Субботнее утро в квартире Смирновых всегда пахло не кофе, а предчувствием катастрофы. Елена стояла у окна, наблюдая, как первые лучи солнца золотят крыши московских многоэтажек. В чемодане, спрятанном под кроватью, лежал новый льняной сарафан цвета морской волны и билет на поезд до Питера. Но на кухонном столе уже возвышалась гора пустых банок, которые заботливо привезла накануне свекровь, Антонина Павловна.
— Леночка, ты проснулась? — голос мужа, Андрея, донесся из коридора вместе со звуком застегиваемой молнии на спортивной сумке. — Мама звонила. Сказала, что клубника «пошла». Нужно успеть собрать до дождя, иначе погниет.
Елена медленно обернулась. Андрей выглядел как идеальный сын: старая футболка, которую «не жалко», кепка и готовность провести выходные в позе буквы «Г» над грядками.
— Я не поеду, Андрей, — тихо сказала она.
В воздухе повисла тишина, такая густая, что её можно было резать ножом для хлеба. Андрей замер с кроссовком в руке. За десять лет брака эта фраза прозвучала впервые.
Каждое лето их жизни подчинялось строгому графику Антонины Павловны. Июнь — клубника, июль — прополка картошки, август — бесконечная битва с кабачками и закрутка банок. Елена, успешный дизайнер в крупном агентстве, в выходные превращалась в бесплатную рабочую силу на «фазенде», которую она искренне ненавидела.
— В смысле — не поедешь? — Андрей наконец обрел дар речи. — Лен, ну ты чего? Мама же рассчитывает. Она уже и пироги затеяла, и парник надо подвязать. Она одна не справится, возраст всё-таки.
— У твоей мамы три сестры и две племянницы в соседней деревне, — спокойно ответила Елена, чувствуя, как внутри разгорается маленькое, но яркое пламя бунта. — И возраст не мешает ей каждое утро делать зарядку и командовать всеми в радиусе пяти километров. Я устала.
— Устала? Мы все устаем! — Андрей начал раздражаться. — Это семейный долг. Мы потом всю зиму эти заготовки едим.
— Ты ешь, Андрей. Я не ем варенье с сахаром пятьдесят на пятьдесят. И я не хочу тратить свои единственные два выходных на борьбу с сорняками.
Словно почувствовав неладное, зазвонил телефон Андрея. Громкая связь выдала бодрый, не терпящий возражений голос свекрови:
— Андрюша, вы выехали? Скажи Лене, чтобы взяла старые перчатки, я свои потеряла. И пусть не забудет ту широкополую шляпу, а то опять обгорит и будет ныть.
Елена подошла к мужу, взяла телефон из его рук и четко произнесла:
— Антонина Павловна, доброе утро. Я не приеду. Ни сегодня, ни завтра. И перчатки мне не понадобятся.
На том конце провода воцарилась такая тишина, будто в деревне внезапно отключили электричество.
— Как это... не приедешь? — голос свекрови из бодрого стал ледяным. — Лена, ты что, заболела?
— Нет, я здорова как никогда. Просто у меня другие планы. Я наконец-то собираюсь сделать то, что откладывала пять лет из-за ваших кабачков.
— Из-за моих кабачков?! — взвизгнула Антонина Павловна. — Да мой сын на этих кабачках вырос! Это витамины! Это подспорье! Андрей, возьми трубку! Что там у вас происходит?
Андрей попытался перехватить телефон, но Елена увернулась.
— У нас происходит жизнь, — отрезала она и нажала «отбой».
— Ты с ума сошла? — Андрей смотрел на жену так, будто у неё выросли рога. — Ты представляешь, какой сейчас будет скандал? Она же теперь неделю будет пить корвалол и звонить всем родственникам, рассказывая, какая ты неблагодарная.
— Пусть пьет. Пусть звонит. Мне всё равно.
Елена зашла в спальню и вытащила из-под кровати чемодан. Андрей пошел за ней, его гнев сменился полным недоумением.
— Ты куда-то уезжаешь? К маме?
— Нет, Андрей. Моя мама, в отличие от твоей, понимает, что отдых — это когда ты отдыхаешь, а не пашешь на плантации. Я еду в Санкт-Петербург. Одна.
— В Питер? Сейчас? — он нервно хохотнул. — А как же... мы же хотели диван новый посмотреть в воскресенье. И вообще, это несерьезно. Ты просто капризничаешь. Положи чемодан, поехали на дачу, там и поговорим. Мама остынет, я всё улажу.
Елена застегнула молнию чемодана. Звук получился резким, как выстрел. Она выпрямилась и посмотрела мужу прямо в глаза. В этих глазах он не увидел привычной покорности или тихой усталости. Там была решимость женщины, которая только что сожгла мосты.
— Я не капризничаю. Я возвращаю себе себя. Все эти годы я была «хорошей невесткой», «удобной женой», «исполнительным сотрудником». Но я забыла, кто такая Лена. Та Лена, которая любила гулять по набережным до рассвета и рисовать скетчи в блокноте, а не чистить ведрами грязную морковь.
Андрей сел на кровать, растерянно вертя в руках ключи от машины.
— И что мне ей сказать?
— Скажи правду. Что я взрослая женщина и имею право на свои выходные. А если тебе так важна клубника — езжай сам. Наслаждайся «витаминами».
Елена накинула тренч, подхватила чемодан и направилась к двери. У самого выхода она обернулась.
— Знаешь, Андрей... Самое грустное не то, что твоя мама заставляет меня работать. А то, что ты за десять лет ни разу не спросил: «Лен, а чего хочешь ты?».
Она вышла из квартиры, аккуратно прикрыв дверь. Спускаясь в лифте, Елена почувствовала странную легкость в груди. Словно с плеч свалился тяжелый мешок с той самой злополучной картошкой.
На улице было ослепительно ярко. Такси уже ждало у подъезда. Садясь в машину, она заблокировала номер свекрови и на секунду замерла. Телефон завибрировал от сообщения Андрея: «Мама плачет. Ты ведешь себя как эгоистка. Подумай об этом в поезде».
Елена улыбнулась, открыла окно и подставила лицо теплому ветру.
— Обязательно подумаю, — прошептала она. — О том, какой десерт я закажу себе в кафе на Невском.
Путешествие, о котором она мечтала пять лет, наконец-то началось. Но она еще не знала, что этот побег изменит не только её выходные, но и всю её жизнь.
Перрон Ленинградского вокзала встретил Елену суетой, которую она обычно ненавидела, но сегодня этот шум казался ей музыкой свободы. В Сапсане она сидела, прижавшись лбом к прохладному стеклу, и смотрела, как подмосковные дачные поселки — с их бесконечными заборами, теплицами и согбенными над грядками фигурками — проносятся мимо, превращаясь в размытые зеленые полосы. С каждым километром, отделявшим её от Москвы, тяжесть в груди становилась всё меньше.
Когда поезд плавно замер у платформы Московского вокзала в Петербурге, Елена глубоко вдохнула влажный, пропитанный историей и близкой водой воздух. Она не стала вызывать такси. Ей хотелось почувствовать под ногами гранит, а не педаль тормоза в пробке.
Отель «Невский Палас» встретил её безупречной вежливостью. Никто не спрашивал, почему она одна, никто не укорял за отсутствие банок для солений. Поднявшись в номер, Елена первым делом бросила телефон в дальний угол тумбочки. За последние четыре часа там накопилось сорок два пропущенных вызова от Антонины Павловны и двенадцать сообщений от Андрея, которые варьировались от «Лен, ну хватит, вернись» до «Маме плохо с сердцем (давление 140), ты довольна?».
— Очень довольна, — вслух произнесла Елена, глядя на свое отражение в зеркале.
Она переоделась в тот самый льняной сарафан. Без макияжа, с распущенными волосами, которые обычно собирала в тугой практичный пучок, она выглядела лет на семь моложе. В руках у неё был старый кожаный планшет для рисования — подарок отца, который пылился на антресолях с тех самых пор, как она вышла замуж и «стала серьезным человеком».
Елена вышла на Невский проспект. Город жил своей жизнью: уличные музыканты играли что-то из русского рока, пахло свежей выпечкой и корюшкой, а тени от зданий ложились на асфальт длинными, изящными штрихами. Она шла, куда глаза глядят, наслаждаясь тем, что ей не нужно никуда спешить, не нужно сверять время с графиком полива огурцов.
Она остановилась на мостике через канал Грибоедова. Спас на Крови сиял своими мозаичными куполами, отражаясь в темной воде. Елена открыла планшет. Рука поначалу дрожала — сказывались годы, проведенные за составлением скучных корпоративных отчетов и графиков «эффективности посева». Но постепенно линии стали ложиться увереннее. Она рисовала не здание, а ощущение — легкость, свет, ускользающий вечер.
— У вас очень точная линия горизонта. Немного нервная, но живая, — раздался за спиной спокойный мужской голос.
Елена вздрогнула и едва не выронила карандаш. Рядом с ней стоял мужчина примерно её возраста, в поношенном, но чистом плаще, с чехлом от контрабаса через плечо. У него были удивительно добрые глаза с лучиками морщинок в уголках.
— Извините, не хотел напугать, — улыбнулся он. — Просто редко увидишь человека, который так самозабвенно рисует в толпе туристов. Обычно все только делают селфи на фоне куполов.
— Я... я просто вспоминаю, как это делается, — смущенно ответила Елена, пытаясь закрыть планшет.
— Не закрывайте. В искусстве самое важное — это момент возвращения к себе. Я Марк.
— Елена.
— Елена, — он повторил её имя так, будто пробовал на вкус. — Вы здесь в отпуске? Или сбежали от чего-то очень скучного?
Елена невольно рассмеялась. Этот незнакомец считал её состояние за одну минуту.
— От клубники я сбежала, Марк. От бесконечной, тоталитарной клубники.
Марк понимающе кивнул:
— О, я знаю этот сорт. Она растет на грядках чувства долга и поливается слезами несбывшихся надежд. Страшная вещь. Пойдемте, Елена, я знаю одно место неподалеку. Там варят лучший кофе в городе, и там никто не посмеет спросить вас о заготовках на зиму.
Маленькая кофейня «Черный кот» располагалась в полуподвале одного из питерских дворов-колодцев. Там было тесно, пахло старыми книгами и обжаренными зернами, а на стенах висели эскизы непризнанных художников.
Они проговорили два часа. Елена, сама от себя не ожидая, рассказала Марку всё: про десять лет «образцового» брака, про свекровь, которая считала покупную зелень личным оскорблением, про Андрея, который незаметно превратился в бледную тень своей матери.
— Знаете, Марк, я ведь дизайнер, — говорила она, помешивая остывший раф. — Я должна создавать красоту. А вместо этого я последние пять лет выбираю плитку для ванной, которая понравится Антонине Павловне, и рисую макеты листовок для мебельного магазина. Я чувствую, что задыхаюсь.
Марк внимательно слушал, подперев подбородок рукой.
— Мы все иногда оказываемся в чужих сценариях, Елена. Но фокус в том, что сценарий можно переписать в любой момент. Просто нужно перестать бояться, что режиссер на вас наорет.
— Но Андрей... он ведь мой муж. Я его люблю. Или любила. Я уже не понимаю.
— Любовь не требует приносить себя в жертву на алтаре кабачков, — мягко заметил Марк. — Любовь — это когда тебе дают крылья, а не садовые ножницы, чтобы ты эти крылья подрезала.
В этот момент телефон в сумке Елены снова ожил. На этот раз это был видеозвонок. Она хотела сбросить, но рука сама нажала на кнопку «принять».
На экране появилось раскрасневшееся лицо Антонины Павловны. Она лежала на диване с полотенцем на лбу. Рядом с несчастным видом сидел Андрей, держа стакан воды.
— Лена! — простонала свекровь. — Посмотри, до чего ты меня довела. Врачи сказали — гипертонический криз. И это в разгар сезона! Кто теперь будет протирать ягоды через сито? Андрей не умеет, он их давит!
— Мама, успокойся, — подал голос Андрей, глядя в камеру с укором. — Лен, ну ты видишь? Неужели твой каприз стоил этого? Вернись завтра утренним поездом. Мы тебя встретим на вокзале и сразу на дачу. Маме нужен покой, а мне — помощь.
Елена посмотрела на экран, потом на Марка, который деликатно отвернулся, разглядывая картину на стене. Затем она снова перевела взгляд на мужа. В его глазах не было беспокойства за неё. Там было только желание вернуть всё в «нормальное», удобное для него русло.
— Андрей, — голос Елены был удивительно твердым. — Запиши рецепт покоя для твоей мамы. Нужно меньше командовать другими людьми. А ягоды... пусть гниют. Или съешьте их свежими. Я не вернусь завтра. И послезавтра тоже. Я забронировала номер на неделю.
— На неделю?! — голос Антонины Павловны мгновенно окреп, полотенце сползло с её лба. — Да ты знаешь, сколько стоит неделя в Питере? Это же три теплицы можно поставить! Андрей, она тратит наши общие деньги!
— Это мои деньги, Антонина Павловна. Моя премия, которую я получила за проект, о котором вы даже не спросили. До свидания.
Елена нажала «отбой» и на этот раз полностью выключила телефон.
В кофейне повисла тишина. Марк повернулся к ней и тихонько зааплодировал.
— Это было великолепно. Первый шаг к свободе всегда самый громкий.
— Мне страшно, Марк, — призналась Елена, чувствуя, как к горлу подступает комок. — Мне тридцать пять лет, и я только что разрушила свою «идеальную» жизнь.
— Нет, Елена. Вы только что начали её строить. И поверьте человеку, который три года назад бросил работу в банке, чтобы играть на контрабасе в переходах: на руинах старого всегда вырастает что-то гораздо более прекрасное.
Они вышли из кофейни в сумерки Петербурга. Город зажигал огни, обещая приключения и новую главу. Елена посмотрела на свои руки — на них не было земли, только пятнышко от грифеля карандаша. И это было самое прекрасное, что она видела за долгие годы.
Воскресное утро в Петербурге было наполнено колокольным звоном и криками чаек. Елена проснулась не от будильника и не от требовательного стука в дверь, а от того, что солнце настойчиво щекотало её веки. Она потянулась, чувствуя непривычную легкость в мышцах — впервые за много лет её спина не ныла после вчерашней «битвы за урожай».
Она включила телефон всего на минуту, чтобы проверить время, и тут же пожалела об этом. Десятки сообщений посыпались градом. Но среди гневных тирад свекрови и обиженных смс мужа мелькнуло одно письмо на электронной почте, которое заставило её сердце пропустить удар.
Это было письмо из небольшой, но очень престижной галереи современного искусства на Васильевском острове. Полгода назад Елена, втайне от всех, отправила им свои старые эскизы — те самые, что рисовала по ночам, когда Андрей и Антонина Павловна засыпали под гул телевизора.
«Уважаемая Елена! Нам очень понравились ваши работы из серии "Городские тени". В них есть редкая искренность. Мы хотели бы обсудить возможность вашего участия в нашей осенней выставке. Сможете ли вы заглянуть к нам в понедельник в 12:00?»
Елена села на кровати, прижав ладони к щекам. Это был знак. Тот самый знак, который она ждала всю свою жизнь, пока полола морковь на чужой земле.
В полдень, когда Елена выходила из отеля, она увидела его. Андрей стоял у входа, неловко переминаясь с ноги на ногу. Он выглядел помятым, в той самой несчастной футболке, и держал в руках букет поникших ромашек — явно купленных в спешке у метро.
— Лен, ну ты чего... — он шагнул к ней, пытаясь изобразить улыбку, которая раньше всегда её обезоруживала. — Я приехал. Видишь? Мама, конечно, в истерике, но я сказал: «Мама, я должен вернуть жену». Давай заберем вещи и поедем домой. Я даже билеты на вечерний поезд взял.
Елена остановилась, глядя на него как на пришельца. Вчерашний разговор с Марком и утреннее письмо из галереи создали вокруг неё невидимый кокон.
— Андрей, я же сказала — я остаюсь на неделю. Зачем ты приехал?
— Как зачем? — Андрей искренне удивился. — Мы же семья. Ну, повздорили, с кем не бывает. Мама уже остыла, она даже сказала, что позволит тебе в этом году не мариновать помидоры, если ты просто поможешь с закаткой огурцов. Видишь, она идет на компромисс!
Елена горько усмехнулась.
— «Позволит»? Андрей, ты сам слышишь, что ты говоришь? Твоя мама делает мне одолжение, разрешая работать чуть меньше на её личной каторге?
— Не называй это так! — Андрей начал заводиться. — Это дача! Это наш общий дом!
— Это её дом, Андрей. И её жизнь. А у меня — своя. И сейчас я иду на встречу, которая для меня важнее, чем все урожаи мира.
Они шли по набережной Мойки. Андрей семенил рядом, пытаясь перехватить её взгляд.
— Слушай, ну я же стараюсь. Я приехал, я потратил деньги на билет. Что тебе еще нужно? Хочешь, мы в ресторан сходим сегодня? В любой, какой выберешь. Только пообещай, что завтра мы вернемся. Там правда засуха начинается, всё засохнет без полива...
Елена остановилась и повернулась к нему.
— Ты приехал не за мной, Андрей. Ты приехал за своим комфортом. Тебе неудобно, когда дома нет обеда, а на даче мама пилит тебя, потому что ей не на кого больше кричать. Тебе не важно, что я хочу рисовать. Тебе не важно, что я хочу видеть Питер, а не грядку №4.
— Рисовать? — Андрей пренебрежительно фыркнул. — Лен, ну будь взрослой женщиной. Рисование — это хобби. А еда на столе — это реальность. Ты же дизайнер, ты и так рисуешь свои эти... планировки. Разве тебе мало?
В этот момент к ним подошел Марк. Он нес чехол с контрабасом и выглядел на фоне серого и раздраженного Андрея как человек из другого измерения — свободный, легкий, светящийся.
— Добрый день, Елена! — Марк улыбнулся так тепло, что Андрей тут же напрягся. — Я как раз шел мимо галереи, там вас уже ждут. О, я вижу, у вас компания?
— Это мой муж, Андрей, — сухо представила Елена.
— А-а, — Марк понимающе кивнул и протянул руку. — Тот самый любитель клубничного рабства? Наслышан.
Андрей проигнорировал руку. Его лицо пошло красными пятнами.
— Это кто еще такой? Лен, так вот почему ты не хочешь ехать? Завела себе тут... музыкантишку? Пока я там с мамой сердце лечу?
Елене стало невыносимо стыдно. Не за Марка, а за этого человека, с которым она прожила десять лет. За его узость, за его готовность обвинить её во всем, лишь бы не признавать очевидного.
— Андрей, замолчи, — тихо сказала она. — Марк — человек, который за один вечер услышал меня лучше, чем ты за десять лет. И нет, дело не в нем. Дело в том, что я больше не хочу быть частью твоего семейного агрохолдинга.
— Ах так?! — Андрей сорвался на крик, привлекая внимание прохожих. — Тогда живи как хочешь! Рисуй свои картинки, голодай, спи на вокзалах! Но знай — если ты сейчас не пойдешь со мной к вокзалу, домой можешь не возвращаться. Мама сказала, что ноги твоей в нашей квартире не будет!
— В нашей квартире? — Елена вскинула брови. — Андрей, напомню тебе, что половина этой квартиры куплена на мои деньги. И я вернусь туда только для того, чтобы забрать свои вещи и подать на развод.
Слова о разводе повисли в воздухе. Андрей осекся. Он явно не ожидал, что «тихая Леночка» способна на такое. В его картине мира жена могла покапризничать, но в итоге всегда возвращалась к плите и грядкам.
— Ты блефуешь, — прошептал он, но в голосе уже не было уверенности. — Ты пропадешь одна. Ты же даже кран починить не умеешь.
— Зато я умею рисовать мир, в котором мне не нужно чинить краны под крики твоей мамы, — ответила Елена. — Прощай, Андрей. Езжай поливать огурцы. Они тебя очень ждут.
Она развернулась и пошла прочь, не оглядываясь. Марк молча шел рядом, поддерживая её под локоть. Она чувствовала, как внутри неё что-то обрывается — старые привязанности, привычки, страхи. Это было больно, как будто сдираешь старый пластырь вместе с кожей. Но под этим пластырем была новая, живая кожа.
— Вы в порядке? — негромко спросил Марк, когда они отошли достаточно далеко.
Елена остановилась, достала платок и вытерла непроизвольно побежавшую слезу. А потом вдруг улыбнулась.
— Знаете, Марк... Я только что поняла, что у меня завтра встреча в галерее. И мне абсолютно нечего надеть, кроме этого сарафана. И это самое прекрасное чувство на свете.
Она посмотрела на Неву. Мосты еще не были разведены, но её личный мост в прошлое только что рухнул в воду, подняв тучу брызг.
— Идемте, Елена, — сказал Марк. — Нам нужно отпраздновать ваше освобождение. И, кстати, я знаю одну художницу, которая ищет сожительницу в огромную мастерскую с видом на крыши. Кажется, кабачки там под строжайшим запретом.
Елена засмеялась. Впереди был вечер в Петербурге, завтрашняя выставка и целая жизнь, которую она, наконец-то, будет писать сама.
Год спустя. Санкт-Петербург.
Над крышами Петроградской стороны сгущались низкие серые тучи, но в мансардной мастерской Елены было светло и уютно. Пахло скипидаром, кофе и чем-то неуловимым, похожим на надежду. Её новый дом — та самая большая мастерская с видом на крыши, о которой говорил Марк — теперь был полон её картин.
Елена стояла перед мольбертом, нанося последние мазки на новое полотно. Это был городской пейзаж — канал Грибоедова, но не парадный, туристический, а задумчивый, осенний, с редкими прохожими и отражением Спаса на Крови, мерцающим в свинцовой воде. В центре композиции она нарисовала одинокую женщину с мольбертом, стоящую на мосту. Женщину, которая только что начала дышать.
Её первая выставка в галерее «Артефакт» имела успех. Критики отмечали «свежесть взгляда» и «искренность, прорывающуюся сквозь урбанистическую меланхолию». Несколько картин были проданы, что дало ей не только финансовую независимость, но и уверенность в себе, о которой она раньше только мечтала. Она уволилась из дизайнерского агентства, где чувствовала себя винтиком, и теперь работала фрилансером, создавая уникальные интерьеры для тех, кто ценил нечто большее, чем просто функциональность. И, конечно, рисовала. Рисовала каждый день.
Соседкой по мастерской оказалась Вера — жизнерадостная, немного безумная художница по стеклу, которая стала для Елены настоящей подругой. Они часами могли пить чай с травами, обсуждая искусство, мужчин и планы на будущее.
— Ты закончила? — голос Веры раздался из-за спины. Она держала в руках две чашки с дымящимся имбирным чаем. — Этот мостик — твоя визитная карточка. В нем столько всего. Грусти, свободы, предвкушения.
— Закончила, — Елена отошла от мольберта, с удовлетворением оглядывая картину. — Это был тяжелый год, Вера. Но такой, знаешь, настоящий.
— А то! — Вера поставила чашки на подоконник. — Развод, новая жизнь, новая любовь...
Елена смущенно улыбнулась. О «новой любви» они с Марком почти не говорили. Их отношения были такими же легкими, как питерские белые ночи — наполненными разговорами до утра, прогулками по набережным, импровизированными концертами Марка в маленьких кафе. Он был тем редким человеком, который понимал её без слов, разделял её любовь к искусству и никогда не пытался «починить» её или загнать в рамки. Иногда она чувствовала, что он задерживает дыхание, ожидая, пока она сама решит, готова ли к чему-то большему.
С Андреем они развелись тихо, без скандалов. Он даже не пытался оспорить раздел имущества, словно потерял к этому интерес. Его жизнь, без «удобной» жены, быстро вернулась в привычное русло — под неусыпным контролем Антонины Павловны.
Елена иногда узнавала новости о них от общих знакомых.
Андрей, по слухам, стал еще более замкнутым. Работал, как и раньше, и по выходным неизменно ездил на дачу. Антонина Павловна по-прежнему выращивала рекордные урожаи, но теперь её «рабство» стало еще более выраженным. Соседки по даче шушукались, что она заставляет Андрея пробовать все сомнительные варенья, чтобы доказать их «натуральность». И ни разу никто не видел его улыбающимся.
— Он так и не понял, что на самом деле произошло, — сказала однажды Вера, когда Елена читала очередную новость в соцсетях. — Он думал, что ты просто устроила бунт. А ты строила свою империю.
— Он потерял не жену, а человека, который брал на себя весь быт и выполнял все приказы его мамы, — согласилась Елена. — И, наверное, это самое грустное.
В дверь осторожно постучали.
— Открыто! — крикнула Вера.
Вошел Марк. В его руках был большой букет осенних астр, а за спиной — всё тот же чехол от контрабаса.
— Девочки, у меня сегодня не слишком плотный график выступлений. Есть предложение: украсть бутылку хорошего вина, купить лучшую шаверму на углу и пойти провожать закат к заливу.
Вера тут же закивала:
— Я за! А то мой внутренний художник уже требует эпических видов!
Марк посмотрел на Елену. В его глазах читался не вопрос, а скорее приглашение — в новую, неизведанную главу.
— Елена?
Она сняла фартук, вытерла руки. На холсте осталась стоять женщина с мольбертом, смотрящая вдаль. Это был не конец истории, а её начало.
— А я как раз закончила, — Елена улыбнулась. Её улыбка была не натянутой или вежливой, а по-настоящему свободной и счастливой. — Знаешь, Марк... Я столько лет рисовала в блокнотах планы на новую жизнь. И наконец-то начала её жить.
Они втроем вышли из мастерской. Улицы Петербурга уже зажигали огни, отражаясь в лужах на мостовой. Марк взял Елену за руку, и она почувствовала тепло, которое согревало её изнутри. Это было тепло человека, который видит в ней не жену, не дочь, не работницу, а просто Елену — художницу, мечтательницу, женщину, которая наконец-то позволила себе цвести.
Может быть, клубника Антонины Павловны так и гнила бы на грядках, если бы Елена не рискнула изменить свою жизнь. Но иногда именно в таких мелочах, как отказ от дачных работ, скрывается дверь к настоящей свободе и счастью. Дверь, которую стоит открыть.
