Гниль не всегда пахнет разложением. Иногда она пахнет дорогими духами «Шанель», которыми моя золовка, Инга, щедро поливает себя даже перед походом в булочную. Я всегда знала, что семейные узы — материя тонкая, но не догадывалась, что они могут лопнуть с таким оглушительным треском, перерубленные жадностью.
Мы привыкли думать, что ад в семье начинается на поминках, когда делят сервизы и дачные участки. Какая наивность. Ад может разверзнуться задолго до того, как остынет чай в кружке живого человека.
Софья Андреевна, моя свекровь, была не просто «бабушкой». Это была глыба. Заслуженный хирург в прошлом, женщина со стальным стержнем и глазами цвета осеннего моря. В свои семьдесят три она держала спину так, словно к позвоночнику была привязана линейка, и цитировала Бродского по памяти, пока раскатывала тесто для пирогов. Квартира у неё была под стать хозяйке — сталинка в тихом центре, с высокими потолками и запахом старых книг и ванили. Это было не просто жильё. Это было родовое гнездо, которое она выгрызла у судьбы в лихие девяностые, спасая людей по двадцать часов в сутки.
В тот вечер мы сидели у неё на кухне. Мой сын, девятилетний Пашка, строил на ковре башню из лего, а Софья Андреевна, помешивая чай серебряной ложечкой, вдруг произнесла:
— Я вчера была у нотариуса. Оформила всё на Павла.
В комнате повисла тишина. Только тикали старинные часы. Мой муж, Олег, поперхнулся печеньем.
— Мам, ты о чём?
— О завещании, Олежек. Квартира достанется внуку. Ему в жизнь вступать, а у вас и так ипотека уже закрыта. Да и Инга... — она на секунду замялась, и в её глазах промелькнула тень боли, — Инга у нас женщина обеспеченная, у неё муж бизнесмен, дом за городом. Детей только бог не дал. А вот Паше нужна будет поддержка.
Она говорила об этом спокойно, как о покупке хлеба. Для неё это было актом высшей справедливости. Не жертвой, а логичным ходом шахматной партии, которую она вела с судьбой ради будущего единственного внука. Мы с Олегом переглянулись. Мы не просили. Мы даже не думали об этом. Но спорить с Софьей Андреевной было всё равно, что пытаться остановить ледокол.
Гром грянул через три дня.
Звонок Инги застал нас за ужином. Олег включил громкую связь, потому что руки были заняты посудой. И зря. Из динамика не говорило — оттуда извергалось что-то визгливое, истеричное, пропитанное ядом.
— Вы что, совсем там берега попутали?! — орала Инга. — Вы чем мать опоили? Гипноз? Таблетки? Вы хоть понимаете, что вы натворили?!
— Инга, успокойся, — пытался вклиниться Олег, бледнея на глазах. — Мама сама решила...
— Сама?! Да она из ума выжила! Старая маразматичка! — визжала трубка. — Она не соображает, что делает! Квартира в центре, три комнаты! А вы её у родной дочери из-под носа увели, сунули ей бумажку, она и подписала, дура старая!
Я выхватила телефон и нажала отбой. Руки тряслись. «Дура старая». Это она о матери, которая месяц назад помогла ей выбрать клинику для пластики. О матери, которая продала дачу десять лет назад, чтобы закрыть долги Ингиного мужа.
— Она это не оставит, — глухо сказал Олег, глядя в чёрный экран телефона. — Ты не знаешь Ингу, когда дело касается денег. У них сейчас проблемы в бизнесе, я слышал. Ей нужны активы.
Он оказался прав. Инга не просто «не оставила». Она объявила войну.
Через неделю Софья Андреевна получила заказное письмо. Я была у неё, когда она вскрыла конверт. Я видела, как дрогнули её пальцы — те самые пальцы хирурга, которые когда-то сшивали сосуды и нервы.
Это была копия искового заявления. Инга требовала признать собственную мать недееспособной. Основание: «прогрессирующая деменция, неадекватное восприятие реальности, невозможность руководить своими действиями». Цель: назначение опекунства и, как следствие, аннулирование завещания.
Свекровь медленно опустилась на стул. Лицо её стало серым, как пепел.
— Она пишет, что я... неадекватна? — голос звучал тихо, с какой-то детской растерянностью. — Но мы же с ней в прошлый вторник обсуждали рецепт шарлотки... Она смеялась...
В этот момент во мне что-то перевернулось. Я почувствовала не просто злость, а ярость. Горячую, клокочущую.
— Софья Андреевна, это бред. Мы наймём лучшего адвоката. Мы её в порошок сотрём.
— Не надо в порошок, — она посмотрела на меня сухими, воспалёнными глазами. — Это же моя дочь, Марина. Моя девочка. Я ей косички заплетала.
«Девочка» пошла ва-банк. Она наняла юристов, специализирующихся на «отжиме» имущества у стариков. Началась осада.
Самым страшным был не суд. Самым страшным было ожидание судебно-психиатрической экспертизы. Инга добилась её назначения. Представьте себе: интеллигентная, образованнейшая женщина, которая до сих пор помогает студентам-медикам писать дипломные работы, должна доказывать, что она не сумасшедшая.
К нам домой приехали «предварительные» специалисты — социальный работник и психолог, нанятые стороной истца для сбора анамнеза. Две молодые девицы с холодными глазами и планшетами.
— Софья Андреевна, какое сегодня число?
— Четырнадцатое октября, — спокойно ответила свекровь. Она сидела в своём любимом кресле, прямая, как струна.
— Кто действующий президент?
— Вы правда считаете, что это сложный вопрос? — в её голосе прорезались нотки того самого хирурга, которого боялись интерны.
— Отвечайте по существу. Вы часто забываете выключить газ?
— Никогда.
— А соседи говорят, что вы разговариваете сами с собой на лестничной клетке.
— Я разговариваю с кошкой Марь Иванны, соседкой. Кошка меня понимает лучше, чем некоторые люди.
Они записывали. Каждое слово, каждый жест трактовался не в её пользу. Руки дрожат? Тремор, признак неврологии. Задумалась над ответом? Заторможенность мышления. Сарказм? Агрессивное поведение, характерное для сенильной деменции.
Инга не появлялась. Она действовала через адвокатов. Но однажды она прислала голосовое сообщение брату. Олег включил его ночью, думая, что я сплю.
«Олежек, не будь идиотом. Мать всё равно скоро того... А квартира должна остаться в семье, а не уйти на непонятные нужды. Ты же знаешь, у неё крыша едет. Я делаю это для её же блага. Чтобы мошенники не обманули. Я стану опекуном, буду заботиться».
«Заботиться». Это слово звучало как лязг гильотины. Если Инга станет опекуном, Софья Андреевна превратится в овощ в собственной квартире. Или в дешёвом хосписе, куда любящая доченька её определит, чтобы освободить квадратные метры.
День экспертизы в государственном центре психиатрии я не забуду никогда. Серые коридоры, запах хлорки и казённой тоски. Мы с Олегом сидели в коридоре, сжимая друг другу руки до белизны в костяшках. Софья Андреевна вошла в кабинет одна. В своём лучшем твидовом костюме, с ниткой жемчуга. Она шла на эту экспертизу, как на эшафот, но с головой, поднятой так высоко, что королева Англии позавидовала бы.
Инга тоже пришла. Стояла у окна, нервно теребила ремешок сумки «Биркин». На нас не смотрела.
— Как ты можешь? — не выдержала я. — Она тебя родила. Она тебя выучила.
Инга повернулась. Её лицо было красивым, ухоженным и абсолютно мёртвым.
— Это бизнес, Мариночка. Ничего личного. Маме уже всё равно, а мне деньги нужны сейчас. Кредиторы не ждут. И вообще, не строй из себя святую. Вы просто первые успели подсуетиться с завещанием.
Я хотела её ударить. Впервые в жизни мне захотелось физически уничтожить человека. Олег удержал меня за плечо. Его трясло.
Экспертиза длилась три часа. Три часа пытки. Три часа, в течение которых группу врачей пытались убедить, что блестящий ум — это безумие.
Когда дверь открылась и вышла Софья Андреевна, мы бросились к ней. Она была бледная, но на губах играла странная, едва заметная улыбка.
— Всё в порядке, — сказала она тихо. — Поехали домой. Я хочу чаю с бергамотом.
Результаты пришли через две недели. Официальное заключение: «Психически здорова. Когнитивные функции соответствуют возрастной норме, признаки деменции отсутствуют. Дееспособна в полном объёме».
Инга проиграла. Её иск развалился, как карточный домик. Адвокат сказал, что подавать апелляцию бессмысленно — экспертиза железобетонная.
В тот вечер мы купили торт. Мы праздновали победу. Мы думали, что всё закончилось. Мы думали, что добро победило зло, и теперь заживём спокойно.
Но мы недооценили Софью Андреевну.
Через неделю после суда она собрала нас на семейный ужин. Позвала и Ингу. Та, на удивление, пришла — видимо, прощупать почву, попробовать наладить мосты, раз уж атака в лоб не удалась. Она вела себя так, будто ничего не случилось. Принесла цветы, пыталась шутить.
— Мамуль, ну ты же понимаешь, я волновалась за твоё здоровье, — щебетала Инга, накладывая салат. — Врачи иногда ошибаются, но я так рада, что ты в форме!
Мы с Олегом сидели молча, чувствуя, как кусок не лезет в горло от этого лицемерия. Софья Андреевна слушала, кивала, улыбалась уголками глаз. А потом отложила вилку.
— Я рада, что вы все здесь, — сказала она. Голос её был твёрдым и звонким. — Эта ситуация заставила меня о многом подумать. О ценности семьи. О материальном. О том, что остаётся после нас.
Инга напряглась, но продолжала улыбаться.
— Так вот, — продолжила свекровь. — Я поняла, что эта квартира — яблоко раздора. Пока она у меня есть, пока есть это наследство — не будет покоя. Инга будет ждать моей смерти, Олег будет чувствовать вину, а Паша... Паша вообще может стать заложником ваших ссор.
Она достала из сумочки папку с документами и положила на стол.
— Поэтому я решила проблему кардинально.
— Ты переписала завещание? — глаза Инги хищно блеснули. — Правильно, мам! Поровну — это справедливо!
— Нет, — Софья Андреевна покачала головой. — Завещания больше нет. И квартиры тоже нет.
— В смысле? — хором спросили мы.
— В прямом. Вчера я подписала договор купли-продажи. Квартира продана.
В комнате стало так тихо, что было слышно, как жужжит муха, бьющаяся о стекло. У Инги отвисла челюсть.
— Продана? Кому?! За сколько?! Деньги где?!
— Деньги, — спокойно продолжила свекровь, наслаждаясь эффектом, — уже распределены. Я купила себе маленькую однокомнатную квартиру в соседнем районе, рядом с парком. Мне одной три комнаты ни к чему, убирать тяжело. А остальную сумму... — она сделала паузу, глядя прямо в глаза дочери.
Инга подалась вперёд, почти ложась грудью на стол.
— Я внесла как безвозвратный взнос в эндаумент-фонд медицинского университета. На учреждение именной стипендии для талантливых студентов-хирургов из малообеспеченных семей. Стипендия имени моего мужа, вашего отца.
Звон разбитой тарелки разорвал тишину. Инга вскочила, опрокинув стул.
— Ты... ты что наделала?! Ты отдала мои деньги каким-то студентам?! Ты сумасшедшая! Я знала! Надо было давить на экспертизу!
— Сядь! — голос Софьи Андреевны хлестнул как кнут. — Это не твои деньги. Это мои деньги. И я, будучи, как подтвердил суд, в здравом уме и твёрдой памяти, распорядилась ими так, как сочла нужным.
Инга задыхалась от ярости. Лицо её пошло красными пятнами.
— Я тебя ненавижу! — прошипела она. — Ты мне жизнь сломала! Мне кредиты закрывать нечем! Я рассчитывала на эту долю!
— Ты рассчитывала на мою смерть, дочь, — тихо, но с убийственной чёткостью произнесла мать. — Ты похоронила меня заживо ради квадратных метров. Ты таскала меня по врачам, пытаясь выставить идиоткой. Ты думала, я старая и слабая? Ошиблась. Я хирург. Я умею резать гнилую ткань, чтобы спасти организм. Сегодня я отрезала гниль.
Инга вылетела из квартиры, хлопнув дверью так, что с потолка посыпалась штукатурка. Мы с Олегом сидели, оглушённые.
— Мам... — прошептал Олег. — А как же Пашка? Ты же хотела...
— А для Паши, — Софья Андреевна вдруг тепло улыбнулась и подмигнула внуку, который с испугом наблюдал за сценой, — у бабушки есть маленький секрет. Я же не все деньги в фонд отдала. У меня оставались накопления, плюс разница в цене квартир... Я открыла на имя Павла накопительный счёт. К его совершеннолетию там наберётся как раз на первый взнос или на хорошее образование. Без права снятия кем-либо, кроме него самого.
Она встала, подошла к окну и распахнула форточку. В кухню ворвался свежий осенний воздух, разгоняя запах дорогих духов Инги и тяжёлый дух скандала.
— Знаете, — сказала она, глядя на закат, — я никогда не чувствовала себя такой свободной. Мне больше нечего делить. И нечего бояться. Теперь я просто бабушка, которая живёт в однушке и гуляет в парке. И знаете что? Это бесценно.
Я смотрела на неё и плакала. Не от горя, а от восхищения. Она не просто выиграла суд. Она выиграла жизнь. Она лишила хищника добычи, защитила внука и сохранила своё достоинство, превратив его в непробиваемую броню.
А через неделю Ингу объявили банкротом. Но к Софье Андреевне она больше не приходила. Да и некуда было приходить — в новой маленькой квартирке свекрови для предательства просто не было места. Там жили только книги, кот и спокойствие.