Щукин был в ярости. Я видел это. Я сидел в своей темной лаборатории, как в зрительном зале. Моей сценой были экраны мониторов. Я взломал не только общую сеть комплекса. Я получил доступ к личным облачным хранилищам и внутренним камерам тех, кто по глупости использовал стандартные пароли. Я видел, как люди ссорятся, как они боятся оставаться одни в своих роскошных квартирах, как дети плачут по ночам.
Я не чувствовал жалости. Они были молчаливыми соучастниками. Они спокойно смотрели, как Щукин уничтожает парк, как он скупает город, как исчезают неугодные. Они купили себе комфорт в обмен на совесть. Теперь я выставил им счет.
Самым ценным моим трофеем стал доступ к камере в кабинете самого Щукина. Он установил ее сам, чтобы следить за подчиненными. Какая ирония. Теперь я следил за ним. Я видел, как он мечется по кабинету, как орет в телефон, как швыряет дорогие предметы. Он не понимал, что происходит. Его мир, построенный на грубой силе и деньгах, столкнулся с иррациональным, с тем, что нельзя купить, запугать или убить. Он был как медведь, пытающийся поймать комара — могучий, но беспомощный.
И в своей беспомощности он начал делать то, что делают все тираны — искать виноватых среди своих. Именно этого я и ждал. Пришло время для второй фазы: раскол в легионе.
Моими целями были два столпа его империи. Прохоров Игнат Семенович, начальник службы безопасности, бывший подполковник СОБРа, человек-кремень. И Лазарев Борис Маркович, финансовый директор, тихий гений серых схем, человек-калькулятор. Они ненавидели друг друга. Прохоров презирал Лазарева за его интеллигентность и хитрость. Лазарев боялся и презирал Прохорова за его тупую силу. Они были как бульдог и удав, которых Щукин держал на одном поводке. Я собирался этот поводок перерезать.
Для начала мне нужны были их голоса. Не просто записи, а чистые образцы для моей нейросети, способной генерировать дипфейки. Просиживать часы, вычленяя их реплики из записей с камер в кабинете Щукина, было долго и неэффективно. Я пошел другим путем. Я создал легенду.
В офис Щукина позвонила девушка с приятным голосом. Представилась сотрудницей социологического агентства «Вектор М» и сообщила, что их компания проводит элитный закрытый опрос среди топ-менеджеров крупнейших строительных фирм региона. За участие предлагался солидный бонус — подарочный сертификат в дорогой ресторан.
Гордыня и жадность — два крючка, на которые клюют почти все. Лазарев согласился сразу. Прохоров сначала артачился, говорил, что ему некогда, но когда социолог упомянула, что их главный конкурент уже принял участие, его самолюбие не выдержало. Разговор длился пятнадцать минут. Они отвечали на бессмысленные вопросы о трендах на рынке недвижимости и инвестиционной привлекательности. А моя программа в это время жадно впитывала каждое слово, каждый звук, каждую интонацию. Она каталогизировала их речевые обороты, тембр, паузы.
Через час у меня были идеальные цифровые слепки их голосов. Теперь финансы. Я давно знал, что Лазарев не чист на руку. Даже у самого верного счетовода всегда есть свой маленький карман. Через взломанную почту одного из младших бухгалтеров я получил доступ ко внутренней финансовой отчетности. Несколько бессонных ночей, и я распутал клубок его схем. Он выводил небольшие, но регулярные суммы через фирмы-однодневки на свои офшорные счета. Классика.
Я не собирался его разоблачать. Я собирался его подставить. Я создал новую цепочку транзакций, идеально вписанную в общую картину. В ней деньги уходили не в офшор, а на счет подставного благотворительного фонда «Щит и меч», зарегистрированного в одном из южных регионов. Я потратил день, чтобы изучить биографию Прохорова. Он был родом именно оттуда. И служил в части, которая курировала похожие фонды помощи ветеранам. Связь была тонкой, косвенной, но для параноика, ищущего предательства, более чем достаточной.
У меня были поддельные финансовые документы и идеальные голосовые модели. Пришло время смешать эти ингредиенты в смертельный коктейль. Моя нейросеть работала всю ночь. Я был сценаристом и режиссером. Я написал диалог. Короткий, всего на полторы минуты. В нем Лазарев звонил Прохорову и обсуждал детали перевода последнего транша. Они говорили о том, что старик совсем слетел с катушек из-за этой чертовщины в домах и что пора брать дело в свои руки.
Я добавил в запись фоновые шумы, неотличимые от звуков в их кабинетах. Результат был безупречен. Даже я, зная, что это подделка, не мог найти изъяна.
Теперь доставка. Отправить компромат Щукину было бы слишком просто. Он должен был найти его сам, причем так, чтобы подозрение пало на одного из его псов. Я решил начать с Прохорова. Он был более предсказуем. Человек действия. Получив информацию, он не будет сидеть и думать — он пойдет и проверит. А потом ударит.
Я создал одноразовый зашифрованный почтовый ящик. С него я отправил Прохорову короткое сообщение без подписи:
«Тебя пасут. Твой напарничек сливает старику инфу о твоих левых доходах. Хочет занять твое место. Если не веришь, проверь логи транзакций фонда «Щит и меч» за последнюю неделю. И послушай, что он болтает за твоей спиной».
К письму я прикрепил аудиофайл, но не сам дипфейк, а лишь его фрагмент — три секунды. Фраза «Перевод последнего транша», сказанная голосом Лазарева. Искаженная, с помехами, как будто записанная на плохой диктофон. Этого было достаточно, чтобы зацепить.
Нажал «Отправить» и откинулся в кресле. Мышеловка была готова.
Прошло шесть часов. Я наблюдал за Прохоровым через камеру его рабочего компьютера, которую активировал через уязвимость в операционной системе. Он несколько раз перечитал сообщение. Его каменное лицо превратилось в маску ярости. Он вызвал своего доверенного айтишника, бывшего хакера, которого когда-то сам отмазал от тюрьмы. Я видел, как они склонились над монитором, как айтишник что-то быстро печатает на клавиатуре. Они полезли во внутреннюю сеть. Они шли точно по тому пути, который я для них проложил.
Вот они нашли транзакции. Вот они увидели название фонда. Лицо Прохорова почернело. Он выгнал айтишника и остался один. Он сидел неподвижно минут десять. Думал. Потом достал из сейфа пистолет, проверил обойму и сунул его в кобуру под пиджак. Он поднялся и пошел к выходу из кабинета. Его путь лежал в одно место — в кабинет Щукина.
Я переключился на камеру в приемной босса. Через минуту дверь распахнулась. Вошел Прохоров. Следом за ним, вызванный секретарем, появился Лазарев. Щукин сидел за столом, багровый от злости. Он как раз закончил телефонный разговор, в котором крыл матом очередного риэлтора.
— Что еще? — рявкнул он.
Прохоров молча подошел к столу, достал свой планшет и положил его перед Щукиным.
— Глеб Сергеевич, у нас крыса, — сказал он ледяным голосом, не сводя глаз с побледневшего Лазарева.
Финансовый директор не понимал, что происходит, но животный инстинкт подсказывал ему, что дело плохо. Очень плохо.
Я увеличил громкость на своих колонках. Представление начиналось. И я сидел в первом ряду.
Воздух в кабинете Щукина, казалось, загустел и потрескивал от напряжения. Лазарев стоял посреди комнаты, неловко теребя манжет дорогой рубашки. Его лицо, обычно выражавшее лишь скуку и самодовольство, превратилось в маску недоумения и подступающего страха. Он смотрел то на Щукина, впившегося взглядом в экран планшета, то на Прохорова, стоявшего рядом, как гранитный истукан, от которого исходили волны холодной угрозы.
Я видел все в мельчайших деталях: дрожащий кадык Лазарева, побелевшие костяшки пальцев Прохорова, дергающийся желвак на щеке Щукина. Он пролистал документы, которые я так заботливо состряпал. Его дыхание стало тяжелым, прерывистым.
— Что это? — прорычал он, поднимая глаза на Лазарева. Голос его был лишен обычной властности, в нем слышались нотки растерянности. Его мир рушился снаружи, а теперь, похоже, и изнутри.
— Я... я не понимаю, Глеб Сергеевич, — пролепетал Лазарев. — Это какая-то ошибка. Провокация.
— Провокация? — в голосе Прохорова зазвучал металл. — А это тоже провокация?
Он нажал на кнопку воспроизведения на планшете. Из динамиков полилась та самая запись, которую я создал. Голос Лазарева, обсуждающий с голосом Прохорова падение старика и захват власти. Я сделал одну гениальную, как мне казалось, вещь: в своей части диалога Прохоров был немногословен, в основном мычал и поддакивал. Это делало запись еще более убедительной, выставляя Лазарева главным заговорщиком, а Прохорова — лишь ведомым участником, который теперь якобы все осознал и пришел с повинной.
Лазарев окаменел. Он слышал свой собственный голос, произносящий слова, которых он никогда не говорил. Он открывал и закрывал рот, как выброшенная на берег рыба.
— Это... это не я. Это монтаж, — наконец выдавил он.
— Монтаж? — усмехнулся Прохоров. — Мои ребята проверили. Файл чистый. Никаких следов склейки.
Конечно, чистый. Я использовал технологию, о которой его ребята даже не слышали. Для них это была магия. Черная магия.
Щукин поднялся из-за стола. Он медленно обошел его и подошел к Лазареву вплотную. Он был ниже ростом, но сейчас он казался огромным. Он смотрел в глаза своему финансисту долго, изучающе. Я видел, как в его взгляде борются сомнения и ярость. Он столько лет доверял Лазареву свои самые грязные секреты. Но доказательства были слишком убедительны: шепот в его домах, паника жильцов, падающая прибыль — все это накладывалось на картину заговора. Враги были повсюду.
— Я тебе верил, Боря, — тихо, почти ласково сказал Щукин. — Я тебя из грязи вытащил, а ты...
Он не договорил. Его кулак врезался Лазареву в лицо. Хрустнула челюсть. Финансист рухнул на дорогой персидский ковер. Из разбитой губы потекла кровь.
— Убрать его, — бросил Щукин Прохорову, даже не взглянув на поверженного соратника. — И вытрясти из него все. Куда ушли деньги? Кто еще с ним в доле? Я хочу знать все.
Два охранника, дежурившие в приемной, вошли в кабинет. Они без лишних слов подхватили обмякшего Лазарева под руки и поволокли к выходу. Он не сопротивлялся, лишь что-то мычал сквозь кровь про подставу. Дверь захлопнулась.
Прохоров остался стоять. На его лице промелькнуло торжество. Он победил. Он убрал конкурента. Но Щукин резко повернулся к нему.
— И ты, — прошептал он, — ты тоже хорош. Почему твои люди проморгали это? Почему я узнаю о заговоре из анонимки, а не от тебя? Где твои хваленные уши и глаза?
Прохоров напрягся. Он не ожидал такого поворота.
— Я... мы работали, Глеб Сергеевич.
— Плохо работали! — заорал Щукин. — Чтобы через час у меня на столе был полный отчет по всем сотрудникам. Каждый звонок, каждый рубль. Я сожгу здесь все дотла, но найду каждую крысу. Пошел вон!
Прохоров молча кивнул и вышел. Он не был победителем. Он был следующим в очереди на подозрение.
Я откинулся в кресле. Идеально. Я не просто столкнул их лбами. Я сломал главный механизм их организации — доверие. Теперь каждый будет подозревать каждого. Щукин превратится в параноика, который видит предательство в каждом взгляде. А его подчиненные, видя, что случилось с Лазаревым, начнут искать пути к спасению, сливая информацию и подставляя друг друга. Система начала процесс самопожирания.
Но этого было мало. Расправа над Лазаревым — это внутреннее дело. Мне нужно было, чтобы грязь выплеснулась наружу. Чтобы об этом узнал город.
У Алены осталась подруга, Вероника, журналистка в единственной городской газете, которая еще пыталась сохранить независимость. Они вместе начинали это расследование. Вероника была раздавлена смертью Алены и запугана. Она прекратила копать под Щукина. Пора было вернуть ей боевой дух.
Я собрал пакет документов. Не поддельных, а настоящих — тех, что Алена успела собрать: копии договоров, схемы вывода земли из парковой зоны, свидетельства запуганных чиновников. Я добавил к этому несколько файлов со своего сервера: записи разговоров, которые я перехватил, финансовые проводки, доказывающие подкуп должностных лиц. И как вишенку на торте я приложил короткую анонимную записку: «Алену убили. Они заметают следы. Следующей можешь стать ты. Или можешь опубликовать это и спасти свою жизнь и ее дело».
Я знал, что это сработает. Страх может парализовать, а может стать топливом. Я давал ей выбор.
Вечером того же дня я, одетый в неприметную куртку с капюшоном, опустил толстый конверт в почтовый ящик в подъезде Вероники. Я не стал ждать. Я просто растворился в сумерках.
Следующие два дня в империи Щукина царил террор. Прохоров, чтобы доказать свою лояльность, устроил тотальную чистку. Людей увольняли пачками, по малейшему подозрению. В офисе шли обыски. Атмосфера была такой, что сотрудники боялись здороваться друг с другом в коридоре. Щукин заперся в своем кабинете и не выходил, общаясь со всеми по селектору. Он пил. Я видел это по пустым бутылкам, которые убирала уборщица.
А на третий день бомба взорвалась. Газета вышла с разворотной статьей под заголовком «Янтарный спрут. Как строительная империя Щукина убивает наш город». Статья была убийственной: имена, даты, суммы и намек на то, что несчастный случай с Аленой Полозовой был не таким уж и случайным. Это был выстрел, который услышал весь город.
Телефон в кабинете Щукина разрывался. Звонили из администрации губернатора, из прокуратуры, из Москвы. Его покровители, которые годами закрывали глаза на его художества, были в ярости. Им не нужны были скандалы. Щукин перестал быть ценным активом. Он стал токсичным.
Я смотрел на его лицо через камеру. Оно было серым, как пепел. В нем не было ярости, только животный ужас. Он понял, что это конец. Его загнали в угол. Но загнанный зверь — самый опасный. Я знал, что он пойдет на крайние меры. У него был последний козырь, последний и самый страшный его секрет, который он хранил глубоко под землей. И я знал, где именно — в фундаменте его нового творения, небоскреба «Кристалл», самой высокой башни в городе. Там, в бетоне, покоились те, кто мешал ему раньше. И я собирался заставить его собственноручно вскрыть эту братскую могилу.
Мой план переходил в финальную стадию. Стадию, где психология уступит место грубой реальности. И эта реальность будет пахнуть бетоном и смертью.
Газетная статья стала детонатором. Цепная реакция, которую я запустил, начала распространяться по городу с неумолимой скоростью. Щукин из «хищника», хозяина джунглей, превратился в дичь. Его бывшие друзья и партнеры из городской администрации и силовых структур, которых он годами кормил с руки, теперь шарахались от него, как от прокаженного. Никто не хотел попасть под обломки его рушащейся империи.
Его счета в местных банках были заморожены до выяснения обстоятельств. Подрядчики, еще вчера лебезившие перед ним, начали требовать немедленной оплаты по старым контрактам. Машина, которую он так тщательно строил, начала его же и перемалывать.
Я наблюдал за ним через объектив его собственной веб-камеры. Он похудел, осунулся. Дни напролет он проводил в кабинете, почти не выходя. Пил дорогой коньяк прямо из бутылки и беспрерывно курил. Он почти не говорил, лишь часами смотрел в одну точку — на макет небоскреба «Кристалл», стоявший в углу. Его магнум опус, его гордость и его мавзолей.
Он понимал, что журналистское расследование — это только начало, что теперь за него возьмутся по-настоящему и копать будут глубоко. А когда начнут копать, то найдут то, что никогда не должно было увидеть света дня.
Я знал, что он будет действовать на опережение. Он попытается избавиться от главной улики — от своего самого страшного секрета. И я должен был подтолкнуть его, создать иллюзию, что у него есть на это время, но очень мало.
Пора было переходить от психологии к геодезии. Я провел следующие сорок восемь часов без сна, погрузившись в мир строительных норм, ГОСТов и геологических изысканий. Моя лаборатория превратилась в конструкторское бюро. Я создавал свой самый сложный и самый важный фейк — экспертное заключение о критическом состоянии фундамента башни «Кристалл».
Я скачал десятки подобных документов, изучил их структуру, терминологию. Я нашел в сети геологические карты нашего района, данные о составе грунтов, о сейсмической активности. Я вплетал реальные факты в паутину лжи. В моем отчете говорилось, что при строительстве были допущены грубейшие нарушения, что марка бетона не соответствует заявленной, что арматурный каркас имеет дефекты, и что по данным георадара в монолитной плите фундамента обнаружены обширные пустоты и инородные включения, которые ставят под угрозу целостность всей конструкции.
Фраза «инородные включения» была моим особым приветом Щукину. Я распечатал отчет на дорогой бумаге, сшил его в толстую папку. Я создал логотип и реквизиты несуществующей московской экспертной организации «Геостройнадзор». Я даже заказал через интернет печать с их названием. Получился абсолютно аутентичный документ, способный обмануть любого неспециалиста. Даже специалисту потребовалось бы неделя, чтобы доказать, что это подделка. А недели у Щукина не было.
Отправил две копии: одну анонимной курьерской службой в областное управление Госстройнадзора, вторую в электронном виде с одноразового ящика Веронике. В сопроводительном письме для нее я написал: «Источник из компании Щукина сообщает, что башня может рухнуть. Он боится за свою жизнь, но хочет предотвратить катастрофу. Проверьте».
Я знал, что она проверит, и что она поднимет новую волну шума. Бюрократическая машина заработала медленно, но верно. Через день Щукину пришло официальное уведомление о необходимости приостановить все работы на объекте «Кристалл» до проведения полной независимой экспертизы фундамента. В письме был указан срок — семьдесят два часа. Через трое суток на объект прибудет комиссия с оборудованием.
Я смотрел на лицо Щукина в тот момент, когда он читал это письмо. Это был взгляд человека, которому вынесли смертный приговор. Он понял все: пустоты, инородные включения, комиссия с георадаром. Они найдут. Они все найдут.
Он схватил телефон:
— Прохоров, ко мне. Немедленно.
Начальник службы безопасности влетел в кабинет через две минуты. Он тоже был на взводе. Его людей таскали на допросы. Его бизнес, крышевание мелких коммерсантов, разваливался.
— У нас три ночи, — сказал Щукин тихо, отчеканивая каждое слово, — чтобы вскрыть плиту в секторе Д-7, достать всё, что там лежит, и вывезти. Навсегда.
Прохоров побледнел. Он, в отличие от Щукина, был профессионалом и понимал, что это за операция. Вскрыть двухметровый слой армированного бетона, извлечь содержимое, загрузить, вывезти и замести следы. Это работа для целой бригады на неделю, а у них — три ночи. И никаких рабочих. Только самые верные, самые отмороженные из его бойцов.
— Это невозможно, Глеб Сергеевич, — прохрипел он. — Нас засекут. Там везде камеры.
— Сделай это возможным, — взвизгнул Щукин, срываясь на фальцет. — Отключи камеры. Подкупи ночную охрану стройки. Сделай что угодно. Если их найдут — нам конец. Нам обоим. Ты ведь тоже там был, Игнат. Ты помогал мне их укладывать.
Это был удар ниже пояса. Прохоров помнил. И он понял, что теперь они в одной лодке — в подводной лодке, которая лежит на дне.
— Будет сделано, — глухо ответил он и вышел.
Обратный отсчет пошел. У меня тоже было три ночи, вернее, одна. Я знал, что они начнут действовать в первую же ночь, не дожидаясь крайнего срока. Я должен был подготовить им встречу.
Стройплощадка башни «Кристалл» была моей новой шахматной доской. Днем, под видом одного из уволенных рабочих, пришедшего за расчетом, я проник на территорию. Я бродил по этажам, запоминая расположение материалов, выходы, слабые места в ограждении. Я делал то, чему меня учили: изучал ландшафт, искал уязвимости.
Ночью я вернулся. Черная одежда, рюкзак с инструментами. Я был тенью среди бетонных джунглей. Я не ставил ловушек. Моей целью было не убить их, а запереть, выставить на свет. Я сделал несколько вещей. Я перенастроил часть камер видеонаблюдения, которые Прохоров приказал отключить. Он думал, что они не работают, но они работали, транслируя сигнал на мой защищенный сервер. Я заблокировал несколько запасных выходов, завалив их строительным мусором так, чтобы это выглядело естественно. Я подготовил несколько сюрпризов на верхних этажах, которые должны были отвлечь их внимание в нужный момент.
И самое главное — я нашел себе идеальный наблюдательный пункт: вентиляционная шахта на двадцатом этаже соседнего, уже достроенного, но еще не заселенного корпуса. Оттуда, через узкую щель, вся строительная площадка была как на ладони.
Я просидел там несколько часов, слившись с темнотой. Ветер гудел в пустых оконных проемах, раскачивая стальные тросы. Город внизу жил своей жизнью, сияя миллионами огней. Он не знал, что здесь, на высоте птичьего полета, готовится финал кровавой драмы.
Ближе к полуночи я увидел движение. К стройке подъехал неприметный фургон без номеров. Из него вышли пятеро: Щукин, Прохоров и трое самых верных боевиков. Они были одеты в рабочие комбинезоны, в руках у них были тяжелые инструменты — отбойные молотки, болгарки, ломы. Они двинулись к сектору Д-7. Включился мощный генератор. Его тарахтение нарушило ночную тишину. Вспыхнул свет прожекторов. Отбойный молоток вгрызся в бетон. Поднялась густая пыль. Они начали свою работу. Они вскрывали собственный склеп.
Я достал ноутбук. Камеры работали. Картинка была четкой. Я включил запись. Это будет мой главный трофей — признание, выбитое не на допросе, а собственноручно с помощью кувалды и лома.
Я смотрел на них, копошащихся внизу, и не чувствовал ненависти. Только холодная, как сталь, удовлетворение хирурга, который вскрывает гнойник. Боль неизбежна, но без нее не будет исцеления. Они еще не знали, что эта ночь — их последняя на свободе. И что у их страшного спектакля уже есть зритель.
Ночь была моим союзником. Густая, безлунная, она скрывала меня, но раскрывала их. Свет прожекторов, который они установили, чтобы видеть, что делают, превратил котлован в ярко освещенную сцену, а их самих — в актеров, играющих в пьесе, сценарий которой написал я.
Рев отбойных молотков был оглушительным. Он разносился по округе, но в промзоне на окраине города на это никто не обращал внимания. Бетонная пыль стояла в воздухе плотным облаком, забивая легкие и оседая на всем белым налетом.
Я смотрел на них с высоты двадцатого этажа. Мой ноутбук исправно записывал каждый их шаг. Они работали как звери, одержимые страхом. Щукин, сбросив дорогой пиджак, сам взялся за лом, помогая откалывать куски бетона. Прохоров руководил процессом, его хриплые команды едва пробивались сквозь грохот. Их бойцы, здоровенные амбалы, привыкшие выбивать двери и ломать кости, теперь выполняли работу могильщиков.
Это была адская картина. Пять человек в центре огромной стройплощадки под равнодушным взглядом пустого небоскреба пытались вырвать у бетона свою страшную тайну.
Продолжение следует...