На отшибе уральской деревни Громовая Падь, где ветер гудел в расщелинах скал, будто в гигантских флейтах, жил пасечник Елисей. Его изба, почерневшая от времени, прилепилась к склону горы, а ниже, на солнечном припеке, стояли двадцать ульев. Не покрашенные яркой краской, они были темными, почти черными, сколоченными из вековой древесины. Их крышки украшали странные, стершиеся от времени знаки, напоминавшие сплетение крыльев и человеческих глаз.
Эти ульи достались Елисею от деда, а тому — от прадеда, уходили корнями в столь давние времена, что и не вспомнить. И мед из них был особенный. Он густел не сахарными кристаллами, а становился тягучим, как живица, цвета темного янтаря с кровавым отливом. Этот мед затягивал гнойные раны за ночь, ставил на ноги безнадежных чахоточных, излечивал даже тяжелые болезни. Слава о «громовом меде» шла по всему Уралу. Люди ехали за ним телегами, оставляя в уплату деньги, продукты, драгоценности. Но истинную цену знал один Елисей.
Ежегодно, в полнолуние первой летней луны, он должен был совершать «Медовый откуп». Ритуал передавался из уст в уста, от отца к сыну, шепотом, с опаской оглядываясь на ульи. Нужно было выбрать счастливую семью. Не просто удачливую, а именно счастливую — где царили любовь и согласие, где смех детей звучал искренне, а взгляды супругов были теплыми. Елисей, как ловец душ, высматривал таких людей на ярмарках, подмечал в соседних деревнях. Затем приходил к ним с красивым, обычным медом как дар и просил разрешения провести ночь в их доме — якобы для благословения своего промысла. А ночью, когда семья спала, он доставал медный таз, наполненный темным дедовским медом, и серебряную лопатку с резной ручкой в виде пчелы.
Тихо, двигаясь как тень, он обходил спящих, зачерпывал лопаткой мед и трижды проводил ею над головой каждого члена семьи, не касаясь кожи. Мед в тазе при этом начинал слабо светиться, будто в нем были заключены искры. Елисей шептал слова, которым его научили: «Беру не душу, беру не плоть, беру каплю света, что в счастье идет. Отдаю во исцеление, отдаю во продление». После ритуала в тазу оставался осадок — несколько капель сияющего, неземного вещества. Это и была «плата» — сгусток счастья, семейной гармонии. Его Елисей выливал в особую каменную чашу перед ульями. К утру капли исчезали, а пчелы весь следующий год давали целебный мед.
Елисей ненавидел этот ритуал. Он видел, как после его ухода в «счастливых» семьях постепенно наступал разлад: супруги начинали ссориться из-за пустяков, дети болеть, удача отворачивалась. Счастье, как выяснилось, было конечным ресурсом. Он лечил одних, калеча других. Его собственная семья распалась много лет назад — жена, узнав о сути «откупа», в ужасе сбежала, назвав его колдуном.
И вот, в сорок пять лет, Елисей решил положить конец этому круговороту. Он устал быть проводником этой древней, бездушной сделки. Последний «откуп» был совершен три года назад. С тех пор он не приносил пчелам платы. Мед первого года еще обладал слабой силой, на второй — стал обычным, хоть и вкусным. А на третий…
На третье лето пчелы изменились.
Сначала они стали тише. Исчезло их ровное, деловитое жужжание. Они вылетали из ульев беззвучными черными тенями, стремительными и целенаправленными. Воздух вокруг пасеки потерял запах полевых цветов и теплого воска. Теперь от него веяло холодком и сладковатой, приторной гнилью, едва уловимой, но стойкой. Цветы в округе, которые они опыляли, давали урожай, но плоды были безвкусными, а ягоды — водянистыми.
А потом Елисей начал находить «дары». На крышке улья лежала идеально отполированная, словно кость, пуговица от детской распашонки. На следующее утро — локон светлых волн, перевязанных шелковой лентой. Потом — крошечный серебряный нательный крестик. Вещи были чужими, но Елисей с ужасом понимал, откуда они. Пуговица была с костюма мальчика из деревни, которого он лечил от пневмонии два года назад. Локон принадлежал дочери местного кузнеца, некогда самой веселой девочки в округе, которая после одного визита Елисея замкнулась и стала болезненной. Крестик был из семьи зажиточного крестьянина, чье благополучие рухнуло в одночасье после того, как Елисей взял с них «откуп».
Пчелы больше не ждали. Они начали собирать плату сами. Но не сгустки абстрактного счастья, а его материальные следы — вещи, связанные с радостными моментами, с любовью, с верой. Они выкрадывали память о счастье в самой его сути.
Кульминация наступила в августе. Воздух стал густым и вязким. Пчелы почти не летали. Они облепили ульи сплошной дрожащей черной массой. А из щелей между досками сочился мед. Но не золотистый, а темный, как деготь, и тягучий, как смола. Он капал на землю с тихим, похожим на всхлип звуком. Этот мед пахнул слезами и забытыми колыбельными.
Елисей, доведенный до отчаяния и чувствуя леденящую вину, решился на отчаянный шаг. Он возьмет огонь. Очистит грех пламенем. Ночью, с тяжелым сердцем, он подошел к ульям с горящим факелом. Ветер стих, и тишина стала абсолютной, давящей.
— Я больше не слуга ваш! — прокричал он, и голос его сорвался на шепот. — Кончено!
Он занес факел над ближайшим ульем. И в этот миг раздался звук. Не жужжание миллионов крыльев, а ровный, низкий, вибрирующий гул, исходящий из-под земли, из самих ульев, из воздуха. Это был звук чужой, разумной ярости.
Крышки ульев откинулись сами собой, без единой пчелы. Из черных прямоугольников отверстий хлынул не рой, а нечто иное. Темная, блестящая субстанция, похожая на жидкий обсидиан, но состоящая из мириад крошечных, сцепленных друг с другом существ. Она вытекала, принимала форму, колыхалась. И в этой форме Елисей увидел лица. Миг счастья молодой матери, улыбку влюбленного парня, беззаботный смех детей за игрой — все те капли света, что он собирал годами. Они слились в единый, уродливый поток похищенных радостей.
Тень накрыла его. Он почувствовал не боль, а пустоту, всепоглощающую. Воспоминания о его собственном счастье — первая улыбка сына, тепло руки жены в молодости, ощущение покоя в детстве в доме деда — стали вытягиваться из него, как шелковые нити. Он видел их, эти светящиеся капли, утекающие в черную массу.
Наутро Елисея нашли соседи. Он сидел перед ульями, живой и невредимый. Но в его глазах не было ничего. Ни страха, ни печали, ни радости, ни даже осознания себя. Его разум был чистым листом, выскобленным до блеска. А вокруг него, на утренней росе, лежали десятки маленьких предметов: его собственное обручальное кольцо, деревянная игрушечная лошадка его сына, засохший полевой цветок, который он когда-то подарил матери. Вещественные доказательства его собственного, когда-то украденного у него же счастья.
Ульи стояли тихо. В тот год они не дали ни капли меда. Но на следующее лето странные исцеления в округе возобновились. К дому нового хозяина пасеки, молодого и жадного до денег племянника Елисея, потянулись телеги со страждущими. А в избе, у печки, сидел Елисей-пустошка, изредка проводя пальцами по вырезанной на лавке фигурке пчелы. И иногда, в полнолуние, по его щеке катилась слеза — соленая, горькая, единственное, что у него осталось. Память о том, что когда-то он мог плакать.
Мораль:
Нельзя строить благополучие одних на несчастье других, ибо рано или поздно система потребует платы с самого сборщика. И тогда она возьмет не имущество, не здоровье, а саму суть того, что делает человека человеком — его способность чувствовать, любить и помнить о свете. Грех, совершенный с благими намерениями, не перестает быть грехом. Он лишь копит терпение, ожидая своего самого внимательного ученика.