Зинаида Михайловна Крючкова — наш кошмар. Наш ужас. Наша беда. Двенадцать лет.
Мы называли её «Крючиха». Весь подъезд. Тридцать шесть квартир, пять этажей, одна Крючиха — и жизнь невозможна.
Меня зовут Лена. Мне тридцать девять. Живу на втором этаже. Муж Костя, сын Тёма — четырнадцать лет. Панельная пятиэтажка в Серпухове. Улица Ворошилова, дом четырнадцать. Хрущёвка. Шестьдесят третий год постройки. Стены — тонкие. Двери — картонные. Батареи — чугунные. Потолки — два сорок семь.
Зинаида Михайловна — третий этаж, квартира номер двенадцать. Шестьдесят восемь лет. Одна. Ни мужа, ни детей, ни кошки. Худая, высокая, прямая как палка. Волосы — серые, собраны в пучок. Глаза — тёмные, буравят.
Что она делала? Всё.
---
Восемь утра. Суббота. Мы с Костей спим. Стук в дверь. Открываю.
— Ваш ребёнок топает.
— Зинаида Михайловна, он спит.
— Он топал вчера в десять вечера. Я записала. У меня — тетрадь. — Она показывала. Реально — тетрадь. В клетку. «Журнал нарушений жильцов». Таблица: дата, время, описание, квартира. Двести тридцать записей. От руки.
Это — первый год.
---
Второй год. Крючиха начала писать жалобы. В управляющую компанию. В администрацию. В Роспотребнадзор. В полицию. В прокуратуру.
«Жильцы квартиры №8 (Комаровы) систематически нарушают тишину. Ребёнок бегает по квартире с 7:00 до 23:00. Вибрация от ударов ног передаётся через перекрытие в мою квартиру, вызывая головную боль и нарушение сна.»
Тёме было три года. Он бегал. Потому что — три года. Все трёхлетние бегают.
Участковый приходил четыре раза. Скучный, уставший человек. Выслушивал Крючиху. Выслушивал нас. Писал протокол. Уходил.
— Вы уж... потише... — говорил он виновато.
---
Третий год. Крючиха перешла на всех.
Петровы из четвёртой — «варят самогон» (они не варили, у них стоял увлажнитель воздуха).
Ахмедовы из шестнадцатой — «устраивают сборища» (к ним раз в месяц приходили родственники на плов).
Бабушка Клара из первой — «выгуливает собаку без намордника» (йоркширский терьер, два кило, бабушке — восемьдесят два, намордник — на кого?).
Все боялись Крючиху. Все обходили её квартиру на цыпочках. В подъезде при встрече — прижимались к стене, здоровались и убегали.
А она стояла. Прямая. С тетрадью. И записывала.
---
Пятый год. Мы с Костей думали переехать. Серьёзно. Поставили квартиру на продажу. Пришла покупательница — молодая пара. Осмотрели квартиру. Вышли в подъезд.
Крючиха. На площадке. Как сторожевой пост.
— Вы сюда заселяетесь? — спросила она покупательницу.
— Да, мы...
— Не советую. Дом — аварийный. Перекрытия — гнилые. Трубы — ржавые. Крысы в подвале. И соседи — шумные. Очень шумные.
Покупательница ушла. Не перезвонила.
Мы сняли объявление.
---
Седьмой год. Крючиха была на каждом собрании жильцов. Каждом. С тетрадью. С повесткой. С вопросами.
«Почему не моют лестницу по четвергам, как положено по договору, а по средам?»
«Почему лампочка на четвёртом этаже — сорок ватт, а должна быть — шестьдесят?»
«Почему контейнер для мусора стоит в трёх метрах от двери подъезда, а по СНиПу должен стоять в пяти?»
Она знала всё. СНиПы. ГОСТы. Постановления. Жилищный кодекс. Закон о тишине. Правила содержания МКД. У неё — восемь папок. С документами. С перепиской. С актами.
Мы думали — она сумасшедшая. Мы так и говорили: «Крючиха — ненормальная». «У неё крыша поехала». «Старая карга, делать нечего, вот и мучает людей».
---
Девятый год. Мне позвонила женщина. Из управляющей компании.
— Елена Сергеевна? Вам нужно подписать акт осмотра. Ваш дом включён в программу расселения аварийного жилья.
— Какую программу? Мы не знали...
— Вам должны были сообщить. Решение — от весны. Дом признан аварийным. Фундамент — деформация. Перекрытия — износ семьдесят два процента. Трубы — износ девяносто процентов. Переселение — в новый дом на Борисовском шоссе. Квартира — равноценная.
Я стояла с трубкой. Равноценная квартира. В новом доме. Бесплатно.
— А... как это получилось? — спросила я. — Мы же не подавали заявление...
— Заявление подала жительница дома. Крючкова Зинаида Михайловна. В две тысячи четырнадцатом году. Десять лет назад. С полным пакетом документов. Экспертизы, обследования, акты. За свой счёт.
— За свой?!
— Да. Независимая экспертиза — сорок восемь тысяч рублей. Обследование фундамента — тридцать пять тысяч. Анализ перекрытий — двадцать две тысячи. Она оплатила. И десять лет — писала. В администрацию. В область. В Москву. В прокуратуру. Сто сорок два обращения. Мы подсчитали.
Я села. На пол. В коридоре. С трубкой.
---
Я пошла к Крючихе. На третий этаж. Постучала. Она открыла. В халате. В тапках. Прямая. С тетрадью.
— Зинаида Михайловна, — сказала я. — Мне из управляющей позвонили. Про расселение.
— Наконец-то, — сказала она. — Десять лет. Десять лет я им пишу. Дом — аварийный. Фундамент — мягко говоря. Перекрытия — я удивляюсь, как до сих пор не рухнуло. Трубы — раз в месяц прорыв.
— Вы... вы за это боролись? Десять лет?
— А за что мне ещё бороться? — Она посмотрела на меня. — Я — инженер-строитель. Тридцать лет стажа. Специализация — обследование зданий. Я этот дом — обследовала в первый же год, как сюда переехала. Восемьдесят семь процентов износа коммуникаций. Деформация фундамента — шесть сантиметров осадки за последние двадцать лет. Вы знаете, что это значит?
— Нет.
— Это значит, что дом может сложиться. Не завтра. Но через пять-семь лет — может. Как в Магнитогорске. Как в Астрахани. Обрушение секции. Десятки жертв.
Я стояла.
— А жалобы? — спросила я. — Бесконечные жалобы? На шум, на собак, на самогон...
Крючиха вздохнула.
— Сядьте, — сказала она. — Чай будете?
---
Мы сидели на её кухне. Маленькая, чистая, ни одной лишней вещи. На столе — папки. Восемь штук. На полке — книги: «Жилищный кодекс РФ», «СНиП 31-01-2003», «Техническая эксплуатация жилых зданий».
— Елена, — сказала она. — Я вам объясню. Когда я подала первое заявление о признании дома аварийным — мне отказали. Экспертиза — недостаточная. Нужна государственная, а не частная. Я подала на государственную — отказали: «Нет оснований». Подала в область — «вопрос рассматривается». Подала в Москву — «передано в региональное управление».
— И?
— И ничего. Годами. Никто не хотел признавать дом аварийным. Потому что — расселение. Расселение — это деньги. Бюджет. Новые квартиры. А денег — нет. Или — есть, но на другое.
— А жалобы?
— Жалобы — это давление. Каждая жалоба — это запись. Реестр. Когда ты пишешь сто сорок два обращения — это документ. Это доказательная база. «Ненадлежащее содержание МКД». «Систематическое нарушение норм проживания». «Угроза здоровью и жизни жильцов». Каждая жалоба — кирпич. Я строила стену. Из жалоб.
— Но вы жаловались на нас. На шум. На Тёму...
— Елена. — Она посмотрела мне в глаза. — Вы думаете, мне мешал ваш Тёма? Мне — инженеру, которая тридцать лет работала на стройплощадках, где бетономешалки с утра до ночи? Мне мешал топот ребёнка?
— А зачем тогда?
— Затем, что каждая жалоба — это проверка. Каждая проверка — это приход инспектора. Каждый приход инспектора — это акт. Каждый акт — это документ, который потом ложится в дело. Я не на вас жаловалась. Я — через вас — заставляла систему работать.
Я молчала.
— Мне нужно было, чтобы этот дом проверяли, — продолжала она. — Регулярно. Системно. Штат участкового — раз. Санитарная инспекция — два. Пожарная — три. Жилищная — четыре. Каждая проверка — акт. Каждый акт — в папку. Папка — в прокуратуру.
— Но вас же все ненавидели...
— Я знаю, — сказала она спокойно. — Крючиха. Карга. Сумасшедшая. Ненормальная. Я слышала. Я не глухая. Стены тонкие.
Она отпила чай.
— Елена, мне шестьдесят восемь лет. У меня нет семьи. Нет детей. Нет внуков. Муж умер двадцать лет назад. Подруги — разъехались. Друзья — на кладбище. Я — одна. В этом доме — тридцать шесть квартир. Семьдесят три человека. Из них — четырнадцать детей. Ваш Тёма, Ахмедовы — трое, Петровы — двое... Четырнадцать детей в аварийном доме. Вы понимаете?
— Понимаю.
— Нет. Не понимаете. Я — понимаю. Потому что я — инженер. Я знаю, что такое обрушение перекрытия. Я знаю, сколько тонн бетона — над головой у вашего Тёмы. И сколько лет этому бетону. И какой у него запас прочности.
Она замолчала. Потом:
— Ноль. Запас прочности — ноль. По моим расчётам — критический износ наступил два года назад. Мы живём на удаче. На русском «авось». Я двенадцать лет билась, чтобы вас — всех — переселили. И меня за это — ненавидели. Все. Тридцать шесть квартир.
---
Я вышла от Крючихи. Села на лестнице. На ступеньку между вторым и третьим. И просидела минут пятнадцать.
Потом — пошла по квартирам.
Петровы:
— Зина — инженер. Она знала, что дом рушится. Она десять лет добивалась расселения. За свои деньги. Все жалобы — это была стратегия. Чтобы заставить проверяющих приходить.
Ахмедовы:
— Она — не сумасшедшая. Она — нас спасала.
Бабушка Клара:
— Господи. А я-то думала...
---
Собрание жильцов. Второе апреля. В подъезде. Пришли все. Тридцать шесть квартир. Даже те, кто никогда не приходил.
Крючиха стояла. В своём халате. С тетрадью. Как всегда.
Первым заговорил Петров — Иван, пятый этаж, водитель автобуса:
— Зинаида Михайловна. Я... мне стыдно. Я двенадцать лет называл вас... — Он замолчал. — Вы знаете, как. Все знают. Мне стыдно.
Ахмедова — Фатима:
— Зинаида Михайловна, вы — герой. Я серьёзно. Вы одна сделали то, что весь дом — не смог.
Бабушка Клара — плакала. Молча. Стояла, держалась за стену и плакала.
Крючиха стояла. Слушала. Молча.
— Хватит, — сказала она наконец. — Переселение — в июле. Квартиры — на Борисовском шоссе. Новый дом. Монолитный каркас. Свайный фундамент. Нормальные перекрытия. Я проверила проект — нормальный дом. На пятьдесят лет, а то и больше.
— Вы и новый дом проверили?! — спросил кто-то.
— А как вы думаете? Конечно, проверила. Я — инженер.
Кто-то засмеялся. Потом — все.
Крючиха не смеялась. Она открыла тетрадь. Свою. Ту самую. «Журнал нарушений жильцов».
— И вот ещё. — Она посмотрела на всех. — Журнал закрыт. Двести сорок четыре записи. Последняя — вчера: «Краска на перилах третьего этажа облупилась. Актуальность — низкая: дом под снос». Архив. Можете забрать на память.
Она положила тетрадь на лестничный подоконник. Развернулась. Пошла к себе.
— Зинаида Михайловна! — крикнул кто-то. — Вы в новом доме — на каком этаже хотите?
Она обернулась:
— На третьем. Привыкла.
— А если мы — рядом?
— Тогда — буду следить за трубами. — Она не улыбнулась. — Трубы в новостройках — первое, что ломается. Через два года. По статистике.
Она ушла. Дверь — закрылась.
Тридцать шесть квартир стояли в подъезде. Молчали. Потом бабушка Клара взяла тетрадь, прижала к груди и сказала:
— Это надо в музей. Серьёзно. В городской.
Никто не возразил.
---
А у вас есть такой человек — про которого все думают одно, а правда — совсем другая? Сосед, коллега, родственник — которого считали врагом, а он оказался защитником? Расскажите. Здесь — оценят.