Утро Анны всегда начиналось с геометрии. Она была графическим дизайнером, и её мир состоял из выверенных линий, идеальных цветовых переходов и строгого порядка. В тридцать пять лет она достигла того редкого равновесия, когда хаос рабочих дедлайнов не просачивался в пространство её квартиры. Здесь, в их общем с Иваном доме, каждая вещь знала своё место: кофейные капсулы выстроены по градиенту, книги на стеллаже — по высоте, а в воздухе всегда пахло свежестью и лавандовым кондиционером.
Иван был её полной противоположностью, но именно это Анну и привлекало. Крупный, немного медлительный, он работал в крупной логистической компании, отвечая за движение тысяч тонн грузов по стране. Дома он становился воплощением спокойствия. «Моя тихая гавань», — ласково называла его Анна в первые годы брака.
Но у этой гавани был один подводный риф, о который Анна раз за разом разбивала свое спокойствие. Риф звали Галина Степановна.
Свекровь была женщиной старой закалки, из тех, кто искренне верит: если у матери нет ключа от квартиры сына, значит, сын находится в заложниках у чужой женщины. Ключ у неё был. И пользовалась она им с виртуозностью профессионального взломщика, только с благословения самого Ивана.
— Анечка, деточка, я заходила днём, — Галина Степановна возникла на пороге кухни, когда Анна только сняла пальто после долгого рабочего дня. — Ты уж прости, но в гостиной на подоконнике пыль была такая, что хоть картошку сажай. Протёрла. И занавески задернула — солнце же обивку дивана выжжет!
Анна глубоко вдохнула, стараясь не смотреть на то, как её любимый кактус переехал с привычного места в угол, «где не дует».
— Галина Степановна, спасибо за заботу, но мы ведь договаривались: я сама справляюсь. К тому же, я не люблю, когда шторы закрыты в полдень.
— Ой, да что ты понимаешь! — Свекровь махнула рукой, облаченной в хозяйственную перчатку. — У вас же тут всё на самотёке. Ванечка исхудал, в холодильнике — одни йогурты да салатные листья. Я супчику сварила, на косточке. Поставь в холодильник, а то пропадёт.
Иван, вернувшийся следом, лишь мягко приобнял мать.
— Мам, ну зачем ты утруждалась? Аня бы сама приготовила.
— «Сама»! — фыркнула Галина Степановна. — Ваня, она у тебя вся в своих картинках. А дом — это тыл. Тыл должен быть прикрыт!
Вечером, когда за свекровью закрылась дверь, Анна попыталась поговорить с мужем.
— Ваня, это переходит границы. Она приходит, когда нас нет. Она переставляет вещи. Она выкинула мой любимый соус, потому что ей показалось, что он «химозный».
— Ань, ну перестань, — Иван лениво листал ленту новостей. — Она же хочет как лучше. Мама одинока, ей нужно чувствовать себя полезной. Ну подвинула она кактус, ну и что? Неужели это стоит того, чтобы устраивать скандал? Она же не чужой человек, а мама.
«Мама» — это слово в их доме было охранной грамотой, позволяющей Галине Степановне нарушать любые конвенции.
Через неделю ситуация обострилась. Анна не нашла в шкафу своего старого кашемирового свитера — растянутого, уютного, связанного сестрой.
— Галина Степановна, вы не видели мой синий свитер? — спросила она по телефону на следующий день.
— Который с катышками на локтях? — голос свекрови был бодр. — Видела, конечно. Я его в пакет для ветоши сложила и в гараж Ване отвезла. Ему машину протирать нужно чем-то мягким, а тебе в таком позорище ходить не след. Ты же жена приличного человека!
Анна замолчала. Внутри неё что-то тонко звякнуло, как треснувшее стекло.
— Вы выбросили мою вещь без спроса?
— Я навела порядок, Аня. Скажи спасибо, что я у вас из углов эту нищету выгребаю.
Иван, услышав об инциденте, лишь вздохнул.
— Купим новый, Ань. Хочешь, завтра в торговый центр съездим? Ну не ругаться же с ней из-за тряпки. У неё давление, ты же знаешь.
Анна поняла: слова больше не работают. Иван не видел проблемы не потому, что был глуп, а потому, что для него присутствие матери было естественным фоном, как шум дождя за окном. Но для Анны этот шум превращался в оглушительный грохот.
Она не стала кричать. Дизайнерский склад ума подсказал ей другое решение: если нельзя объяснить на словах, нужно показать визуально.
В субботу, пока Иван был на футболе с друзьями, Анна купила три компактные камеры. Они были крошечными, замаскированными под элементы декора. Одну она поставила в гостиной среди книг, вторую — на кухне, а третью спрятала в спальне, в глубине открытого стеллажа, за коробкой с аксессуарами.
— Теперь посмотрим, как выглядит твоя «забота» со стороны, Галина Степановна, — прошептала Анна, настраивая приложение на телефоне.
Вторник был днем, когда свекровь обычно совершала свой «рейд чистоты». Сидя в офисе, Анна открыла ноутбук и запустила трансляцию. Сердце колотилось так, будто она смотрела запрещенный триллер.
Экран ожил. Ключ в замке повернулся. Вошла Галина Степановна.
Она не разулась. Прошла по коридору, придирчиво осматривая зеркало на предмет разводов. На кухне она открыла шкафчик с крупами, переставила банки, что-то недовольно бормоча под нос. Но самое интересное началось, когда она зашла в спальню.
Анна затаила дыхание. Свекровь подошла к комоду. Она не начала вытирать пыль. Вместо этого она стала открывать ящики один за другим. Она достала шкатулку с украшениями Анны, начала перебирать серьги, поднося их к свету и кривя губы.
Затем Галина Степановна вытащила из-под стопки белья плотную тетрадь в кожаном переплете. Личный дневник Анны. Место, где она записывала свои страхи, планы на бюджет, идеи подарков и — самое сокровенное — свои чувства по поводу их брака.
Свекровь уселась прямо на застеленную кровать, достала мобильный телефон и набрала номер.
— Алло, Люся? Да, я у них. Опять тут… — она начала листать страницы дневника. — Слушай, что пишет! «Отложила тридцать тысяч на курс по керамике». Ты представляешь? Тридцать тысяч на глину! А Иван в старых кроссовках ходит! Нет, ты послушай дальше…
Анна смотрела на экран, и ей казалось, что её обливают ледяной водой вперемешку с грязью. Свекровь читала её мысли вслух, комментируя их со своей подругой, высмеивая каждое слово. Это не было «уборкой». Это была эмоциональная инспекция. Это было мародерство в самом центре её частной жизни.
— Да, Люся, и про меня пишет… «Галина Степановна снова давит». Видишь, какая змея? Я к ним с душой, супчики ношу, а она меня — «давит»! Ничего, я Ивану сегодня вечером всё выскажу про её траты. Пусть знает, кого в доме пригрел.
Анна захлопнула ноутбук. Руки дрожали. В этот момент она поняла: тихая дипломатия закончилась. Наступило время радикальных мер.
Весь оставшийся рабочий день Анна провела как в тумане. Перед глазами стояла одна и та же картина: Галина Степановна, вальяжно раскинувшаяся на их супружеской кровати, с хозяйским видом перелистывающая страницы её дневника. Это было не просто нарушение границ. Это было осквернение самого понятия «дом».
Домой Анна пришла раньше Ивана. Она не стала убирать следы визита свекрови. Напротив, она оставила всё как было: чуть сдвинутую на комоде шкатулку, небрежно брошенную подушку, которую Галина Степановна использовала как подпорку под спину, пока сплетничала по телефону.
Когда ключ в замке повернулся и на пороге появился Иван — уставший, с пакетом продуктов из супермаркета — Анна сидела в гостиной в полной темноте. Горел только экран её ноутбука.
— Ань, ты чего в темноте? — Иван щелкнул выключателем. — Опять на работе аврал? Глянь, я рыбы купил, пожарим?
Анна не ответила. Она молча развернула ноутбук экраном к нему.
— Сядь, Ваня. Посмотри кино.
— Какое кино? — он недоуменно прищурился, поставил пакет на пол и подошел ближе. — Это что… наша спальня? Ты что, камеру поставила? Ань, ну это уже паранойя какая-то…
— Просто смотри, — отрезала она.
Иван замолчал. На экране Галина Степановна как раз доставала кожаную тетрадь. Анна специально перемотала на самый «сочный» момент. Звук в динамиках был четким. Голос свекрови, дребезжащий от возмущения, заполнил комнату:
«...Слушай, Люся, что пишет! Тридцать тысяч на глину! А Иван в старых кроссовках ходит!»
Иван смотрел на экран, и его лицо менялось. Сначала это было недоумение, потом — узнавание, а затем краска медленно начала заливать его шею и щеки. Он увидел свою мать не глазами любящего сына, а глазами постороннего наблюдателя. Он увидел женщину, которая без тени сомнения рылась в чужом белье, причем в буквальном смысле.
Когда на записи Галина Степановна начала зачитывать интимные подробности их последнего спора об отпуске, Иван не выдержал и нажал на паузу.
— Зачем ты мне это показала? — голос его дрогнул.
— Чтобы ты перестал называть это «заботой», Ваня. Она не пыль протирает. Она инспектирует нашу жизнь. Она выносит мои мысли на обсуждение своим подругам. Она живет в нашей квартире как в своей, а нас считает квартирантами, за которыми нужен глаз да глаз.
Иван тяжело опустился в кресло. Он закрыл лицо руками.
— Она старый человек, Аня… Она просто… она всегда была такой. Она считает, что имеет право, потому что она меня вырастила.
— А я? — Анна встала и подошла к нему. — Я имею право на тайну? На то, чтобы мои вещи не выбрасывали, а мои дневники не читали вслух по телефону? Ваня, это не про её старость. Это про твоё нежелание сказать ей «нет».
— И что ты предлагаешь? — Иван поднял голову. В его глазах читалась мольба: «Пожалуйста, пусть всё само рассосется». — Забрать у неё ключи? Ты представляешь, какой будет скандал? У неё же сердце… Она скажет, что мы её на помойку выкидываем.
— Она не на помойке, Ваня. У неё своя двухкомнатная квартира. Но здесь — мой дом. И я больше не чувствую себя в безопасности. Либо ты решаешь этот вопрос сам, либо его решу я. Но тебе мой способ не понравится.
Иван промолчал. Весь вечер он был угрюм, рыбу жарить не стал, просто съел бутерброд и ушел в спальню. Анна видела, как он долго лежал, уставившись в потолок. Она надеялась, что увиденное станет для него точкой невозврата. Но она недооценила силу многолетней привычки.
На следующее утро за завтраком Иван сказал:
— Я поговорю с ней. Осторожно. Попрошу, чтобы она… ну, не трогала твои записи. Но ключ забирать не буду, Ань. Мало ли что случится? Вдруг пожар или трубы лопнут? Она же рядом живет.
Это был проигрыш. Анна поняла, что Иван выбрал путь наименьшего сопротивления. Он надеялся «задобрить» ситуацию полумерами. Но полумеры в войне за территорию не работают.
Весь день на работе Анна чувствовала холодную, расчетливую решимость. Она знала график свекрови. Галина Степановна обычно приходила по вторникам и четвергам, когда у Анны были поздние встречи с заказчиками. Но сегодня, в среду, свекровь позвонила Ивану (Анна видела это по истории уведомлений на общем планшете) и сказала, что «забежит занести домашнего варенья».
«Забежит занести варенье» на языке Галины Степановны означало «генеральный обыск».
Анна отпросилась из офиса на два часа раньше. Она ехала домой, чувствуя, как внутри натягивается струна. Она не хотела скандала, она хотела ясности.
Поднявшись на свой этаж, Анна не стала сразу открывать дверь. Она прислушалась. Из-за массивной дубовой двери доносился какой-то странный шорох и звон металла. Ключ в руке Анны дрожал, но она вставила его в замок максимально тихо.
Она вошла в квартиру бесшумно, как тень. В коридоре стояли чужие туфли — старомодные, на устойчивом каблуке. Из спальни доносился голос свекрови, она что-то напевала под нос.
Анна прошла по коридору и остановилась в дверном проеме спальни. Картина была достойной кисти сюрреалиста. Галина Степановна стояла перед открытым шкафом. На кровати уже лежала гора вещей Анны — в основном, то самое белье, которое Анна купила совсем недавно. Кружева, шелк, тонкие бретельки. Свекровь держала в руках атласную сорочку и брезгливо морщилась.
— Ну и срам, — прошептала Галина Степановна. — Тьфу, прости Господи. И на это они деньги тратят… В тряпки, всё в тряпки. Оставим только хлопковое, приличное.
Она начала сгребать белье в большой пластиковый пакет для мусора.
Анна медленно достала телефон. Она не стала кричать. Она включила камеру, но не скрытую, а обычную. И сделала шаг вперед, направив объектив прямо на свекровь.
— Галина Степановна, — голос Анны был настолько ровным, что свекровь вздрогнула и выронила пакет. — Вы забыли, что в этой квартире есть еще и мусорные мешки для совести?
Свекровь обернулась. Её лицо прошло все стадии: от испуга до яростного негодования.
— Ты! Ты что тут делаешь в такое время?! Опять подкрадываешься? — Галина Степановна быстро попыталась прикрыть пакет собой. — Я тут… я инвентаризацию провожу! У тебя в шкафу моль могла завестись в этих твоих кружевах!
— Моль? — Анна усмехнулась, продолжая снимать. — Моль не выносит вещи пакетами к мусоропроводу. Вы воруете мои вещи, Галина Степановна. И вы вторгаетесь в мою жизнь.
— Как ты со мной разговариваешь?! — взвизгнула свекровь, переходя в атаку. Это была её излюбленная тактика — сделать виноватым того, кто поймал её за руку. — Я мать твоего мужа! Я в этом доме хозяйка по праву крови! А ты — пришла и ушла! Да Ванечка без меня…
В этот момент в прихожей хлопнула дверь. Иван, забывший дома важные документы, вернулся раньше обычного. Он замер в дверях спальни, глядя на этот театр абсурда: жена с телефоном, мать с мешком нижнего белья, и на полу — разбросанные кассеты с кружевом.
— Ваня! — Галина Степановна тут же сменила гнев на милость, её голос стал плаксивым. — Посмотри, что твоя жена вытворяет! Снимает меня на телефон, как преступницу! А я всего лишь хотела помочь, прибраться в шкафах…
Анна молча повернула телефон экраном к Ивану, показывая, что она сняла за последние две минуты.
— Ваня, — тихо сказала Анна. — Сейчас ты сделаешь выбор. Не завтра, не «поговорим потом». Сейчас.
Она подошла к свекрови и, не обращая внимания на её возмущенный возглас, крепко взяла её за запястье. Другой рукой Анна ловко выудила из кулака Галины Степановны связку ключей. Свекровь пыталась сопротивляться, но Анна была моложе и решительнее.
Ключ с характерным звоном лег на ладонь Анны. Она протянула его мужу.
— Вот ключ от нашей жизни, Иван. Если ты сейчас вернешь его ей — ты вернешь ей право выбрасывать мои вещи, читать мои мысли и спать в нашей постели, пока нас нет. Но знай: если этот ключ снова окажется у неё, меня в этом доме больше не будет. И вещей моих не будет. Вы будете жить здесь вдвоем, в идеальном порядке и с супчиками на косточке.
В комнате повисла тяжелая, душная тишина. Галина Степановна тяжело дышала, ожидая, что сын сейчас, как обычно, скажет: «Ну, мамочка, ну, Анечка, давайте жить дружно».
Иван смотрел на ключ. Потом на мать. Потом на жену. Его широкие плечи опустились. Он выглядел как человек, с которого внезапно сняли доспехи.
— Мама, — сказал он наконец. Голос его был глухим, но твердым. — Тебе пора домой.
— Что? — Свекровь не поверила своим ушам. — Ванечка, ты что такое говоришь? Ты из-за этих тряпок мать родную выгоняешь?
— Не из-за тряпок, мама. Из-за того, что ты не стучишься. Уходи. Ключи останутся у нас.
Галина Степановна застыла. Её лицо перекосилось от обиды, ставшей почти осязаемой. Она подхватила свою сумку, не глядя на Анну, и направилась к выходу.
— Ну и живите! — крикнула она уже из коридора. — Живите в своей грязи и секретах! Потом не приползай, когда она тебе в суп яду подсыплет!
Дверь захлопнулась с такой силой, что в серванте звякнул хрусталь.
Иван стоял посреди спальни, сжимая ключ в руке так сильно, что костяшки побелели.
— Ты довольна? — спросил он, не глядя на Анну.
— Нет, Ваня. Я не довольна. Мне больно, что нам пришлось дойти до этого. Но теперь у нас есть шанс.
— Я буду спать в гостиной, — бросил он и вышел.
Анна осталась одна в разгромленной спальне. Она начала медленно собирать белье с пола. Она понимала: ключ — это только начало. Самое сложное — починить те замки, которые за эти годы Галина Степановна успела взломать в их отношениях с мужем.
Первые три дня после «великого исхода» Галины Степановны в квартире царила оглушительная тишина. Это не был тот уютный покой, к которому привыкла Анна, а вязкое, тяжелое безмолвие, которое обычно предшествует грозе. Иван действительно переселился в гостиную. Он уходил на работу раньше, чем Анна просыпалась, а возвращался поздно, ссылаясь на завалы в логистическом центре.
Анна видела, как ему плохо. Для него мир, где мама — не святой опекун, а человек, способный на мелкую подлость, оказался слишком неуютным. Он чувствовал себя предателем.
На четвертый день начался «второй акт» — классический прием из арсенала Галины Степановны. Вечером, когда Анна и Иван сидели на кухне, подчеркнуто вежливо обмениваясь бытовыми фразами вроде «передай соль», у Ивана зазвонил телефон.
Он посмотрел на экран, и Анна увидела, как его лицо мгновенно осунулось.
— Да, мам... Что случилось? — он подскочил со стула. — Как «скорая»? Ты где?
Анна замерла с чашкой чая в руках. Внутри шевельнулся холодный червячок сомнения: а вдруг на этот раз правда? Вдруг стресс действительно довел пожилую женщину до приступа?
— Понял... Да, сейчас буду. Мам, не клади трубку! — Иван заметался по коридору, натягивая кроссовки.
— Что с ней? — тихо спросила Анна.
— Давление под двести, сердце колет, — бросил Иван, не глядя на жену. В его голосе прозвучало то самое «видишь, до чего ты довела», которое он не решался произнести вслух. — Я к ней. Не знаю, когда буду.
Он улетел, не дождавшись ответа. Анна осталась одна. Она могла бы поехать с ним, но знала: её появление сейчас подействует на свекровь как красная тряпка на быка. Вместо этого она открыла приложение камер. Совесть кольнула её, но разум твердил: «Проверь».
Через сорок минут телефон оповестил о движении. Иван вошел в квартиру матери. Свекровь лежала на диване в эффектном халате, обложенная подушками. На столике — гора лекарств, тонометр и... коробка конфет, которую она, видимо, не успела спрятать в тумбочку.
Анна прибавила звук.
— ...Ой, Ванечка, — простонала Галина Степановна. — Совсем свет не мил. Видимо, недолго мне осталось. Ты уж присмотри за квартирой, когда меня не станет. Только ключ ей не давай... Она же всё тут переиначит, всё по-своему сделает...
— Мама, успокойся, — Иван мерил комнату шагами. — Врач что сказал?
— Сказал — покой нужен. И чтобы рядом кто-то был. Сын родной, а не чужие люди. Ты бы остался на ночь, Ванечка? А то вдруг ночью прихватит, а я и до телефона не дотянусь...
Иван сел на край дивана и взял её за руку.
— Останусь, мам. Конечно, останусь.
Анна выключила трансляцию. Она чувствовала себя опустошенной. Это была классическая манипуляция, старая как мир, и Иван послушно шел на этот поводок.
Иван не возвращался два дня. Он звонил, говорил сухим голосом, что матери «всё еще нехорошо». Анна не спорила. Она продолжала работать, рисовать свои макеты, но порядок в квартире перестал приносить ей радость. Она поняла, что стены — это просто стены, если человек, которого ты любишь, физически находится здесь, а мыслями — в плену у чужих обид.
В пятницу вечером она решила действовать. Анна не поехала к свекрови устраивать разборки. Вместо этого она приготовила ужин, зажгла свечи и... вызвала Ивана на честный разговор через сообщение: «Ваня, я знаю, что ты у мамы. Я не прошу тебя бросать её, если она больна. Но я прошу тебя вернуться домой завтра утром. Нам нужно решить, как мы будем жить дальше, или нам нет смысла жить вместе».
Он пришел в субботу к полудню. Выглядел он ужасно: серый от недосыпа, в мятой рубашке.
— Она уснула, — сказал он вместо приветствия. — Ань, я не могу её бросить. Она одна.
— Я и не прошу её бросать, — Анна подошла к нему и мягко взяла за плечи. — Но давай посмотрим правде в глаза. Ты видел её тонометр? Ты видел её анализы? Или ты просто слушаешь её жалобы?
— Ты опять намекаешь, что она врет? — Иван попытался отстраниться.
— Я не намекаю. Я предлагаю выход. Если она так больна, мы наймем ей профессиональную сиделку. У неё будет медицинский уход, а мы сможем жить своей жизнью. Мы будем навещать её трижды в неделю.
Иван замер.
— Сиделку? Она выставит её за дверь через пять минут! Ей не сиделка нужна, ей нужно...
— Ей нужно контролировать тебя, Ваня. Понимаешь? Не забота, а контроль.
В этот момент в дверь позвонили. Иван вздрогнул.
— Неужели она пришла? У неё же нет ключей...
На пороге стоял курьер с огромным букетом цветов и конвертом.
— Для Анны Сергеевны.
Анна удивленно приняла цветы. В конверте была открытка: «Спасибо за проект. Вы лучший дизайнер, с которым я работал. Жду завтра на подписание договора. С уважением, Алексей».
Алексей был её новым заказчиком, владельцем сети небольших кофеен. Ничего личного, просто знак признательности за удачный ребрендинг. Но Иван, который сейчас находился в состоянии оголенного нерва, считал информацию иначе.
— Значит, «встречи с заказчиками»? — он горько усмехнулся. — Мама была права? Двенадцать тысяч на туфли, цветы от «Алексеев»... А я тут за её здоровье переживаю.
— Ваня, ты сейчас серьезно? — Анна почувствовала, как закипает гнев. — Ты берешь слова женщины, которая читала мой дневник, чтобы использовать их против меня? Эти туфли я купила на свою премию. А цветы — это часть моей работы.
— Работа, где тебе дарят букеты по сто роз? — Иван сорвался на крик. — Может, мама потому и лезла в наши дела, что видела то, чего не видел я?
Это был удар под дых. Анна поняла, что яд, впрыснутый свекровью, начал действовать. Галина Степановна не просто хотела заходить в квартиру — она хотела отравить корень их отношений, чтобы Иван вернулся к ней полностью, разочарованный и сломленный.
— Знаешь что, Иван, — Анна поставила букет прямо в ведро для мусора, не снимая упаковки. — Если ты веришь маминым сплетням больше, чем трем годам нашей жизни, значит, ключ, который я у неё забрала, был не от той двери. Главный замок сломан у тебя в голове.
Она развернулась и ушла в спальню, заперев дверь.
Ночь прошла в разных комнатах. А утром случилось то, чего не ожидал никто. В девять утра раздался настойчивый звонок в дверь. Потом еще и еще. Кто-то буквально колотил в дверь кулаками.
Иван открыл. На пороге стояла Галина Степановна. Она была бодра, румяна и полна энергии. За её спиной стоял грузчик с какими-то коробками.
— Ванечка! Я подумала... — она осеклась, увидев лицо сына. — Я решила, что раз я болею, мне нельзя быть одной. Я переезжаю к вам на время реабилитации. Ну, пока сердце не окрепнет. Вот, вещи первой необходимости привезла.
Она попыталась пройти мимо него, как ледокол, но Иван... Иван не сдвинулся с места. Он стоял в дверном проеме, как каменная стена. В его руках всё еще была та самая связка ключей, которую он не выпускал из кармана всё это время.
В этот момент из спальни вышла Анна. Она была в дорожном костюме, с небольшим чемоданом.
— Ты вовремя, Галина Степановна, — спокойно сказала она. — Как раз займете моё место. Ваня как раз сомневался в моей верности, так что вы двое отлично поладите.
Она двинулась к выходу. Иван посмотрел на чемодан, потом на сияющую мать, потом снова на Анну. В его глазах что-то щелкнуло. Тот самый «предохранитель», который держал его в детском состоянии тридцать с лишним лет, наконец перегорел.
— Мам, — сказал Иван тихо. — Грузчика отпускай. Коробки забирай.
— Что? Ваня, ты не понимаешь... — начала было свекровь.
— Нет, мама, это ты не понимаешь. Ты сейчас здорова. Ты приехала сюда воевать. Но войны не будет. Потому что я сдаюсь. Только не тебе, а ей.
Он резко обернулся к Анне, перехватил её за руку и забрал чемодан.
— Ты никуда не едешь.
Затем он повернулся к матери, вынул из связки один-единственный ключ — тот самый, от их квартиры — и... бросил его в шахту лифта, которая как раз была открыта на их этаже. Блестящий металл с тихим звоном исчез в бездне.
— Завтра я сменю замки, — сказал Иван. — И больше ключей не будет ни у кого. Даже у нас запасных. Будем звонить друг другу, чтобы войти. Как нормальные люди. Мама, иди домой.
Галина Степановна открыла рот, закрыла, посмотрела на сына так, будто видела его впервые. Она поняла: на этот раз «сердечный приступ» не поможет. Лифт уехал, унося с собой её последнюю надежду на власть.
Прошло два месяца.
В квартире Анны и Ивана теперь пахнет не только лавандой, но и новой краской — они затеяли ремонт, чтобы стереть последние следы «хозяйского глаза». Галина Степановна звонит. Иногда она плачет, иногда жалуется на погоду. Но теперь она всегда спрашивает: «Можно ли мне зайти в гости в субботу?». И если Анна говорит «нет, мы заняты», она вздыхает и... вешает трубку.
Иван больше не спит на диване. Он купил новые кроссовки и тот самый курс по керамике для Анны.
Бывают секреты, которые нельзя хранить под замком. А бывают границы, которые нужно защищать с боем. Главное — помнить, что ключ от твоего счастья должен лежать в твоем кармане, а не в чужих руках, какими бы «заботливыми» они ни казались.
