашние сцены: лицо Артема, холодные пальцы Галины Петровны, блестящую поверхность коробки с шоколадом.
Ее спас от оцепенения резкий, настойчивый звонок в дверь. Не в домофон, а прямо в дверь. И следом — голос, такой знакомый и такой нужный сейчас.
— Кать! Открывай! Это я, Оля!
Сестра. Катя пошевелилась, почувствовав, как затекли ноги. Она медленно поднялась, прошлепала босиком к двери и открыла.
На пороге стояла ее младшая сестра Ольга. В одной руке — сумка, похоже, с продуктами, в другой — огромный термос. Ее лицо, обычно озорное и смеющееся, было искажено гневом и беспокойством.
— Господи, Кать, да ты как призрак, — выдохнула Оля, тут же входя и оценивающим взглядом окидывая сестру и квартиру. Ее взгляд задержался на конфетах на полу, на пустой полке. — Что тут у тебя произошло? Мама мне в семь утра звонит, говорит, ты вчера какая-то странная по телефону была, не дозвониться. Я к тебе мчусь, а по дороге Артем пытается дозвониться! Я не взяла, конечно. Ты с ним говорила?
Катя молча кивнула. Этого было достаточно. Оля бросила сумку на пол, поставила термос на стол и схватила Кать за плечи.
— Что случилось-то? Говори!
Катя попыталась говорить, но из горла вырвался только сдавленный звук. Она снова кивнула в сторону полки.
— Он… Он пришел. Сказал, что все кончено. Что я ему не подхожу. И… чтобы я вернула все подарки. Все до одного.
Оля замерла на секунду, переваривая информацию. Потом ее глаза округлились от неверия, которое быстро сменилось яростью.
— Что?! — ее крик был таким громким, что Катя вздрогнула. — Он что, совсем охренел?! «Верни подарки»? Да как он смеет! Ах, ты ж… И что, ты стала собирать?
— Приезжала его мама, — тихо добавила Катя. — Забрала вазу и сервиз.
— МАМА? — Оля всплеснула руками. — Мама его приехала вещи забирать? Да вы что, сговорились тут? Катя, ты в своем уме? Ты что, просто так и отдала? Без разговоров, без… Да что ж это такое!
Оля забегала по комнате, словно загнанная тигрица. Ее энергия, кипящая и неконтролируемая, начала понемногу растоплять лед в Кате.
— Нет, это ни в какие ворота! Это же унижение полнейшее! Он тебя не только бросил за две недели до свадьбы, он тебя еще и обобрать решил! И его мамаша в этом участвует! Да я их… Да я им сейчас всю эту их «семейную традицию»!
— Оль, успокойся, — слабо попыталась остановить ее Катя.
— Успокоиться? Да как тут успокоиться! Это же наглость в квадрате! Они думают, ты одна, на тебя можно надавить? Сейчас мы им устроим! Ничего ты им не отдашь! Ни одной чашки! Слышишь?
Оля подбежала к сестре, снова схватила ее за руки. В ее глазах горел огонь настоящей, праведной битвы.
— Мы сейчас позвоним этой… этой Галине Петровне и скажем все, что о ней думаем! А потом к Артемке ворвемся и устроим такой скандал, что он пожалеет, что родился! Идем, звони ей прямо сейчас!
— Нет, подожди… — Катя высвободила руки. Ей нужна была эта ярость Оли, как щит, но внутри все еще была та самая маленькая, запуганная девочка, которой сказали «будь умницей». — Она сказала… что если я буду устраивать сцены, то только унижу себя. Что Артем с ней согласен.
— Да наплевать, что она сказала! — почти кричала Оля. — Они оба — подлые и жадные твари! Им надо дать отпор! Нельзя так просто сдаваться! Мама знает?
— Нет. Только то, что я вчера расстроенная была.
— Так, хорошо. Значит, так. Сейчас маму вызываем сюда. Потом вместе вырабатываем стратегию. Никаких вещей! Никаких разговоров с ними! Только через нашего адвоката! У меня однокурсница юристом работает, я ей уже пишу!
Оля схватила телефон и начала лихорадочно печатать сообщение. Катя наблюдала за ней, и часть этого боевого запала понемногу перетекала в нее. Может, и правда, нельзя так просто сдаваться? Может, нужно бороться?
Эти мысли прервал мягкий, но настойчивый звонок в домофон. Сестры переглянулись.
— Это, наверное, мама, — сказала Оля, нажимая кнопку ответа. — Мам? Поднимайся.
Через несколько минут в квартире появилась Алла Сергеевна, мать Кати и Оли. Невысокая, полная женщина с добрым, но сейчас очень встревоженным лицом. В руках она держала знакомую Кате сетку с баночками: домашнее варенье, соленые огурцы.
— Девочки мои, что тут происходит? — начала она, снимая пальто. — Оля, ты вся на взводе, Катя как тень… И что это у вас на полу?
Оля не дала Кате раскрыть рот.
— Мама, ты только послушай! Артемка-то наш оказался не мужчиной, а мокрой курицей! Бросил Катю, за две недели до свадьбы! И представь себе — требует все подарки назад! А вчера его мамаша приезжала, вазу и сервиз уже вывезла!
Алла Сергеевна медленно опустилась на стул. Она поставила сетку на пол и некоторое время молча смотрела на дочерей, переваривая информацию. На ее лице не было бури, как у Оли. Была тяжелая, усталая грусть.
— Вернуть подарки… — тихо проговорила она. — Ну, дела-то какие. Значит, так решили.
— Мама, «дела какие»! — возмутилась Оля. — Это же беспредел! Надо бороться! Я уже юриста ищу!
— Помолчи, Оленька, дай подумать, — мягко, но твердо остановила ее мать. Она перевела взгляд на Катю. — Катюша, милая… Ты как? Что сама-то думаешь?
Катя почувствовала ком в горле. Этот тихий, любящий голос пробил всю ее защиту.
— Не знаю, мам… Мне так стыдно и так обидно. Будто я вещь, которую взяли на пробу и вернули по гарантии.
— Глупости, не вещь ты, — покачала головой Алла Сергеевна. — Ты у меня умница и красавица. Просто… не сложилось. Сердцу, как говорится, не прикажешь.
— Какое там «не прикажешь»! — не выдержала Оля. — Это не сердце, это мамаша его сердцем командует! И жаба их душит, дорогие подарки жалко!
— Оля, не суди так, — вздохнула мать. — Может, у них свои резоны. Может, правда, там традиции такие. Не нам их судить.
Катя смотрела на мать, и в душе поднималось странное чувство. Она ждала поддержки, ждала, что мама возмутится вместе с ними. А вместо этого слышала какую-то усталую покорность.
— Мам, то есть ты предлагаешь просто все отдать? Молча? — спросила Катя, и в ее голосе прозвучала дрожь.
— Я предлагаю не наживать врагов, дочка, — сказала Алла Сергеевна, глядя на нее своими мудрыми, печальными глазами. — Зло порождает зло. Если ты начнешь с ними войну, чем она кончится? Судами, склоками, испорченными нервами. Оно тебе надо? Ты потом замуж выйти захочешь, а за тобой шлейф скандалов тянуться будет. Хорошую невесту так не бросают и так не обделывают дела… Тут, я чувствую, дело нечисто. Но лезть в эту грязь… не стоит.
— Так что, стерпеть? Проглотить? — в голосе Оли зазвенели слезы ярости. — Они наглости по горло насыпали, а мы должны улыбаться и говорить «спасибо»? Да никогда!
— Я не говорю «спасибо», — голос Аллы Сергеевны оставался спокойным, но в нем появилась стальная нотка. — Я говорю — будь умнее. Отдай их вещи. Без скандала. Сохрани свое достоинство, а не опускайся до их уровня. Иногда потерять какую-то безделушку — меньшее зло, чем испортить себе всю жизнь войной. Ты подумай, Катя. Тебе с ними после этого жить? Нет. Так зачем связываться?
В комнате повисло молчание. Две правды столкнулись друг с другом: горячая, яростная правда Оли и тихая, горькая, жизненная правда матери. Катя стояла посередине, разрываемая на части.
Оля первая нарушила тишину.
— Я не согласна. Это не безделушки, мама. Это принцип. Если сейчас стерпеть, они потом на голову сядут. Им надо дать по зубам, чтобы неповадно было!
— И что ты сделаешь? — спросила мать, глядя на младшую дочь. — Побьешься головой об стену? Они богаче, у них связи, наверняка. Они эту стену отстроили, чтобы о таких, как мы, лбы бились. Не надо лбом, Оленька. Надо умом.
Она встала, подошла к Кате, обняла ее.
— Решать тебе, дочка. Ты уже взрослая. Но помни: что бы ты ни решила, мы с тобой. Если захочешь бороться — будем бороться, хоть я и не одобряю. Если решишь отдать — поможем собрать и отвезти. Только… — она отстранилась, посмотрела Кате прямо в глаза, — только подумай трижды. Не сгоряча. Хорошая невеста не бросается в драку. Хорошая невеста видит дальше своего оскорбленного самолюбия.
Она пошла на кухню, чтобы поставить чайник. Оля фыркнула и уставилась в окно, скрестив руки на груди. Катя осталась стоять одна посреди комнаты, слушая, как мама на кухне аккуратно расставляет чашки. Тот самый сервиз, что забрали вчера, был праздничным. А эти чашки — простые, из Икеи, с маленькими сколами.
Она посмотрела на пустое место на полке. Потом на разбросанные конфеты. Потом на спину сестры, выражавшую весь мировой протест.
«Хорошая невеста», — эхом отозвалось в голове слова матери. «Не подходишь», — сказал Артем. «Будь умницей», — просила Галина Петровна.
Катя закрыла глаза. Ей нужно было принять решение. Но сначала нужно было найти ответ на один простой вопрос: кто она теперь, если не невеста?
Мама и Оля ушли ближе к вечеру. Алла Сергеевна, перед тем как уйти, молча обняла Катю, погладила по волосам и прошептала: «Подумай, дочка». Оля, все еще хмурая, бросила на прощание: «Я вечером позвоню. И юристку свою уже спросила, она говорит, есть варианты». Дверь закрылась, и в квартире снова воцарилась тишина, на этот раз не такая звенящая, как вчера. Теперь она была тяжелой, густой, как болото.
Катя убрала разбросанные конфеты, пропылесосила пол. Каждое движение давалось с трудом, будто она двигалась под водой. Она старалась не смотреть на полки, где зияли пустоты. Но взгляд все равно цеплялся за них, и каждый раз в груди сжималось что-то холодное и острое.
«Нужно собрать вещи», — подумала она без энтузиазма. Галина Петровна позвонила утром, вежливо и ненавязчиво поинтересовалась самочувствием и мягко напомнила о «необходимости завершить процесс». Катя что-то промямлила в ответ и бросила трубку. Но оттягивать было бессмысленно.
Она пошла в спальню, к шкафу. Там, на верхней полке, в самом дальнем углу, лежала большая, тяжелая коробка из плотного картона с японскими иероглифами. Подарочный набор шеф-ножей. Артем подарил его на Новый год, с восторгом рассказывая о стали, о ручной ковке, о том, как они вместе будут осваивать суши и стейки. «Настоящая семья начинается с общей кухни», — сказал он тогда. Катя, не особо разбиравшаяся в кулинарии, смеялась и говорила, что боится таких острых предметов. Он обещал научить. Не научил.
Коробка была нетронутой. Она даже не распаковывала ее до конца, только сняла подарочную бумагу, заглянула внутрь на бархатное ложе с блестящими ручками и убрала подальше, слегка пугаясь этой холодной, совершенной красоты. «Пригодится в новом доме», — решила тогда.
Теперь этот новый дом рассыпался в прах, а ножи нужно было вернуть. Катя сняла коробку, поставила на кровать. Она была удивительно тяжелой. Она открыла крышку. Внутри, в специальных ячейках из черного бархата, лежало восемь ножей разного размера и назначения. Они сверкали под светом лампы холодным, бездушным блеском. Рядом в маленьком конверте лежали какие-то бумажки — гарантийный талон, инструкция на японском.
Катя взяла конверт, чтобы просто переложить его, не задумываясь. Из него выпал сложенный в несколько раз листок бумаги. Не гарантийный талон. Кассовый чек.
Она машинально подняла его, развернула. Взгляд скользнул по цифрам. Сумма была внушительной. Потом по дате. И тут ее пальцы вдруг похолодели.
Дата покупки была не декабрьская, как должно было быть, если это новогодний подарок. Чек был выписан две недели назад. Всего две недели.
Сердце застучало гулко и громко, заглушая все другие звуки. Катя пристально вгляделась в строки. Название магазина — премиальный бутик японских товаров на Петровке. Имя покупателя. Не Артем.
Галина Петровна Иванова.
Время покупки — 18:47. Вечер.
Катя медленно опустилась на край кровати, не выпуская из рук хрустящего листка. В голове, будто щелкая переключателем, стали загораться странные, не связанные до этого моменты.
Почему он потребовал вернуть подарки сразу, с такой странной, методичной настойчивостью? Почему его мама появилась так быстро, будто ждала за дверью? Почему она говорила о «семейном капитале» и «традиции» так, словно зачитывала свод правил? Почему в ее списке были не только крупные вещи, но и какая-то конкретная, не самая дорогая ваза?
Этот чек, теплый от ее пальцев, был недостающим кусочком мозаики. Уродливой и отвратительной.
Артем не дарил ей этот набор две недели назад. Он даже не покупал его. Его мама купила эти ножи. Купила уже тогда, когда свадьба была совсем скоро. Когда все должно было быть решено.
Зачем?
Вариант, который первым пришел в голову, был таким чудовищным, что Катя тут же отбросила его. Нет, не может быть.
Она вскочила, схватила телефон. Дрожащими пальцами открыла приложение банка, где вела общий с Артемом счет на свадебные нужды. Его нет. Счет исчез. Она быстро пролистала историю операций. Последний перевод был три дня назад. Крупная сумма — 450 000 рублей — была переведена со счета… на счет некоего ООО «Деловой стандарт». Она запомнила это странное название. Артем говорил, что это партнеры его дяди по какому-то проекту.
Она закрыла приложение, открыла браузер. Ввела название компании. Выскочила скучная страница с реквизитами, видом деятельности «оптовая торговля». Ничего особенного.
Потом она ввела в поиск «Галина Петровна Иванова» и «возврат подарков свадьба». Сразу вылезли десятки форумов, историй. Она кликнула на первую попавшуюся.
«Свекровь требует вернуть подарки после разрыва…»
«Можно ли требовать обратно подаренное? Судебная практика…»
«Семейный капитал и добрачные соглашения…»
Она пролистывала, и глаза сами выхватывали фразы: «…рассматривается как предбрачный взнос…», «…если брак не зарегистрирован, можно ставить вопрос о неосновательном обогащении…», «…особенно если вещи предназначались для совместного пользования…»
И еще: «…часто используется как схема давления или возврата денег в сложной финансовой ситуации семьи жениха…»
Слова сливались воедино, образуя ясную, четкую и отвратительную картину.
Они не просто передумали. Они что-то планировали. Что-то, где эти подарки были не символами любви, а… активом? Залогом? Частью какого-то расчета?
В голове всплыла фраза Галины Петровны: «Ситуация изменилась». Изменилась для кого? Для нее и Артема? Или для их семьи? Для их «капитала»?
Катя снова посмотрела на чек. Дата и имя горели на бумаге, как клеймо.
Она вдруг очень четко представила себе ту самую вечернюю сцену, которую не видела. Галина Петровна, безупречная и спокойная, входит в тот самый бутик на Петровке. Она не покупает подарок для будущей невестки. Она выкупает его. Выкупает обратно? Или покупает впервые, чтобы включить в общий список «возврата»? Зачем? Чтобы искусственно увеличить сумму? Чтобы было что требовать?
А Артем? Что он делал в это время? Подписывал какие-то бумаги с дядей? Переводил деньги с их общего свадебного счета на счет какой-то подозрительной фирмы?
«Мама сказала»… Мама не просто сказала. Мама спланировала. Мама рассчитала. А он… он был слабым, податливым звеном. Исполнителем. Как и сказала Галина Петровна, просто не смог «принимать взрослые решения».
Гнев пришел не сразу. Сначала пришло леденящее, полное понимание. Понимание того, что ее не просто бросили. Ее использовали. Ее чувства, ее доверие, ее год жизни были просто фоном для каких-то их семейных финансовых махинаций. Она была элементом схемы, которая дала сбой. И теперь схему нужно было свернуть, а активы — вернуть в семью.
Она медленно сложила чек, сунула его в карман джинсов. Потом закрыла крышку коробки с ножами. Ее руки больше не дрожали. Они были холодными и твердыми.
Она подошла к окну, за которым сгущались ранние сумерки. Город зажигал огни, жил своей жизнью, в которой только что произошло тихое, незаметное предательство.
«Хорошая невеста не бросается в драку», — сказала мама.
«Будь умницей, не унижай себя», — сказала Галина Петровна.
Катя посмотрела на свое отражение в темном стекле. Бледное лицо, темные круги под глазами. Но в этих глазах теперь что-то появилось. Не слезы. Не паника. Холодный, острый блеск. Похожий на блеск тех самых ножей в коробке.
Она больше не была невестой. Хорошей или плохой — не имело значения. Она была тем, кого обманули, кого попытались обобрать, как лоха в уличной игре в наперстки.
Она достала телефон, нашла номер Оли. Набрала сообщение. Коротко и ясно: «Оль, твоя юристка. Мне нужна срочная консультация. Завтра. Дело не только в подарках. Кажется, это крупнее».
Она отправила. Потом нашла в блокноте номер Галины Петровны, который та оставила вчера. Взглянула на него, но звонить не стала. Вместо этого она включила диктофон на телефоне, положила его рядом на тумбочку. На всякий случай.
Потом подошла к коробке, обняла ее тяжелые бока и отнесла обратно на верхнюю полку шкафа. Не для того чтобы вернуть. Для того чтобы сохранить как улику.
«Нет, — тихо сказала она себе, глядя в темноту за окном. — Я ничего вам не верну. Ничего. Сначала вы объясните мне, что здесь происходит. Объясните все. До последней копейки».
И впервые за эти двое суток в ее душе воцарилась не боль, а тихая, сосредоточенная ярость. И решимость.
Это случилось вечером накануне того дня, когда Артем пришел к Кате. В просторной, выдержанной в бежевых тонах гостиной квартиры Галины Петровны царил идеальный порядок. На столе стоял остывший чай в тонком фарфоре, а за окном медленно гас весенний закат, окрашивая комнату в багровые тона.
Артем сидел в глубоком кожаном кресле, доставшемся от покойного отца, и бесцельно кликал пультом по телевизору, где без звука мелькали кадры футбольного матча. Внутри у него все сжималось от тяжелого, нехорошего предчувствия. Мать позвонила днем, велела быть дома к семи, сказала — «надо серьезно поговорить». Эти разговоры редко бывали приятными.
Галина Петровна вышла из кабинета, держа в руках стопку бумаг и калькулятор. Она положила их на стеклянную поверхность журнального столика с тихим, но отчетливым стуком. Этот звук заставил Артема вздрогнуть и выпрямиться.
— Выключи эту дребедень, — сказала она ровным голосом, не глядя на экран.
Он послушно нажал кнопку. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая только тиканьем старинных напольных часов в углу.
— Я сегодня весь день разговаривала с дядей Виктором, — начала мать, устраиваясь в кресле напротив. Она поправила складки на своей юбке. — Ситуация, Артем, критическая. Тот контракт, на который мы все рассчитывали, на который брали кредиты под залог квартиры, висит на волоске. Поставщик из Белгорода сорвал отгрузку, а у нас уже предоплаты от клиентов. Если в течение десяти дней не поставим товар, будем платить неустойки. Очень крупные.
Артем кивнул, глотая. Он смутно понимал, что дела в семейном бизнесе, которым заправляли мать и ее брат, дядя Виктор, пошли под откос. Но он всегда старался держаться от этого подальше. Его дело было — работать менеджером в солидной фирме по маминым связям и не лезть в «грязные» операционные вопросы.
— И что, дядя нашел выход? — спросил он, надеясь на положительный ответ.
— Выход есть. Но нужны деньги. Большие и срочно. Наличными. Чтобы закупить товар в обход этого поставщика, у других, подороже, но быстро. Чтобы закрыть дыру и не потерять лицо. Иначе мы все — я, ты, дядя Виктор, твоя сестра Лена с ее обучением в Женеве — мы все летим в тартарары. Понимаешь?
Артем почувствовал, как под ложечкой засосало. Он понимал. Понимал слишком хорошо. Их благополучие, этот ремонт, его машина, поездки сестры — все это было построено на шатком фундаменте вечно колеблющихся сделок и взаимных услуг.
— Сколько нужно? — тихо спросил он.
— Пятнадцать миллионов. Своих свободных у нас нет. Все в обороте или в залогах. Но дядя Виктор нашел инвестора. Человека, который даст эти деньги. Под чудовищные проценты, но даст. С одним условием.
Она сделала паузу, смотря на сына своими проницательными, холодными глазами.
— Условием является твой брак с его дочерью. Ириной.
Воздух как будто выкачали из комнаты. Артем замер, не в силах вымолвить ни слова. Потом нервно сглотнул.
— Мама… У меня же… У меня Катя. Свадьба через две недели. Ты о чем?
— Именно поэтому я и говорю с тобой сейчас, — ее голос не дрогнул ни на йоту. — С Катей все кончено, Артем. Она тебе не пара. Я давно это видела, но надеялась, что ты одумаешься сам. Не одумался. Теперь ситуация заставляет нас действовать быстро и решительно.
— Что значит «кончено»? — голос Артема сорвался на повышенные тона. Он отшатнулся в кресле, будто от удара. — Я люблю Катю! Мы все уже решили, оплатили! Что я ей скажу?
— Ты скажешь ей правду, — сказала Галина Петровна, и в ее голосе впервые прозвучали стальные нотки. — Что ты передумал. Что она тебе не подходит. Что так будет лучше для всех.
— Я не могу так сделать! Это же подло! Это…
— Это спасение семьи! — резко перебила его мать. Ее ладони хлопнули по стеклу столика. — Ты думаешь о своих чувствах, когда речь идет о существовании всех нас? Об учебе Лены? О нашей квартире? О бизнесе, который кормит нас двадцать лет? Эта Ирина — девушка хорошая, из семьи, образование блестящее, отец — монолит. С ней наше будущее будет обеспечено. С Катей что? С ее скромной зарплатой дизайнера и матерью-пенсионеркой? Ты будешь на нее работать, Артем? Будешь снимать хрущевку и считать копейки? Это тебе надо?
Артем опустил голову. Его бунт таял, как снег под паяльной лампой, под давлением этого железного, неумолимого голоса. Голоса, который всегда знал, как лучше.
— А Катя… — прошептал он. — Ей же будет очень больно.
— Переживет. Молодая. Время лечит. А нам времени нет. Нам нужно немедленно высвободить все ликвидные активы. В том числе те подарки, что ты ей дарил. Особенно дорогие.
Артем поднял на мать глаза, полные непонимания.
— Подарки? При чем тут подарки? Я же дарил…
— Ты дарил будущей жене из нашей семьи, — четко, как диктор, произнесла Галина Петровна. — Раз она ею не становится, вещи должны вернуться в семейный бюджет. Это справедливо. Часть из них, самые ценные, мы продадим. Это даст нам первоначальную сумму для задатка инвестору. У Ирины уже есть кольцо, лучше того, что ты купил Кате. Его тоже можно будет вернуть.
Артему стало физически плохо. Комната поплыла перед глазами. Он видел лицо Кати, ее смех, как она радовалась тому самому кольцу… А теперь речь шла о том, чтобы забрать его и продать.
— Мама, это невозможно… Люди так не поступают…
— Настоящие люди, Артем, поступают так, чтобы обеспечивать свою семью, — сказала она уже мягче, видя его смятение. Она встала, подошла к нему, положила руку на его плечо. Он вздрогнул от ее прикосновения. — Ты мужчина. Тебе надо принимать тяжелые решения. Иногда нужно чем-то жертвовать ради большего блага. Катя — та жертва, которую требует от нас ситуация. И от тебя в частности.
— А если я откажусь? — тихо спросил он, уже почти зная ответ.
— Тогда ты губишь всех нас. Дядя Виктор объявит себя банкротом, но кредиторы придут к нам. Нашу квартиру заберут. Тебя уволят с работы, потому что дядя Виктор тебя туда и устроил. Лену отзовут из Швейцарии. Мы останемся на улице. И виноват в этом будешь ты. Ты и твоя наивная, неподходящая нам любовь.
Она помолчала, давая словам впитаться.
— И подумай о Кате. Тебе правда кажется, что она счастлива будет в семье, которая разорена? Которая живет в долг? Это не та жизнь, которую она заслуживает. Отпусти ее, Артем. Будь умнее.
Он сидел, сгорбившись, чувствуя, как тяжелый, невидимый пресс давит на него со всех сторон. Любовь к Кате была в нем жива и настояща. Но страх — страх разорения, страх потерять все, что он знал, страх стать виновником крушения семьи — был сильнее. Он был воспитан в этой системе, где семья — это крепость, и долг каждого — поддерживать ее стены любой ценой.
— Что… что мне нужно сделать? — наконец выдавил он из себя, и в этих словах была капитуляция.
Галина Петровна едва заметно выдохнула. Победила.
— Завтра ты идешь к ней и говоришь, что все кончено. Четко и ясно. Без эмоций. Говоришь, что она тебе не подходит. И требуешь вернуть все подарки. Ссылайся на семейную традицию, на справедливость. Не вступай в дискуссии. Сделал дело — ушел. Потом я сама приеду к ней, чтобы уладить все формальности и забрать вещи. Некоторые позиции я уже… докупила, чтобы список был внушительнее. Для инвестора важно видеть, что мы даже в таких мелочах дисциплинированы и умеем возвращать активы.
Артем смотрел в пол. Его душа окаменела. Он чувствовал себя марионеткой, но тянет за ниточки не злой кукловод, а сама жизнь. Вернее, его мать, которая и была для него воплощением этой жизни, ее суровых, но якогда справедливых законов.
— Хорошо, мама, — прошептал он. — Сделаю, как ты скажешь.
— Умный мальчик, — она похлопала его по плечу. — Я знала, что ты все поймешь. Это будет тяжело, но потом ты увидишь, что мы были правы. Ирина — прекрасная девушка. Ты даже не представляешь, какие перспективы у нас откроются.
Она ушла в кабинет, чтобы, видимо, доложить дяде Виктору об успехе. Артем остался сидеть в темнеющей гостиной. Он взял со стола свой телефон, зашел в галерею. Там было сотни их фотографий с Катей. На одной они смеялись, облизывая мороженое на набережной. Он закрыл глаза, пытаясь поймать то чувство легкости, счастья. Не получилось. Его заслонила огромная, давящая тень долга, страха и той ледяной, железной воли, которая только что сломала его сопротивление.
Он вышел на балкон, чтобы глотнуть воздуха. Внизу, в свете фонарей, мирно гуляли парочки, слышался смех детей. Чужая, нормальная жизнь. Его собственная жизнь только что сделала резкий, уродливый поворот в какую-то темную, неизвестную сторону.
Он сжал перила балкона так, что костяшки пальцев побелели. Завтра. Ему нужно будет сделать это завтра. Произнести эти слова. Увидеть, как свет погаснет в ее глазах.
«Прости, Катя, — подумал он с бессильной, вымирающей тоской. — Прости. Мама велела.»
И этот детский, капитулянтский рефрен стал последним гвоздем в крышку гроба его любви и его собственного достоинства. Он даже не пытался его выдернуть. Было проще подчиниться. Было безопаснее. Так его научили.
День после разговора с сестрой и матерью прошел в лихорадочном, но скрытном ожидании. Катя связалась с юристом Олиной подруги, Еленой Станиславовной. Разговор был коротким и деловым. Адвокат попросила собрать все имеющиеся доказательства: чеки, скриншоты переписок, фото подарков, а главное — любое подтверждение того, что разрыв и требование вернуть подарки были как-то связаны с финансовыми операциями семьи Артема. «Без этого, — сказала Елена Станиславовна сухо, — это просто бытовая склока. С этим — можно пробовать строить дело о мошенничестве или как минимум о неосновательном обогащении под давлением». Слово «мошенничество» повисло в воздухе телефонной трубки, тяжелое и невероятное.
Катя пообещала подумать и собрать что сможет. Она действительно думала. Сидела в тишине, смотрела на чек от ножей и пыталась представить себе картину целиком. Это была сложная мозаика, где не хватало ключевых кусочков. Она чувствовала подвох, злонамеренность, но поймать их за руку было невозможно. Пока что.
Вечером она, почти машинально, зашла в Instagram. Руки сами вывели имя Артема. Его страница была открытой. И первое, что она увидела — новая фотография, выложенная шесть часов назад. Не Артемом. Его сестрой, Леной. Снимок был сделан в каком-то дорогом ресторане. За столом сидела вся их семья: Галина Петровна с каменным, но довольным выражением лица, дядя Виктор, красный и улыбающийся, сам Артем, смотрящий куда-то в сторону со скучающим видом. И между ним и матерью — незнакомая девушка. Строгая, красивая, с идеальной укладкой и дорогим, но сдержанным платьем. На руке у девушки, как нарочно сфокусированной камерой, сверкало внушительное кольцо с бриллиантом.
Подпись: «Обсуждаем семейные перспективы! Как же здорово, когда все близкие и понимающие люди собираются вместе. Welcome to the family, Ирочка!»
Катя выронила телефон. Он мягко упал на диван. В ушах зазвенело. Все стало на свои места с ужасающей, циничной ясностью. «Более выгодная партия». Вот она, во всей красе. Обсуждаются «перспективы». И Артем сидит там, рядом с ней. Всего через два дня после того, как разбил ее жизнь.
Первой реакцией была дикая, слепая ярость. Она схватила телефон, чтобы написать ему. Написать все, что думает об этой фотографии, о его семье, о нем самом. Ее пальцы дрожали над клавиатурой. Она уже набирала первое, хлесткое оскорбление…
И остановилась.
Внезапно в памяти всплыло лицо матери. Ее тихий голос: «Хорошая невеста не бросается в драку. Не унижай себя».
А потом — голос юриста: «Любая ваша агрессивная переписка может быть использована против вас. Ведите себя сдержанно. Собирайте факты».
Катя закусила губу до боли. Она стерла набранное. Сдержанность. Факты. Это было невыносимо тяжело. Она хотела кричать, рвать, метать. Но криком она ничего не добьется. Только даст им повод назвать ее истеричкой и окончательно отмахнуться.
Она сделала несколько глубоких вдохов. Потом, с холодной, почти хирургической точностью, сделала скриншот этой фотографии. И скриншот страницы Лены, где та была отмечена. Сохранила в отдельную папку, которую назвала «Доказательства». Пусть полежит.
Потом она легла на диван, уставилась в потолок и просто лежала, чувствуя, как ярость медленно остывает, превращаясь в тяжелый, неподъемный ком презрения и решимости. Теперь она знала наверняка. Ее не просто бросили. Ее заранее, цинично и расчетливо заменили. Как вышедшую из моды вещь.
В этот момент телефон снова vibrated. Не звонок. Короткое, отрывистое сообщение в Telegram. Она лениво посмотрела на экран.
Незнакомый номер. Текст был коротким: «Катя, это Кирилл».
Кирилл. Младший брат Артема. Подросток, лет шестнадцати. Застенчивый, угловатый, вечно уткнувшийся в ноутбук. Катя видела его раза три за все время отношений. Он всегда молча кивал ей и быстро сбегал к себе в комнату. Что ему нужно?
Она открыла сообщение.
— Привет.
— Привет, — осторожно ответила Катя.
— Ты одна? Можно поговорить? Только, чур, никому.
— Одна. В чем дело, Кирилл?
Пауза. На экране несколько секунд горело «пишет…». Потом пришел длинный текст.
— Смотри. Я знаю, что все затеяли мама и Артем. Это полная жесть. Они тебя кинули, потому что дяде Виктору срочно нужны были бабки, а папа той новой, Ирины, согласен вложиться, но только если Артем на ней женится. Это типа бизнес-слияние. Все ради бабла.
Катя замерла. Ее сердце заколотилось. Вот оно. Подтверждение изнутри. От самого неожиданного источника.
— Откуда ты это знаешь? — быстро набрала она.
— Я не глухой, у меня дома стены есть. Они в кабинете все обсуждали, а я… ну, у меня есть свои методы послушать. Мне самому от этой семьи тошно. Они все продали, что тебе дарили. Твой телефон, который Артем тебе на день рождения дарил, то кольцо твое… твою шубу, что в шкафу висела с биркой. Все.
Катя сжала телефон так, что стекло затрещало. Продали. Уже продали. Ее подарки, ее вещи. Пока она сидела и решала, бороться или нет, они уже превратили их в наличные.
— Зачем ты мне это рассказываешь? — спросила она, в ее голове зазвучал сигнал тревоги. А вдруг это ловушка? Провокация?
— Потому что они сволочи, — пришел почти мгновенный ответ. — И потому что они мне турнир сорвали. По Dota. У нас была команда, мы должны были лететь в Прагу на чемпионат. Я год готовился. А мама заявила, что сейчас «финансовые трудности» и нет денег на «глупости». Хотя на новое кольцо для этой Иришки деньги нашлись, я сам чек видел. Она думает, я сопляк и ничего не понимаю. Понимаю. Они все ради денег. И Артем тряпка, который на все соглашается.
В сообщениях Кирилла сквозила не детская обида, а холодная, взрослая ненависть. Ненависть того, кого считают глупым и чьи интересы в расчет не берут.
— Что ты хочешь, чтобы я сделала? — написала Катя.
— Я хочу, чтобы они получили по заслугам. Чтобы мама не думала, что может всеми вертеть. Я тебе могу скинуть кое-какие файлы. Переписку мамы с дядей Виктором про срочный займ и условия. И фото пары чеков на продажу твоих вещей. Только ты мне обещай, что сделаешь им больно. По-взрослому. Не истерику устроишь, а чтоб по-настоящему.
Катя медленно выдохнула. Это была не ловушка. Это был шанс. Союзник, движимый не справедливостью к ней, а собственной, личной местью. Это было даже лучше. Это было реально.
— Обещаю, — отправила она. — Я уже консультируюсь с юристом. Мне нужны доказательства. Все, что у тебя есть.
— Хорошо. Я осторожно. Они не должны знать. Я перешлю тебе облако с файлами. Пароль скину отдельно. Только, Катя… если ты все про*баешь и они узнают, что это я… мне потом житья не будет.
— Они не узнают, — твердо пообещала Катя, хотя сама не была до конца уверена. — Я все сделаю правильно. Спасибо, Кирилл.
На этом разговор закончился. Катя откинулась на подушки, вглядываясь в потолок уже не с ненавистью, а с сосредоточенным расчетом. В голове складывался план.
Мать советовала не лезть в драку. Оля требовала немедленного скандала. Юрист говорила о фактах и доказательствах. А теперь появился Кирилл со своими файлами, своей обидой и своим желанием «сделать им больно».
Она встала, подошла к окну. Город сиял внизу огнями, таким же холодным и безразличным, как бриллиант на пальце той девушки с фотографии.
«Хорошо, — подумала Катя, и в душе не осталось ни капли сомнения. — Вы хотите играть по-взрослому, по-бизнесовому? По-семейному, с продажей и покупкой? Хорошо. Мы так и сыграем.»
Она больше не была обиженной невестой. Она становилась стороной в конфликте. Слабейшей стороной, возможно. Но у слабейшей стороны появился козырь. И союзник в тылу врага. И это меняло все.
Кабинет адвоката Елены Станиславовны находился в старом, но солидном здании в центре города. Высокие потолки, темный паркет и запах старой бумаги, дерева и строгости. Катя, сидя в приемной на кожаном диване, чувствовала себя школьницей, вызванной к директору. Она сжимала в руках папку с распечатками: скриншоты переписки, которую прислал Кирилл, копия чека на ножи, фотография из Instagram. Каждое движение в соседнем кабинете заставляло ее вздрагивать.
Дверь открылась, и появилась сама Елена Станиславовна. Женщина лет пятидесяти, в идеально сидящем костюме, с короткой седой стрижкой и внимательными, ничего не пропускающими глазами.
— Катерина? Проходите, — ее голос был низким и спокойным.
Катя вошла в кабинет. За массивным дубовым столом царил образцовый порядок. Елена Станиславовна села напротив, сложила руки на столе и взглядом пригласила Катю начать.
— Спасибо, что согласились меня принять, — сдавленно сказала Катя.
— Оля — моя давняя знакомая. И ваша ситуация, как она ее обрисовала, показалась мне… выходящей за рамки бытовой ссоры. Расскажите все по порядку. Без эмоций, только факты, даты, суммы.
Катя начала говорить. Сначала неуверенно, запинаясь. Потом, видя, как адвокат делает короткие пометки в блокноте, все более четко. Она рассказала про разрыв, про требование вернуть подарки, про визит Галины Петровны. Показала чек на ножи с датой покупки и именем свекрови. Рассказала про исчезнувший общий счет и перевод денег на фирму «Деловой стандарт». И наконец, положила на стол распечатку той самой фотографии с Ириной.
Елена Станиславовна долго молча рассматривала снимок, потом медленно подняла глаза на Катю.
— Вы предполагаете, что разрыв отношений был обусловлен не личными, а имущественными интересами семьи жениха? Что вас, грубо говоря, «поменяли» на более выгодную партию, предварительно попытавшись вернуть вложенные в вас «инвестиции»?
— Да, — тихо, но твердо сказала Катя. — И у меня есть доказательства. Вернее, не у меня… Мне их передали.
Она открыла папку и выложила на стол распечатанные скриншоты переписки, присланные Кириллом. Это были фотографии экрана компьютера: обрывки диалогов в мессенджере между Галиной Петровной и ее братом Виктором. Фразы были отрывистыми, как телеграммы:
«Витя, она не соглашается просто так отдавать. Надо давить через Артема, он уже сломался.»
«Сумма от Семенова будет только после официальной помолвки с его дочкой. До этого — ни копейки. Нам нужен задаток свои, хоть 10%»
«Продам что смогу. Уже сдала часы и кольцо Катино. Шубу оценщик смотрит завтра.»
«Главное — чисто. Чтобы без скандала. Она девушка тихая, не должна сопротивляться.»
Елена Станиславовна читала, и ее лицо оставалось невозмутимым, но в уголках губ появилась едва заметная жесткая складка. Она отложила листы.
— Это, конечно, интересно. Но скажите честно: как вы получили доступ к этой переписке? Взломали телефон?
— Нет! — Катя вспыхнула. — Мне их передал… младший брат Артема. Из личных побуждений.
Адвокат медленно кивнула, делая новую пометку.
— Соучастник из стана противника. Бывает. Рискованно, но может быть полезно. Однако в суде такие доказательства, добытые… скажем так, неофициальным путем, могут быть оспорены. Нам нужны железные факты. Чек — факт. Ваш общий счет, с которого пропали деньги — факт, его можно запросить из банка. Эта фотография — косвенное доказательство, но тоже факт. А вот эти переписки… это компромат, но не доказательство.
Она откинулась в кресле, глядя на Катя поверх очков.
— Теперь давайте о главном. О подарках. Вы действительно хотите их вернуть?
Катя растерялась.
— Я… я не знаю. Они уже часть продали. И я не хочу, чтобы они думали, что могут так просто прийти и все забрать. Это унизительно.
— Правильно, — резко сказала Елена Станиславовна. — И юридически они не имеют на них права. Подарок, сделанный до брака, становится собственностью одаряемого в момент передачи. Точка. Их «семейная традиция» не имеет силы перед Гражданским кодексом. Их требование — самоуправство. Но.
Она сделала паузу, давая Кате понять важность следующей фразы.
— Но мы можем пойти дальше. Если у нас есть доказательства того, что эти подарки, особенно купленные незадолго до разрыва, были частью некой схемы — например, для создания видимости вашей «задолженности» перед семьей или для их последующей продажи с целью получения средств, в которых они остро нуждались, — то это попадает под совсем другие статьи. Статья 159 Уголовного кодекса. Мошенничество. То есть хищение чужого имущества путем обмана или злоупотребления доверием.
Слово «мошенничество» в устах адвоката прозвучало не как эмоция, а как технический термин. От этого стало еще страшнее.
— Обманули они вас в отношении мотивов дарения, — продолжила она. — Злоупотребили вашим доверием как будущей невесты. Имели умысел забрать подаренное обратно под надуманным предлогом сразу после того, как семейные планы изменились в связи с появлением более выгодной партии. Это уже не гражданский, а уголовный спор. Куда более серьезный.
Катя чувствовала, как у нее перехватывает дыхание. Она пришла с жалобой на несправедливость, а ей предлагали начать уголовное дело.
— Я… я не хочу сажать кого-то в тюрьму, — прошептала она. — Я просто хочу, чтобы они оставили меня в покое. И чтобы они поняли, что так нельзя поступать.
Елена Станиславовна смягчила выражение лица, но в глазах осталась стальная холодность.
— Катерина, я вас понимаю. Но поймите и вы их. Они не люди, которые «понимают». Они — расчетливые прагматики. Они понимают только силу, давление и риск. Сейчас они думают, что вы — тихая и беззащитная девушка, которую можно обобрать и выбросить без последствий. Если вы просто откажетесь отдавать оставшиеся вещи, они, скорее всего, подадут на вас в суд. Гражданский. Будет тяжба, нервотрепка, но у них мало шансов. Это путь наименьшего сопротивления для вас, но он их не остановит. Они просто переключатся на новую жертву — ту самую Ирину.
Она облокотилась на стол, приблизившись к Кате.
— Если же вы покажете, что владеете информацией об их финансовых махинациях, о сговоре, о продаже ваших вещей, и намекнете, что готовы обратиться в правоохранительные органы с заявлением о мошенничестве… вот тогда они зашевелятся. Для них главное — репутация, связи, возможность брать кредиты и заключать сделки. Уголовная статья, даже просто проверка — это крах всех их планов. Сделка с отцом Ирины лопнет мгновенно.
— Вы предлагаете шантажировать их? — ужаснулась Катя.
— Я предлагаю использовать имеющиеся у вас рычаги влияния для достижения справедливого результата, — поправила ее адвокат бесстрастно. — Ваша цель — не посадить их, а заставить отступить, оставить вас в покое и, возможно, даже компенсировать причиненный моральный вред. И вернуть то, что они успели продать. Деньгами. Угроза уголовного преследования — это сильный аргумент за столом переговоров.
Катя молчала, пытаясь осмыслить услышанное. В ее голове боролись два чувства: отвращение к этой грязной, взрослой игре и жгучее желание увидеть, как надменная уверенность Галины Петровны даст трещину.
— Что мне делать? — наконец спросила она.
— Сначала — ничего. Мы готовим официальный ответ на их требование о возврате подарков. Отказ, со ссылками на статьи ГК. Вежливо, сухо, юридически грамотно. Отправляем заказным письмом. Ждем их реакции. Скорее всего, последует звонок или визит с угрозами или, наоборот, с попытками договориться. Вот тогда — вы показываете козыри. Спокойно, без истерик. Сообщаете, что в курсе их финансовых трудностей, смены невесты и продажи вашего имущества. И что если они не оставят свои притязания и не компенсируют проданное, вы обратитесь с соответствующим заявлением в полицию, приложив все имеющиеся доказательства. Включая, — она кивнула на распечатки от Кирилла, — эти любопытные переписки.
— А если они не испугаются? Если решат, что я блефую?
— Тогда мы идем до конца, — пожала плечами Елена Станиславовна. — Пишем заявление. Но, поверьте, они не дойдут до этого. У них слишком многое поставлено на карту. Рисковать ради нескольких колец и шубы они не станут.
Она встала, давая понять, что консультация подходит к концу.
— Подумайте, Катерина. Это ваш выбор. Играть по их правилам — молча отдать и забыть. Или играть по правилам закона, который, как ни странно, в этой ситуации на вашей стороне. Драться или нет — решать вам.
Катя тоже встала. Руки у нее больше не дрожали. Внутри все улеглось в холодную, твердую решимость.
— Я буду драться, — четко сказала она. — Не за вещи. За то, чтобы они знали — со мной так нельзя. Помогите мне составить этот ответ.
Елена Станиславовна впервые за встречу позволила себе легкую, почти невидимую улыбку.
— Хорошо. Тогда начнем. Садитесь. Первое, что мы напишем: «Уважаемая Галина Петровна, в ответ на ваши устные требования сообщаю следующее…»
Катя села, и ей вдруг показалось, что тяжелый дубовый стол — это не просто мебель. Это баррикада. И она только что перешла на ее сторону.
День, который должен был стать днем ее свадьбы, наступил солнечным и ясным. Таким же, каким он был в ее мечтах. Катя проснулась на рассвете и лежала, глядя, как солнечные лучи рисуют полосы на потолке. Не было паники, не было слез. Была только пустота, заполненная холодной решимостью.
Она встала, приняла душ, долго выбирала одежду. Надела не то платье, в котором должна была идти под венец, а строгий костюм темно-синего цвета, который она купила когда-то для важных переговоров по работе. Надела туфли на низком каблуке. Аккуратно собрала волосы. Посмотрела в зеркало. Перед ней была не невеста, а деловая женщина. Возможно, впервые в жизни она видела в отражении именно себя, а не чью-то версию о ней.
На журнальном столике лежал конверт с копией ответа Галине Петровне, отправленного заказным письмом три дня назад. Ответа, в котором вежливо, со ссылками на статьи Гражданского кодекса, сообщалось об отказе возвращать подарки, являющиеся ее собственностью. И еще один конверт, поменьше, — для особого случая.
В десять утра раздался звонок. Мама.
— Катюша, ты как? — в ее голосе звучала тревога. — Ты дома? Может, приехать?
— Я в порядке, мам. И да, дома. Мне нужно кое-куда съездить. По делу.
— Сегодня-то? В этот день? Может, не надо? Отдохни.
— Нет, — мягко, но непреклонно сказала Катя. — Мне надо. Это важно. Я все тебе потом расскажу.
Алла Сергеевна вздохнула, но не стала отговаривать.
— Ладно. Береги себя. Помни, что бы ни случилось, мы с тобой.
— Помню, мама. Спасибо.
Она положила трубку. Потом отправила короткое сообщение Оле: «Все по плану. Не волнуйся». И еще одно — Елене Станиславовне, которая была в курсе ее намерений: «Выезжаю. Держу в курсе».
В одиннадцать она вышла из дома. На улице было по-летнему жарко. Она села в такси и назвала адрес. Не ЗАГС. Не ресторан, где должен был быть банкет. А тот самый ресторан, что был на фотографии в Instagram Лены. Фотографии, где они «обсуждали семейные перспективы».
Дорога заняла сорок минут. Катя смотрела в окно на проплывающий город, на счастливые лица прохожих, и думала о том, как странно устроена жизнь. Сегодня, в этот самый час, она должна была уже быть в салоне красоты, болтая с подружками и волнуясь, как ляжет фата. Вместо этого она ехала на битву. И была спокойна.
Ресторан был стильным, дорогим, с огромными панорамными окнами. В дневное время он был почти пуст. Катя вошла в прохладный полумрак холла. Администратор вежливо улыбнулась.
— Добрый день. Столик на одного?
— Нет, спасибо. Я к компании Ивановых. У них, насколько я знаю, сегодня бронь в приватной зоне.
Администратор скользнула взглядом по планшету.
— Да, действительно. «Иванов, 12:00». Проходите, пожалуйста, на второй этаж. Зал «Бианка».
Катя поднялась по широкой лестнице. Сердце начало биться чаще, но не от страха, а от выброса адреналина. Она замедлила шаг, глубоко вдохнула и расправила плечи. Дверь в зал была приоткрыта. Из-за нее доносились приглушенные голоса.
Она отодвинула тяжелую дверь и вошла.
В небольшом, изысканно оформленном зале за круглым столом сидели те же люди, что и на фотографии. Галина Петровна в элегантном кремовом костюме. Дядя Виктор, развалившись в кресле. Артем, мрачно уставившийся в бокал с водой. И она — Ирина. В светлом платье, с идеальной укладкой и тем самым кольцом на пальце. Они обсуждали что-то тихо, но атмосфера была не праздничной, а деловой, напряженной.
Первым ее заметил Артем. Он поднял глаза, увидел Катю в дверях и буквально остолбенел. Бокал выскользнул у него из пальцев и со звоном разбился о паркет. Все обернулись.
На лице Галины Петровны мгновенно отразилась целая гамма чувств: шок, ярость, панический расчет и попытка взять себя в руки. Она медленно встала.
— Катя? Что ты здесь делаешь? Как ты узнала?..
— Я получила ваше письмо, Галина Петровна, — голос Кати прозвучал ровно, чуть громче обычного, чтобы ее все слышали. — Заказное. С ответом на ваши требования. Решила, что личная встреча в такой… знаменательный день будет уместнее переписки.
— Какая встреча? Какое письмо? — прошипела Галина Петровна, бросая быстрый взгляд на Ирину и ее отца, который смотрел на происходящее с нахмуренными бровями.
— О том, что я не буду возвращать подарки. Поскольку они являются моей законной собственностью. И о том, что требование их вернуть, будучи частью спланированной схемы давления и последующей продажи моего имущества для покрытия ваших финансовых трудностей, попадает под действие статьи 159 Уголовного кодекса. Мошенничество.
В зале повисла гробовая тишина. Лицо дяди Виктора побагровело. Ирина смотрела то на Катю, то на Артема с округлившимися от непонимания глазами.
— Что за чушь ты несешь?! — вскрикнула Галина Петровна, теряя самообладание. — Выйди немедленно! У нас семейное мероприятие!
— Я знаю, — кивнула Катя, делая шаг вперед. Она вынула из сумки конверт и положила его на край стола. — Смотрю, невеста уже новая. Поздравляю, Артем. Быстро ты нашел замену. Удобно, когда мама помогает, да? Особенно когда у мамы и дяди горят кредиты, а папа новой невесты может потушить пожар. Бизнес-слияние, кажется, это называется?
Артем сидел, уткнувшись лицом в ладони. Он не смотрел ни на кого.
— Катя, пожалуйста, уйди… — пробормотал он.
— Нет, Артем. Я не уйду. Вы пришли в мой дом и устроили там разборки. Теперь моя очередь. — Она перевела взгляд на Галину Петровну. — Вы продали мои вещи. Кольцо, телефон, шубу. Вы покупали ножи на свое имя прямо перед разрывом, чтобы включить их в список «подарков для возврата». Вы через своего сына вывели деньги с нашего общего свадебного счета на фирму «Деловой стандарт». У меня есть чеки, скриншоты, выписки. И переписка, где вы с братом все это обсуждаете. Как «надо давить», как «надо сделать чисто».
Галина Петровна побледнела. Ее уверенность дала трещину.
— Это… Это клевета! У тебя нет никаких доказательств!
— Есть, — просто сказала Катя. — И они уже у моего адвоката. И в полиции пока нет только потому, что я дала вам шанс. Этот шанс — вот в этом конверте.
Все взгляды устремились на простой белый конверт.
— Это проект соглашения, — продолжила Катя. — О том, что вы отзываете все требования о возврате имущества. О том, что в течение десяти дней выплачиваете мне денежную компенсацию за проданные мои вещи по их реальной рыночной стоимости. Оценщика я могу предложить своего. И о том, что берете на себя все расходы по отмене свадьбы, которые я понесла. Взамен я не обращаюсь в правоохранительные органы и уничтожаю все компрометирующие материалы. Все честно. Как в бизнесе, который вы так любите.
Дядя Виктор грузно поднялся.
— Девушка, вы понимаете, с кем разговариваете? Вы нам угрожаете?
— Нет, — холодно ответила Катя. — Я информирую вас о юридических последствиях ваших действий. Угрожать — это когда требуют вернуть подарки, угрожая скандалом. Я предлагаю цивилизованное урегулирование. Вам, как бизнесмену, это должно быть понятно.
Он замер, оценивая ее взглядом. Он видел не истеричку, а спокойную, опасную женщину, которая знает, что говорит.
— И если мы не подпишем? — спросил он глухо.
— Тогда сегодня же мой адвокат подаст заявление в полицию. С приложением всех материалов. Проверка вашей фирмы «Деловой стандарт», ваших счетов, ваших сделок — это вопрос времени. Как думаете, ваш новый партнер, — она кивнула на отца Ирины, — захочет иметь дело с людьми, на которых заведено уголовное дело? Хотя бы по подозрению?
Отец Ирины медленно отодвинул стул и встал. Его лицо было непроницаемым.
— Виктор, Галина, — произнес он ледяным тоном. — Мне кажется, у вас есть неотложные семейные дела, которые нужно уладить. Ирина, мы идем.
— Папа, но… — начала та.
— Сейчас же.
Он взял дочь под локоть и твердой походкой направился к выходу. Проходя мимо Кати, он на мгновение остановился, кивнул ей едва заметно и вышел. Союз рухнул, даже не успев оформиться.
Когда дверь закрылась, в зале остались только они трое. Галина Петровна смотрела на Катю взглядом, полным такой ненависти, что, казалось, воздух должен воспламениться.
— Ты… ты все разрушила! — выкрикнула она хрипло.
— Нет, — тихо, но отчетливо сказала Катя. — Это вы разрушили. Сначала мою жизнь. Потом — жизнь своего сына, сделав его подлым и слабым. Теперь — свои планы. Я просто показала вам, во что превратились ваши «семейные традиции». В грязь и мошенничество.
Она подошла к столу, ткнула пальцем в конверт.
— У вас три дня на размышление. Потом — полиция. Мой адвокат ждет звонка.
Она повернулась и пошла к выходу. Ее шаги отчетливо стучали по паркету.
— Катя! — вдруг крикнул Артем. Он поднял на нее глаза, и в них была мука, стыд и отчаяние. — Прости… Я…
Она остановилась у самой двери, не оборачиваясь.
— Молчи, Артем. Все, что ты мог мне сказать, ты уже сказал. Фразой «мама велела». Больше мне от тебя ничего не нужно. Желаю тебе счастья с новой партией. Если, конечно, она после этого найдется.
Она вышла в коридор, спустилась по лестнице и вышла на слепящее солнце. За спиной оставалась гробовая тишина разгромленного мирка, построенного на жадности и лжи.
Такси ждало ее там же, где и высадило. Она села на сиденье, закрыла глаза и выдохнула. Не было чувства триумфа. Была страшная, всепоглощающая усталость. И тихое, крошечное чувство собственного достоинства, которое, как росток, пробилось сквозь толщу грязи и унижений.
— Куда едем? — спросил таксист.
Катя открыла глаза, посмотрела на город, живой и безразличный.
— Домой, — сказала она. — Просто домой.