Я помню тот вечер до мельчайших подробностей. Двадцать третье октября, среда. Алёнке четыре года, она сидела на кухне и рисовала кота — фиолетового, с тремя ногами и огромными ушами. Света надела куртку и взяла пакет.
— Молоко закончилось. Сбегаю в «Магнит», заодно хлеба возьму. Утром Алёнке кашу варить.
— Угу, — буркнул я, не отрываясь от телевизора. — Только не задерживайся, ветер холодный.
— Десять минут.
Дверь щелкнула. Загудел лифт. Я переключил канал.
Прошло десять минут. Двадцать. Час.
Я позвонил — «абонент недоступен». Написал — тишина. Оделся, выскочил во двор. «Магнит» работал до двадцати двух, но сонная кассирша лишь пожала плечами: блондинка в синей куртке не заходила. Я обошел наш двор, заглянул в соседний — пусто. Вернулся домой, уложил плачущую Алёнку, а сам сел у окна и просидел до рассвета, вздрагивая от каждого шума мотора.
Утром я был в полиции. Участковый смотрел на меня с профессиональным, усталым сочувствием.
— Конфликты были?
— Обычные, бытовые. Ничего серьёзного.
— Вещи забрала?
— Нет. Ушла в домашней одежде, куртке и тапочках. Даже паспорт дома оставила.
— Ждите. Будем искать.
На нашем доме камер тогда не было, но на углу, у банка, висела одна. Она и зацепила край дороги. На зернистой записи было видно, как Света выходит со двора. Она прошла мимо магазина, постояла секунду, словно в нерешительности, и направилась к автобусной остановке. Через минуту притормозила тёмная иномарка. Света села на пассажирское сиденье. Машина растворилась в потоке. Номер разобрать не удалось.
И всё. Дальше — пустота.
Первые три месяца я жил в аду. Искал. Обзванивал больницы, морги, приюты, монастыри. Весь район был оклеен листовками с её фотографией — счастливая, волосы в хвост, над губой родинка. «Пропала Светлана Дмитриевна Кравцова, 29 лет». Ни одного звонка.
Приехали родители Светы из Саратова. Тёща рыдала сутками напролёт. Тесть молча ходил по району с фотографией, показывал её каждому встречному. Никто ничего не видел.
— Может, её украли? — с надеждой спрашивала тёща. — Может, потеря памяти?
— Кому она нужна? — чернел лицом тесть. — Обычная женщина, не дочь олигарха. Сама села в машину. Сама.
Алёнка первые дни спрашивала:
— Пап, а мама скоро придёт?
— Скоро, зайка. Мама уехала по делам.
Потом перестала спрашивать. Дети чувствуют ложь лучше детекторов лжи и молча принимают правила игры, чтобы не расстраивать взрослых. Это страшнее, чем слёзы.
Через полгода следствие зашло в тупик. Дело перевели в разряд «глухарей». Я нанял частного детектива — бывшего опера дядю Женю. Он рыл землю два месяца и чудом нашёл частника, который в тот вечер "бомбил" в нашем районе. Водитель вспомнил женщину: она плакала всю дорогу и просила отвезти на вокзал.
— Вокзал — это Казанский? — спросил я, хватаясь за соломинку.
— Ярославский, — ответил дядя Женя. — Оттуда поезда идут на север. Вологда, Архангельск, Воркута.
Я поехал на Ярославский. Показывал фото кассирам, полицейским, бездомным. Бесполезно. Вокзал — это черная дыра, сквозь которую ежедневно протекают тысячи судеб. Кто запомнит женщину в синей куртке полгода спустя?
Год. Два. Три.
Я научился жить один с ребёнком. Варить кашу без комочков, плести косички, отличать ангину от простуды. Мне помогала моя мама. Соседки сочувственно вздыхали, приносили пироги.
— Может, тебе снова жениться? — осторожно спросила мать, когда Алёнка пошла в первый класс. — Девочке нужна женская рука.
— У неё есть мать, — отрезал я. — Просто она… отсутствует.
Я не мог. Не потому, что ждал — надежда умерла где-то на третий год, сменившись глухой обидой. Просто внутри выгорело всё.
Алёнка росла. Умная, тихая, слишком взрослая для своих лет. В школьных анкетах в графе «мать» она ставила жирный прочерк.
Однажды, когда ей было двенадцать, она спросила:
— Пап, а мама нас бросила?
Я чинил кран на кухне. Ключ со звоном упал на кафель.
— Не знаю, Алёна. Честно.
— Но ведь её никто не похищал? Она сама села в машину?
— Похоже, сама.
— Значит, бросила.
Она ушла в свою комнату и плотно закрыла дверь. Я остался сидеть на полу, понимая, что мне нечего возразить.
Шли годы. Алёнка окончила школу с золотой медалью, поступила на юридический. Характером — кремень, вся в меня, а внешне — копия матери. Эта схожесть всегда царапала сердце, но я привык.
Мне исполнилось пятьдесят два. Жизнь застыла, как муха в янтаре: работа, дом, редкая рыбалка с друзьями.
И вот — двадцать седьмое марта, суббота. Пятнадцать лет и пять месяцев после того вечера.
Звонок в дверь.
На пороге стояла женщина. Худая, изможденная, кожа дублёная ветром, короткая стрижка «под мальчика». В руке — потёртый матерчатый чемодан. За её спиной прятался мальчик лет семи, светловолосый, с затравленным взглядом.
Я смотрел на неё и не узнавал. Чужая тётка. А потом взгляд зацепился за родинку над губой.
— Привет, Дима, — сказала она. Голос был хриплым, прокуренным. — Можно войти?
Пятнадцать лет я представлял этот момент. Думал, что буду орать, бить посуду, требовать ответов. А сейчас внутри была лишь гулкая пустота.
— Кто этот мальчик? — спросил я сухо.
— Это Миша. Мой сын.
— Твой сын, — повторил я, пробуя слова на вкус. — Заходи.
Она вошла. Разулась. Тапочки у двери стояли те же самые — розовые, стоптанные. Я их не выбросил, просто задвинул в угол. Она надела их машинально, словно выходила на пять минут.
Мальчик сел на край дивана, вжав голову в плечи. Света встала посреди кухни, озираясь. Обои выцвели, но мебель была прежней.
— Чай будешь? — спросил я. Абсурдность ситуации зашкаливала.
— Буду.
Я включил чайник. Руки не дрожали.
— Рассказывай. У тебя есть время, пока закипает вода.
Она села за тот самый стол, где Алёнка рисовала кота.
— Я не знаю, с чего начать... Дима, я тогда задыхалась. Мне было двадцать девять, а я чувствовала себя старухой. День сурка: готовка, уборка, ребёнок, ты на работе, потом ты на диване. Я исчезала. Я превратилась в функцию.
— И ты решила уволиться из семьи? Без заявления?
— Я не решала! — она сжала чашку так, что побелели костяшки. — Я вышла из подъезда и поняла: если сейчас зайду в «Магнит», а потом вернусь варить кашу — я сдохну. Ноги сами понесли к дороге. Я села в машину, доехала до вокзала. Ближайший поезд был на Вологду. Я думала: уеду на два дня. Просто выдохну. Два дня превратились в неделю. Неделя — в месяц. А потом... потом мне стало так страшно и стыдно возвращаться, что я решила: лучше пусть считают мертвой.
— А Алёнка? — я старался говорить тихо, чтобы не напугать пацана в коридоре. — Ей было четыре года.
Света закрыла лицо ладонями.
— Я знаю. Я тварь. Я знаю.
— Знаешь... — эхом отозвался я. — А кто папа Миши?
— Один человек из Костромы. Я думала, начну новую жизнь. А он оказался... — она закатала рукав свитера. На запястье белел старый шрам. — Он бил меня. Пять лет. Я сбежала с ребёнком, скиталась. Работала уборщицей, фасовщицей, кем придется. А сейчас идти больше некуда.
— И ты вспомнила про «запасной аэродром».
— Я никогда не забывала, Дима.
Мальчик в комнате тихо всхлипнул.
— Мам, я кушать хочу.
Я посмотрел на него. Худой, глаза голодные. Чужой ребёнок от чужого мужика на моем диване.
Молча открыл холодильник. Достал сыр, хлеб, налил стакан молока. Поставил перед мальчиком.
— Ешь.
— Спасибо, — прошептал Миша.
Ирония судьбы: молоко, за которым она ушла пятнадцать лет назад, теперь пил её сын.
— Где жить собираешься? — спросил я.
— Не знаю. Денег нет.
— Я хочу увидеть Алёну, — вдруг твердо сказала она.
— Алёне девятнадцать. Она будущий юрист. У неё стальной характер, она выросла без материнской ласки, зато с четким пониманием предательства. Ты уверена?
— Я её мать.
— Ты была ею. До того вечера.
Я взял телефон.
— Алло, Алёна? Приезжай. Есть разговор. Нет, не по телефону. Срочно.
Она приехала через сорок минут. Вошла — высокая, красивая, уверенная. Увидела Свету. Замерла.
Взгляд у дочери стал сканирующим, тяжелым. Она перевела глаза на мальчика, доедающего бутерброд, потом снова на женщину.
— Здравствуй, доченька, — голос Светы дрогнул.
Алёна молча сняла пальто, аккуратно повесила его. Прошла на кухню. Налила воды, сделала глоток.
— Пятнадцать лет, — констатировала она. Не спросила, не удивилась. Словно зачитывала приговор. — Ты пошла за молоком.
— Алёна, прости меня... Я запуталась, я была молода...
— Мне сейчас девятнадцать. Я не путаюсь. Я учусь, работаю и помогаю отцу. А ты бросила четырёхлетнего ребенка, потому что тебе стало скучно?
— Не скучно! Мне было плохо!
— А нам было весело? — Алёна говорила тихо, но от этого тона мороз шёл по коже. — Папе, который поседел за месяц? Мне, когда я ждала тебя у двери каждый вечер?
Света заплакала. Миша испуганно подошел к ней и обнял за ногу.
Алёна посмотрела на мальчика. Взгляд её смягчился. Она присела перед ним на корточки.
— Тебя как зовут?
— Миша.
— Сколько тебе?
— Семь.
— Ты тут ни при чём, Миша, — она поправила ему воротничок рубашки. — Ты просто заложник.
Она выпрямилась и повернулась к Свете.
— Ребёнку мы поможем. Я узнаю насчет кризисных центров, найду юристов, чтобы выправить документы. Папа даст денег на первое время. Но здесь ты жить не будешь.
— Алёна, я твоя мама...
— Моя мама пропала без вести пятнадцать лет назад. А вы — женщина, которая родила мне брата и сломала жизнь моему отцу. Уходите.
Алёна достала из кошелька несколько купюр, положила на стол.
— Это на хостел и еду. Завтра позвонишь мне на этот номер, — она быстро написала цифры на салфетке. — Решим вопрос с опекой и жильем.
Света сидела, раздавленная. Она ожидала криков, истерики, может быть, объятий. Но не этого ледяного спокойствия.
— Спасибо, дочь, — прошептала она.
— Не называйте меня так, — отрезала Алёна.
Света встала. Взяла Мишу за руку. Взяла деньги и салфетку.
— Прости, Дима, — сказала она в дверях.
— Иди, Света. Просто иди.
Дверь закрылась. В квартире повисла тишина. Та самая, к которой мы привыкли, только теперь она была звенящей.
Алёна опустилась на стул и закрыла лицо руками. Плечи её затряслись. Я подошел, обнял её, гладя по волосам, как в детстве.
— Она жива, пап, — глухо сказала дочь. — Жива. А я её похоронила давным-давно.
— Всё будет нормально. Мы справимся.
— Конечно, справимся. Мы же справились тогда.
Вечером, когда Алёна уехала, я вымыл стакан из-под молока. Поставил на полку. Выключил свет.
Я не знаю, что будет дальше. Не знаю, сможет ли Алёна когда-нибудь назвать её мамой. Не знаю, как сложится судьба маленького Миши.
Но одно я знаю точно: молоко теперь я покупаю сам. Всегда. С запасом.
Как вы считаете, можно ли простить человека, который вернулся спустя 15 лет? Имела ли право Алёна так жестко выставить родную мать? Пишите своё мнение в комментариях!