Телефон зазвонил в семь утра.
Я посмотрела на экран сквозь слипающиеся глаза. «Игорь Дмитриевич».
Горло болело так, что глотать было невозможно. Температура с вечера — тридцать восемь и два. Голова раскалывалась.
Я взяла трубку.
– Яна, привет. Ты где?
– Дома. Я на больничном.
– Да-да, я помню. Слушай, тут отчёт по закупкам нужен. К десяти. Сможешь скинуть?
Я села на кровати. В висках застучало.
– Игорь Дмитриевич, я болею. У меня температура.
– Ну так из дома сделай. Ноутбук же есть?
– Есть, но...
– Отлично. К десяти жду. Дела не ждут.
Он положил трубку.
Костя смотрел на меня с подушки.
– Это кто был?
– Начальник. Отчёт надо.
– Тебе же плохо.
– Я знаю.
Я встала. Ноги подкашивались. Дошла до кухни, сделала себе чай с мёдом. Открыла ноутбук.
К десяти отчёт был готов.
Игорь Дмитриевич ответил коротко: «Получил. Там ещё таблицу по поставщикам обнови».
Таблицу я обновляла до часу дня. С перерывами — когда накатывал кашель или когда приходилось бежать в туалет с тошнотой от температуры.
Костя ушёл на работу злой.
– Это ненормально, – сказал он в дверях. – Ты больная. Ты должна лежать.
– Я знаю.
– Тогда почему ты работаешь?
Я не ответила. Не знала, что сказать.
Дела не ждут. Он так сказал. И я поверила.
Это был мой первый больничный на этой работе. Ноябрь две тысячи двадцать второго. Я работала в компании три месяца, ещё на испытательном.
Тогда я подумала — ладно. Я новенькая. Надо показать себя. Это нормально.
Нет. Не нормально.
Но я поняла это только через четыре года.
Второй раз был серьёзнее.
Февраль две тысячи двадцать пятого. Пневмония. Не просто простуда — воспаление лёгких. Врач сказал: строгий постельный режим, антибиотики, никаких нагрузок.
Я позвонила на работу, предупредила.
Игорь Дмитриевич выслушал молча. Потом сказал:
– Пневмония? Ну ладно. Завтра приедешь на полдня — переговоры с поставщиком. Надо чтобы ты была.
– Игорь Дмитриевич, мне нельзя выходить. Врач сказал...
– Врач сказал. Врачи всегда перестраховываются. Ты же ходить можешь?
– Могу, но...
– Ну вот. Приедешь к одиннадцати, переговоры, в три уедешь. Ничего страшного. Дела не ждут.
Опять эта фраза.
Я приехала. С температурой тридцать восемь и пять. В маске, с термосом травяного чая, с пачкой антибиотиков в сумке.
Лада посмотрела на меня и побледнела.
– Ты чего здесь? Ты же болеешь!
– Переговоры.
– Какие переговоры?! Ты еле стоишь!
– Игорь Дмитриевич сказал — надо.
Она покачала головой.
– Он и мне так говорит. Всегда. «Дела не ждут».
Переговоры длились два часа. Я сидела за столом, улыбалась поставщику, обсуждала условия. Голова кружилась. Перед глазами плыло. Под конец я вцепилась в стол, чтобы не упасть.
Поставщик — немолодой мужчина в хорошем костюме — посмотрел на меня с удивлением.
– Вам нехорошо?
– Всё в порядке. Простыла немного.
Игорь Дмитриевич кивнул.
– Яна у нас боец. Не подводит.
После переговоров я вышла в коридор и прислонилась к стене. Ноги не держали. Лада подошла, дала воды.
– Езжай домой. Пожалуйста.
– Игорь Дмитриевич сказал — до трёх...
– Плевать что он сказал! Ты болеешь! У тебя пневмония!
Я уехала в два. Игорь Дмитриевич позвонил в четыре.
– Яна, ты где?
– Дома. Мне стало хуже.
– А протокол переговоров?
– Я... не успела.
Пауза.
– Ладно. Завтра утром скинешь. К девяти.
– Хорошо.
Я писала протокол до полуночи. С температурой тридцать девять. Костя орал на меня, потом замолчал и ушёл спать в другую комнату.
Утром отправила.
Игорь Дмитриевич ответил: «Ок. Там ещё надо акт сверки по Кирову подготовить».
Акт сверки я делала три дня. На больничном. С пневмонией.
Когда вышла на работу — похудела на четыре килограмма. Лицо серое, под глазами чёрные круги.
Лада сказала:
– Ты как скелет. Отлежалась вообще?
– Вроде да.
Она посмотрела на меня. Не поверила. Но промолчала.
Август две тысячи двадцать пятого.
Аппендицит.
Ночью скрутило так, что я орала от боли. Костя вызвал скорую. В три часа ночи меня увезли в больницу. В шесть утра — операция. Лапароскопия, три маленьких разреза, но всё равно — наркоз, хирургия, реанимация.
Очнулась я в палате около полудня. Живот болел. Голова кружилась от наркоза. Рядом стояла капельница.
Костя сидел на стуле, держал меня за руку.
– Как ты?
– Не знаю. Больно.
– Это нормально. Врач сказал — два-три дня в больнице, потом домой. Больничный минимум на две недели.
Две недели. Я закрыла глаза. Подумала: хорошо. Отдохну наконец.
Телефон зазвонил через четыре часа.
Я посмотрела на экран. «Игорь Дмитриевич».
Рука потянулась к трубке сама. Рефлекс. Четыре года рефлекс.
– Яна, привет. Как ты?
– В больнице. После операции.
– Да, мне сказали. Аппендицит?
– Да.
– Ну, это быстро вырезают. Слушай, тут срочное. Договор с «Сибирью» — надо до конца недели согласовать. Ты сможешь посмотреть?
Я лежала на больничной койке. В животе — свежие швы. В вене — катетер с капельницей. Голова плыла от обезболивающих.
– Игорь Дмитриевич, я только из операции...
– Понимаю-понимаю. Но договор — это важно. Ты же знаешь, как с «Сибирью» сложно. Никто кроме тебя не разберётся. Дела не ждут.
Дела не ждут.
Опять.
– Хорошо, – сказала я. – Скиньте договор.
– Отлично. Жду до пятницы.
Он положил трубку.
Костя смотрел на меня. Лицо — белое.
– Ты. Шутишь.
– Нет.
– Тебя четыре часа назад резали! Ты в больнице! С капельницей!
– Я знаю.
– И ты сейчас будешь работать?!
Я закрыла глаза.
– Дела не ждут.
– К чёрту дела!
Он вскочил. Заходил по палате.
– Яна! Это уже ненормально! Это эксплуатация! Он использует тебя! Четыре года использует!
– Костя, не кричи. Голова болит.
– Мне плевать на голову! Ты понимаешь, что он делает?! Он звонит тебе после операции! После наркоза! И требует договор!
– Это важный договор.
– Важнее твоего здоровья?!
Я открыла глаза. Посмотрела на мужа.
– Костя. Я не могу сейчас это обсуждать. Мне плохо. Дай мне поспать, потом посмотрю договор.
Он стоял надо мной. Я видела, как у него дёргается желвак.
– Хорошо, – сказал он наконец. – Смотри договор. Но когда это закончится — а оно закончится, Яна, — не говори, что я не предупреждал.
Он ушёл.
Я взяла телефон. Открыла почту. Скачала договор.
Читала три часа. С перерывами на обезболивающие и сон. Правки отправила в десять вечера.
Игорь Дмитриевич ответил: «Спасибо. Там ещё спецификацию надо подправить».
Спецификацию я правила на следующий день. Потом — на третий. На четвёртый — выписалась из больницы и приехала в офис.
– Ты же на больничном! – Лада округлила глаза.
– Надо подписать документы.
– Какие документы?! У тебя швы! Ты ходить нормально не можешь!
Это правда. Я ходила согнувшись — болело.
Игорь Дмитриевич встретил меня радостно.
– О, Яна! Отлично выглядишь! Зашла подписать? Молодец. Там ещё акт приёмки по Новосибирску посмотри, ладно?
Акт приёмки. На больничном. После операции.
Я посмотрела. И следующий. И следующий.
Через неделю Костя сказал:
– Я не понимаю. Зачем ты это делаешь?
– Это моя работа.
– Твоя работа — работать, когда ты здорова! Не когда тебя только что разрезали!
– Он говорит — дела не ждут.
– А ты? Ты ждёшь? Пока тебя в гроб загонят?
Я молчала.
С тех пор прошло восемь месяцев.
За это время я болела ещё дважды. Оба раза — работала. Отчёты, таблицы, договоры. Из дома, из кровати, с температурой.
Одиннадцать больничных за четыре года. На каждом — работала. Шесть раз — приезжала лично, больная.
Сорок семь сообщений от Игоря Дмитриевича с фразой «дела не ждут». Я считала. Сохраняла. Сама не знала зачем.
В марте заболел Игорь Дмитриевич.
Я узнала от Лады. Она написала в чат: «Шеф слёг. Грипп. Сказал — две недели минимум».
Две недели.
Я перечитала сообщение.
Две недели. Грипп. Минимум.
Я болела с гриппом в январе прошлого года. Три дня. На четвёртый — приехала в офис, потому что «срочная встреча, никто кроме тебя».
Грипп.
Написала ему: «Игорь Дмитриевич, выздоравливайте. По текущим вопросам — можем созвониться, когда будет удобно?»
Ответа не было.
Написала через день: «У нас вопрос по договору с Казанью. Срочно. Можете посмотреть?»
Тишина.
Позвонила — телефон выключен.
Ещё раз — выключен.
Написала в WhatsApp — два серых галочки. Не доставлено.
Игорь Дмитриевич отключил телефон.
На две недели.
Полностью.
Я сидела за рабочим столом и смотрела на экран.
Четыре года. Одиннадцать больничных. Сорок семь сообщений «дела не ждут». Шесть приездов с температурой. Работа из больницы после операции.
И вот — он болеет. Грипп. Не пневмония, не операция. Грипп.
Телефон выключен. Две недели.
Дела — подождали.
Лада подошла к моему столу.
– Ты чего?
– Ничего.
– У тебя лицо странное.
– Я в порядке.
Она села на край стола.
– Он отключил телефон, да?
– Да.
– Ты написала?
– Три раза.
– И?
– Ничего. Тишина.
Лада покачала головой.
– Удобно, правда? Когда мы болеем — «дела не ждут». Когда он — дела ждут. Две недели.
Я молчала.
– Яна. Ты же понимаешь, что это... неправильно?
– Понимаю.
– И что будешь делать?
Я посмотрела на неё.
– Пока не знаю.
Две недели прошли.
Игорь Дмитриевич вернулся. Загорелый — видимо, долечивался где-то на юге. Свежий, отдохнувший.
– Привет всем! Соскучились?
Он прошёл через open space, хлопая людей по плечам. Дошёл до моего стола.
– Яна! Как дела? Справились без меня?
– Справились.
– Отлично! Вечером планёрка, в пять. Подготовь отчёт по закупкам за март. И по Казани — там вопрос завис, надо закрыть.
– Хорошо.
Он пошёл дальше.
Я смотрела ему в спину.
Две недели. Телефон выключен. Ни одного ответа.
И вот — вернулся. Загорелый. Отдохнувший.
«Справились без меня?»
Справились. Потому что дела — внезапно — подождали.
Лада написала мне в личку: «Ты видела его рожу?! Загорелый! Он на море был, пока мы тут пахали!»
Я не ответила.
Открыла папку на компьютере. Ту, которую вела четыре года.
Скриншоты сообщений. Сорок семь штук. «Дела не ждут». «Срочно». «Надо сегодня». «Ты же понимаешь».
Скриншоты журнала звонков. Звонки во время больничных — с датами, с временем.
Фото больничных листов — одиннадцать штук.
И мои сообщения ему за последние две недели. Три штуки. Без ответа.
Я смотрела на этот архив. Четыре года.
Планёрка в пять.
В переговорке собралось двенадцать человек. Весь отдел.
Игорь Дмитриевич сидел во главе стола. Постукивал пальцами — привычка.
– Так, начинаем. Март был сложный, но мы справились. Молодцы. Теперь — текущие вопросы. Яна, что по закупкам?
Я встала.
В руках — папка. В папке — распечатки.
– Игорь Дмитриевич. Прежде чем по закупкам — можно один вопрос?
Он поднял брови.
– Давай.
– Вы болели две недели. Грипп. Правильно?
– Да. И что?
– Вы отключили телефон. На всё время болезни.
Он нахмурился.
– Я болел. Мне нужен был отдых.
– Понимаю. Вам нужен был отдых. А мне — тоже нужен был отдых. Когда я болела.
Тишина в переговорке.
– Яна, к чему ты ведёшь?
Я открыла папку.
– Я работаю здесь четыре года. За это время у меня было одиннадцать больничных. На каждом — я работала.
Положила на стол первую распечатку. Скриншот сообщения.
– Ноябрь две тысячи двадцать второго. ОРВИ. Температура тридцать восемь. Вы написали: «Отчёт к десяти, дела не ждут».
Вторая распечатка.
– Февраль две тысячи двадцать пятого. Пневмония. Вы сказали: «Приезжай на переговоры, врачи перестраховываются». Я приехала с температурой тридцать восемь и пять.
Третья.
– Август две тысячи двадцать пятого. Аппендицит. Операция. Вы позвонили через четыре часа после наркоза и попросили посмотреть договор.
Я положила на стол пачку скриншотов.
– Сорок семь сообщений за четыре года. Все — со словами «дела не ждут», «срочно», «надо сегодня». Все — во время моих больничных.
Игорь Дмитриевич смотрел на бумаги. Лицо — красное.
– Яна, что это за цирк?
– Это не цирк. Это статистика.
Я достала последние распечатки.
– А вот мои сообщения вам. За последние две недели. Три штуки. Рабочие вопросы. Срочные.
Показала ему.
– Ни одного ответа. Телефон выключен. Две недели.
Тишина.
– Когда болеете вы — дела ждут, – сказала я. – Четырнадцать дней. Телефон выключен. Никто не дёргает.
Я посмотрела ему в глаза.
– Когда болею я — «дела не ждут». Звонки после операции. Приезды с температурой. Работа из больничной палаты.
Он открыл рот — я не дала ему заговорить.
– Четыре года. Одиннадцать больничных. Шесть раз я приезжала в офис больная — потому что вы сказали «надо». Сорок семь сообщений «дела не ждут». Ни одного выходного на больничном — ни одного, Игорь Дмитриевич.
Я собрала бумаги обратно в папку.
– С сегодняшнего дня мои больничные — это больничные. Без звонков. Без сообщений. Без «дела не ждут».
Он встал.
– Ты понимаешь, что ты сейчас делаешь?
– Да. Говорю правду.
– При всех?!
– Вы при всех говорили, что я «боец» и «не подвожу». Когда я приезжала с пневмонией. Пусть все знают, какой ценой.
Коллеги сидели неподвижно. Никто не смотрел на Игоря Дмитриевича. Все смотрели в стол или на меня.
– Это... это неслыханно! – Он стукнул ладонью по столу. – Ты устраиваешь скандал на планёрке!
– Я озвучиваю факты. С документами.
– Какими документами?! Это твои личные претензии!
– Скриншоты ваших сообщений. Даты. Время. «Дела не ждут» — сорок семь раз. Проверьте, если хотите.
Он замолчал.
Лада сидела через три стула от меня. Я видела, как она сжимает руки под столом. Лицо — бледное, но в глазах что-то... одобрение?
Игорь Дмитриевич взял себя в руки. Выпрямился. Голос стал ледяным.
– Хорошо. Мы обсудим это позже. Наедине.
– Нет.
– Что — нет?
– Наедине я с вами это обсуждала. Четыре года. Каждый раз говорила: «Игорь Дмитриевич, я болею». Каждый раз вы отвечали: «Дела не ждут». Наедине не работает. Вот я и говорю при всех.
Он стоял, глядя на меня. Я видела, как у него дёргается щека.
– Ты пожалеешь об этом.
– Может быть. А может — нет.
Я села.
– По закупкам — отчёт у вас на почте. Если вопросов нет — я закончила.
Планёрка закончилась через пять минут. Молча. Игорь Дмитриевич вышел первым, хлопнув дверью.
Коллеги расходились, не глядя друг на друга. Кто-то — быстро, будто боясь заразиться. Кто-то — медленно, оглядываясь на меня.
Лада задержалась.
– Ты... ты серьёзно это сделала.
– Да.
– Яна. Это же... тебя могут уволить.
– Могут.
– И ты спокойна?!
Я посмотрела на неё.
– Я четыре года работала на каждом больничном. После операции лежала с ноутбуком в палате. Приезжала с пневмонией на переговоры. А он — отключил телефон на две недели и вернулся загорелый. Мне надо было молчать дальше?
Лада покачала головой.
– Нет. Наверное, нет.
Она помолчала.
– Но при всех... Это жёстко.
– Он при всех говорил, что я «боец». Что «не подвожу». При поставщиках, при начальстве. Гордился. А что я при этом еле стояла на ногах — это неважно.
Лада кивнула.
– Я тоже так работала. Помнишь, в прошлом году? Гайморит, а он — «совещание важное».
– Помню.
– Я думала — это нормально. Все так работают.
– Нет. Не все. Он — не так.
Она посмотрела мне в глаза.
– Ты молодец. Я бы не смогла.
Я не чувствовала себя молодцом. Я чувствовала себя пустой и усталой.
Но что сделано — то сделано.
На следующий день меня вызвали в HR.
Кабинет на третьем этаже. Марина Андреевна — директор по персоналу. Строгий костюм, очки в тонкой оправе.
– Яна, присаживайтесь.
Я села. В руках — та же папка.
– Игорь Дмитриевич подал докладную. О нарушении субординации и срыве рабочего совещания.
– Понимаю.
– Вы хотите что-то сказать?
Я открыла папку. Положила на стол распечатки.
– Вот сообщения от Игоря Дмитриевича. Сорок семь штук за четыре года. Все — во время моих официально оформленных больничных. Все — с требованием работать.
Марина Андреевна взяла бумаги. Пролистала.
– Вот звонок через четыре часа после моей операции, – продолжала я. – Вот требование приехать на переговоры с пневмонией. Вот сообщения «дела не ждут» в даты моих больничных — можете сверить с кадровыми документами.
Она читала молча.
– А вот мои сообщения Игорю Дмитриевичу за послед��ие две недели. Когда он болел. Три штуки. Рабочие вопросы. Без ответа. Телефон выключен.
Марина Андреевна подняла глаза.
– Вы хотите сказать, что он требовал работать во время ваших больничных, а сам...
– Сам отключил телефон на две недели. Да.
Она помолчала.
– Это... серьёзные обвинения.
– Это не обвинения. Это документы.
Она ещё раз посмотрела на распечатки. Потёрла переносицу.
– Яна. Я вас услышала. Докладную мы... рассмотрим. Но вы понимаете, что публичное выступление на планёрке — это...
– Я понимаю. Но четыре года разговоров наедине не помогли. Я пробовала. Много раз.
– И вы решили, что публичный скандал — лучший выход?
Я посмотрела ей в глаза.
– Я решила, что после операции, лёжа под капельницей, я не обязана читать договоры. Что с пневмонией не обязана ехать на переговоры. Что на больничном я имею право болеть, а не работать. Как Игорь Дмитриевич — который две недели не отвечал на сообщения. Потому что болел.
Марина Андреевна молчала.
– Если это называется «скандал» — значит, скандал.
Она вздохнула.
– Хорошо. Оставьте мне эти документы. Мы разберёмся.
Я встала.
– Копии. Оригиналы у меня.
Вышла.
В коридоре стояла Лада. Ждала.
– Ну что?
– Посмотрим.
– Уволят?
– Не знаю. Может, да. Может, нет.
Она помолчала.
– Если уволят — это будет несправедливо.
– Много чего несправедливо. Работа после операции — тоже несправедливо. Но я это делала.
Мы пошли к лифту.
– Знаешь, что самое смешное? – сказала я. – Он ведь правда думает, что ничего плохого не делал. Что это нормально — звонить людям на больничном. Что «дела не ждут» — это уважительная причина.
– А когда сам болеет — дела ждут.
– Именно.
Лада нажала кнопку лифта.
– Ты смелая. Я бы не смогла.
– Это не смелость. Это усталость. Четыре года устала.
Двери открылись. Мы вошли.
– Что бы ни случилось, – сказала Лада, – ты правильно сделала. Хоть кто-то сказал вслух то, что все думают.
Прошёл месяц.
Меня не уволили. Докладную Игоря Дмитриевича «рассмотрели» — и закрыли. Марина Андреевна ничего не объяснила, просто сказала: «Вопрос снят».
Думаю, мои сорок семь скриншотов оказались убедительнее его докладной.
Игорь Дмитриевич со мной почти не разговаривает. Здоровается сквозь зубы. На планёрках обращается через других — «передайте Яне», «пусть Яна сделает». Как будто меня нет в комнате.
Но не звонит. На больничных — не звонит.
В апреле я болела три дня. Простуда, ничего серьёзного. Лежала дома. Ни одного сообщения от него. Ни одного звонка.
Впервые за четыре года.
Коллеги разделились. Часть — жмёт руку. Лада, Серёжа из аналитики, Наташа с ресепшена. «Молодец». «Давно пора было». «Хоть кто-то сказал».
Другая часть — шепчется за спиной. Я слышу иногда. «Выпендрилась». «Теперь ей не жить». «Надо было по-тихому, а не при всех».
Может, они правы. Может, надо было по-тихому. Пойти в HR, написать жалобу, подождать. Не устраивать «цирк» на планёрке.
А может — нет. Четыре года я делала «по-тихому». Говорила ему наедине — не помогало. Терпела — становилось хуже. Работала больной — он воспринимал как норму.
Публичная речь — это был единственный язык, который он услышал.
Костя вчера сказал:
– Знаешь, я горжусь тобой.
– Правда?
– Правда. Ты четыре года терпела то, что терпеть нельзя. А потом — встала и сказала. При всех.
– Многие думают, что я перегнула.
– Многие не лежали под капельницей с ноутбуком.
Он обнял меня.
– Ты сделала то, что должна была сделать. Давно должна была.
Не знаю. Может, да. Может, нет.
Знаю одно: четыре года я работала на каждом больничном. После операции, с пневмонией, с температурой. Сорок семь сообщений «дела не ждут». Шесть приездов больной.
А он — отключил телефон на две недели. Вернулся загорелый. Дела подождали.
Половина коллег говорит: «Правильно сделала. Хватит на себе ездить».
Вторая половина: «При всех — это слишком. Можно было по-другому».
Может, и можно. Но «по-другому» я пробовала четыре года. Не работало.
Надо было промолчать и дальше работать больной? Или четыре года — достаточно, чтобы сказать вслух?