Ключ застрял, как всегда. Анна с тихим раздражением дернула его, и дверь наконец поддалась с глухим щелчком. Она переступила порог, и тяжелая сумка с ноутбуком и документами тут же соскользнула с плеча на пол в прихожей, издав глухой стук.
В квартире пахло жареной картошкой и луком. Пахло домом. Анна, прислонившись к притолоке, закрыла глаза на секунду. Четырнадцать дней. Четырнадцать сумасшедших дней нон-стоп работы: ночные звонки из-за разницы в часовых поясах, тонны согласований, бесконечные чаты с водителями, диспетчерами, клиентами. Ее работа — логист на удаленке для международных автоперевозок — съела весь февраль. Но теперь всё. Проект сдан, премия почти на счету. Можно выдохнуть.
Она скинула сапоги, уже мечтая о горячем душе и тишине. Из гостиной доносился приглушенный звук телевизора. Значит, Максим дома. На кухне, судя по запаху, кто-то готовил. Она наклонилась, чтобы поправить разбросанную обувь у порога — свекровь терпеть не могла беспорядок.
— Дорогой, я дома! — крикнула она, направляясь в сторону кухни, чтобы попить воды.
В дверном проеме гостиной она замерла. На диване сидел не только Максим. Рядом с ним, в своей неизменной домашней кофте, восседала его мать, Галина Петровна. А в кресле у балкона, листая журнал, устроилась сестра Ирина. Весь «семейный совет» в сборе. В четверг вечером. Нежданно.
Максим поднял на нее взгляд. В его глазах мелькнуло что-то странное — не радость, а скорее растерянность, даже напряжение. Он не встал, не улыбнулся.
— О, — произнесла Галина Петровна сладким, ядовитым тоном, который Анна научилась узнавать с первых дней знакомства. — Смотри-ка, сынок, работница наша вернулась!
В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь бормотанием телевизора. Анна почувствовала, как улыбка застывает у нее на лице.
— Здравствуйте, — автоматически выдавила она. — Что за нежданный визит?
Галина Петровна проигнорировала вопрос. Она медленно, с театральным пафосом оглядела Анну с головы до ног: помятые джинсы, просторный свитер, волосы, собранные в небрежный хвост после долгой дороги. Ее взгляд был холодным, оценивающим.
— Долго работа была? — спросила свекровь, растягивая слова.
— Две недели, как и планировалось, — ответила Анна, чувствуя, как внутри все сжимается. — Сложный рейс был. Груз в Германию, потом обратно…
— На трассе, значит, — перебила ее Галина Петровна. И затем, глядя прямо на сына, четко, с ледяной издевкой бросила: — Наверно, на трассе дальнобойщиков обслуживала!
Воздух словно выбили из легких. Анна не поверила своим ушам. Это был не просто едкий комментарий. Это было обвинение. Грязное, откровенное, намеренное. Она увидела, как Ирина прикрыла рот рукой, но в глазах заплясали смешки. Увидела, как Максим резко опустил взгляд в пол, его шея покраснела, но он не произнес ни звука. Ни слова в ее защиту. Молчание было оглушительнее крика.
В ушах зазвенело. Мысли путались, отказываясь сложиться во что-то осмысленное. Она смотрела на мужа, ждала. Секунду. Две. Он продолжал изучать узор на ковре.
— Что? — наконец выдохнула Анна. Ей показалось, что голос принадлежит кому-то другому. — Что ты сказала?
— А что, я неясно выразилась? — Галина Петровна развела руками, делая удивленное лицо. — Работа у тебя специфическая, все понимают. Одной среди мужиков, ночи напролет… Чего уж там. Люди поймут.
— Какие люди? Какое обслуживание? — голос Анны дрогнул, в нем прорвалась смесь шока и нарастающей ярости. — У меня официальная работа! Я логист! Я координирую рейсы! Ты что вообще себе позволяешь?!
Она перевела взгляд на Максима.
— Максим! Ты слышишь, что твоя мать говорит?!
Он поднял голову. Его лицо было искажено мучительной гримасой.
— Мама, ну хватит… — пробормотал он бесхребетно, без какой-либо твердости. — Не надо так…
— Не надо так? — вспыхнула Галина Петровна, моментально переключившись на сына. — Я о репутации семьи беспокоюсь! А она что? Прибежала, сразу в обвинения! Мы ее дождаться не могли, все думали, где задержалась-то!
Анна чувствовала, как по ее спине бегут мурашки от беспомощности и дикой несправедливости. Она стояла посреди своей же прихожей, как чужая, как преступница, которой выносят приговор. И главный свидетель, ее муж, отводил глаза.
— У меня есть трудовой договор! — почти крикнула она, пытаясь ухватиться за что-то concrete, юридическое, неопровержимое. — Есть зарплатные проекты, рабочие чаты! Я могу все показать!
— Бумажки, — фыркнула Ирина, впервые вступая в разговор. Ее голос был тонким и едким. — Сейчас любые бумажки напечатают. Особенно если хорошо «поработать».
Это было уже слишком. Анна повернулась и, не сказав больше ни слова, прошла в спальню, захлопнув за собой дверь. Она прислонилась к ней спиной, сердце колотилось где-то в горле, в висках стучало. Из-за двери доносился приглушенный возмущенный голос свекрови: «Вот, видишь! Совесть-то не чиста! Убежала!».
Анна опустилась на край кровати. Две недели адского труда. Две недели мечтаний о возвращении домой, к мужу, к тишине, к теплу. И это? Это встреча? Ледяной удар под дых, публичное унижение и… предательство. Молчаливое, трусливое предательство мужа.
Она смотрела в темноту комнаты, и первая волна шока медленно отступала, уступая место другому, более тяжелому и страшному чувству — леденящему пониманию. Это не было случайной колкостью. Это была атака. И она только начинается.
Сквозь дребезжащий шум в ушах Анна услышала, как в гостиной включили телевизор громче. Зазвучали голоса из какого-то ток-шоу. Обычный вечер продолжился, словно ничего не случилось. Словно не произнесли только что слова, которые теперь впивались в память острыми, грязными осколками.
Она не могла выйти. Выход означал новую стычку, новые унижения. Сидя на краю кровати, она смотрела на дверь и слушала. Доносился ровный гул голосов, но слов не было разобрать. Через некоторое время послышался стук посуды на кухне, затем шипение чайника. Они пили чай. Без нее.
Тогда она повернулась и уставилась в темный экран телефона. Рука сама потянулась к нему. Она разблокировала и открыла галерею. Пальцы привычным жестом листали фотографии. Вот она в офисе три месяца назад, в день подписания договора. Улыбающаяся, рядом — начальник отдела Павел Сергеевич, пожимающий ей руку. Столы, мониторы, скучные белые стены. Ничего героического, обычная работа. А потом — скриншоты. Скриншоты рабочих чатов. Бесконечные переписки с никами «Владимир_Фура_20т», «Петрович_МАН», «Логист_Склад_7». Обсуждения маршрутов, таможенных документов, проблем с техникой. Ночные сообщения: «Анна, тут пробка на М11 встала, как быть?», «Принято, объезжайте через район, согласовала задержку с клиентом». Сухой, деловой сленг.
Она смотрела на эти экраны, и ей вдруг стало смешно. Горько и нелепо. Всю эту кипу цифр, маршрутов, стресса — и превратить это в похабный анекдот одной фразой. «Обслуживала дальнобойщиков». Как просто. Как гениально подло.
В голове всплыл эпизод, который она почти забыла. Три месяца назад. Они с Максимом сидели за этим самым кухонным столом, пили вино и строили планы. Мечтали накопить на первоначальный взнос за квартиру хоть в Подмосковье.
— Знаешь, мне сегодня сделали предложение, — сказала тогда Анна, пытаясь звучать сдержанно, хотя внутри все прыгало от возбуждения. — Компания «ТрансЛогик». Ищут удаленного координатора для сопровождения международных рейсов. Зарплата… в полтора раза выше моей текущей.
Максим широко улыбнулся.
— Серьезно? Да это же отлично! Нужно брать, однозначно.
— Но там график ненормированный, — предупредила она. — Могут быть ночные созвоны. Фактически, когда рейс в пути, ты на связи 24/7. Это две, иногда три недели очень плотной работы, потом неделя отдыха.
— Справимся, — он обнял ее за плечи. — Главное — цель. Наша квартира. Стоит потерпеть.
Через неделю она подписала договор. А еще через пару дней случайно встретила Галину Петровну у себя дома. Та зашла «на минутку» передать соленья. Увидела на столе новые папки с логотипом компании.
— О, работаешь? — спросила свекровь, беря в руки одну из них.
— Да, сменила проект, — ответила Анна.
— «ТрансЛогик»… Грузоперевозки? — Галина Петровна медленно прочла название, ее брови поползли вверх. — И кем теперь будешь?
— Логистом. Координатором. Буду работать с документами и водителями, организовывать рейсы.
— С водителями? — повторила свекровь, и в ее голосе зазвучала знакомая, леденящая нотка. Она положила папку обратно на стол, тщательно вытерла пальцы о халат. — С дальнобойщиками, значит. Интересная работенка. Сама понимаешь, что люди могут подумать.
Тогда Анна отмахнулась. Максим, услышав это из соседней комнаты, крикнул: «Мама, хватит чепуху молоть!». Инцидент посчитали исчерпанным. Капризом пожилой женщины. Ядовитое семечко было брошено в почву и забыто.
Теперь, в тишине спальни, Анна понимала: оно не забылось. Оно проросло. В голове у Галины Петровны, а потом, через ее нашептывания, возможно, и у Максима. Оно ждало своего часа. И сегодня, увидев ее уставшей, вернувшейся после долгого отсутствия, они дали ему волю.
Дверь в спальню скрипнула. Вошел Максим. Он закрыл дверь и остановился, прислонившись к ней. В его руках были две кружки чая. Он молча протянул одну Анне. Она не взяла.
— Что это было, Макс? — тихо спросила она, глядя ему прямо в глаза.
— Не знаю… — он потупил взгляд, поставил обе кружки на тумбочку. — Мама просто… Она иногда такое выдает. Не обращай внимания.
— «Не обращай внимания»? — Анна не повышала голос, но каждое слово звучало отчетливо и тяжело. — Твоя мать публично обвинила меня в том, что я проститутка. А ты сидел и молчал.
— Я же сказал «хватит»! — вспыхнул он, но в его голосе была не злость, а раздраженная беспомощность.
— Сказал «хватит»? Ты пробормотал что-то невнятное! Ты даже не посмотрел на меня! Ты не встал и не сказал: «Мама, это моя жена, и ты не смеешь с ней так разговаривать!». Ты этого не сделал.
— А что, устроить скандал? Она же мать! Она старше, у нее взгляды другие!
— Ее взгляды — это ее проблемы. А твоя обязанность — защищать меня. Хотя бы словами. Хотя бы тут, в нашем доме.
Максим тяжело вздохнул и сел на кровать, отвернувшись от нее.
— Ты сама все усложняешь. Ну пошутила она неудачно. Зачем накручивать? Устала с дороги, нервы… Ложись спать, все забудется.
Анна почувствовала, как последняя опора уходит из-под ног. Он не просто не понимал. Он отказывался понимать. Ее боль, ее унижение были для него «накручиванием».
— А Ирина зачем здесь? — спросила она, меняя тактику. — Почему они обе здесь в четверг вечером?
— Мама приехала в поликлинику, к врачу. Задержалась. Ирина ее сопровождала. Решили зайти… переночевать. Уже поздно было.
— Переночевать? — Анна не поверила своим ушам. — Надолго?
— На пару дней. Пока мама к другому специалисту запишется.
В голове у Анны все застыло. Они остаются. Не просто нанесли удар и ушли. Они оккупируют территорию. После всего сказанного.
— Максим, они не могут здесь остаться. После того что она сказала. Я не могу с ней находиться под одной крышей.
— Куда я их дену? — он развел руками, и в его тоне впервые прозвучала настоящая, неподдельная досада, но направлена она была на нее. — Выкину на улицу? Ты вообще слышишь себя? Это моя мать!
Диалог зашел в тупик. Казалось, они разговаривали на разных языках, глядя на одну и ту же ситуацию с разных планет. Для него это была досадная бытовая стычка, которую нужно переждать. Для нее — фундаментальное предательство и начало войны.
Она больше не стала говорить. Повернулась к стене, сняла jeans и свитер, натянула пижаму. Максим тоже молча готовился ко сну. Они легли, отвернувшись друг от друга. Между ними в широкой кровати легла невидимая, но ощутимая стена. С той стороны двери доносились звуки: скрип дивана в гостиной, где теперь спала Галина Петровна, шаги Ирины, которая устроилась на раскладном кресле. В их доме поселились чужие люди. И один из этих чужих — ее собственный муж.
Анна лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок, усеянный бликами от уличного фонаря. Мысль крутилась одна, навязчивая и неотступная: «Что делать?». Но никакого ответа не было. Только тяжелый, холодный комок в груди и звук чужого храпа за тонкой стенкой.
Ночь была долгой и разорванной. Анна проваливалась в короткие, тревожные сны, где она бежала по бесконечному коридору, а сзади доносился смех — леденящий, знакомый смех Галины Петровны. Просыпалась от каждого скрипа, от каждого шороха в чужой теперь квартире. Максим лежал неподвижно, но по его дыханию она понимала, что он тоже не спит. Между ними лежала ледяная пустота, и ни у кого не находилось слов, чтобы ее заполнить.
Когда серые полосы утреннего света начали проникать сквозь щели жалюзи, Анна тихо поднялась. Ее тело ныло от усталости, голова была тяжелой. Она надела халат и, прислушиваясь, вышла в коридор. В гостиной было тихо, с дивана доносилось ровное посапывание. На полу, укутанная в одеяло, спала Ирина.
На кухне Анна включила свет и замерла. Стол был убран. Но не так, как убирала она. Чашка, которую она всегда ставила на верхнюю полку справа, теперь стояла слева. Ложки в сушилке были переложены. На столешнице лежала чужая, вытертая до дыр салфетка. Мелочи. Но из тысячи таких мелочей складывалось ощущение вторжения, передела пространства под свои правила.
Она налила воды в чайник и, пока он закипал, уставилась в черное окно, в котором отражалась ее бледная, осунувшаяся за ночь тень. Что она будет делать сегодня? Идти на работу. Работа, которая теперь стала клеймом. Мысль о том, чтобы сесть за ноутбук здесь, при них, казалась невыносимой. Но отступать было нельзя.
Чайник выключился с тихим щелчком. В этот момент в кухню вошла Галина Петровна. Она была уже одета в тот же домашний халат, волосы аккуратно прибраны. Она молча прошла мимо Анны, открыла холодильник и начала доставать яйца и масло.
— Доброе утро, — тихо сказала Анна.
— Утро, — буркнула свекровь, не оборачиваясь.
— Я сейчас чай сделаю, можно будет на плите…
— Не надо, — отрезала Галина Петровна. — Я сама разберусь. У меня свои методы. А то вдруг что не так поставлю.
Анна сжала крутку в руках. Она сделала глоток горячего чая, но не почувствовала ни вкуса, ни тепла.
— Галина Петровна, — начала она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Насчет вчерашнего… Я хочу сказать, что ваши слова были очень обидными и несправедливыми. У меня честная работа.
Свекровь разбила яйцо на сковороду. Оно зашипело.
— Кто же говорит, что не честная? — сказала она с преувеличенным удивлением. — Я просто выразила озабоченность. О репутации. Женщина одна, мужчины вокруг… Люди болтают. Я как мать переживаю. За сына. За семью.
Это было то же самое, но обернутое в фальшивую обертку заботы. Анна почувствовала, как нарастает бессильная злость.
— Репутация портится от сплетен. От таких вот слов. А не от моей работы.
— Ну, если тебе нечего скрывать, чего ты так распереживалась? — свекровь обернулась, и в ее глазах мелькнул холодный огонек. — Истинная правда всегда выплывет.
Разговор был бессмысленным. Это был не диалог, а фехтование, где противник подменял понятия и бил ниже пояса. Анна взяла кружку и вышла из кухни, чувствуя на спине пристальный, довольный взгляд.
В спальне Максим уже встал и одевался.
— Ты поговорила с матерью? — спросил он, не глядя на нее.
— Пыталась. Бесполезно. Она считает, что высказала «озабоченность».
— Ну вот видишь, — сказал Максим с каким-то облегчением, как будто это закрывало вопрос. — Она просто беспокоится. Не придавай значения.
Анна смотрела, как он поправляет воротник рубашки. Раньше она находила в этих привычках что-то милое. Сейчас каждый жест казался отчужденным, чужим.
— Максим, они не могут здесь оставаться. Мне нужно работать. Мне нужен покой.
— И что, я должен выгнать свою мать? — его голос зазвенел от раздражения. — На два дня! Потерпи! Ты же взрослый человек!
Он вышел из комнаты, хлопнув дверью. Анна осталась одна. Всю ее аргументацию, все ее чувства он воспринимал как каприз, как неумение «потерпеть».
Она села за ноутбук в спальне, пытаясь погрузиться в работу. Но сосредоточиться было невозможно. Из-за двери доносились голоса, звук посуды, шаги. Около одиннадцати раздался стук.
— Можно? — в комнату, не дожидаясь ответа, вошла Ирина. Она огляделась, ее взгляд скользнул по кровати, по столу, заваленному бумагами Анны.
— Нужно что-то? — спросила Анна, прикрывая ладонью экран с рабочим чатом.
— Да так… Мама попросила постельное белье свежее. То, на чем спала, постирать хочет. А то вдруг запахи какие…
Это была вторая фраза за сутки про «запахи». Анна почувствовала, как кровь бросается в лицо.
— Какие запахи, Ира? — спросила она, и в ее голосе впервые прозвучала опасная твердость.
— Ну, я не знаю… — Ирина сделала невинные глаза. — Ты же в дороге была. В машинах разных… Всё бывает. Мама просто чистоплотная.
Анна встала. Она подошла к шкафу, достала чистый комплект белья и молча протянула его Ирине.
— Спасибо, — та взяла белье и, уже выходя, обернулась. — Ой, Анна, а у тебя кстати, телефон не заряжен? Мама пыталась тебе с утра позвонить, чтобы спросить про соль, а у тебя, говорит, выключенный.
— Он был на беззвучном. Я работала.
— А, работа… — Ирина кивнула, и в этом кивке была целая вселенная намеков. — Ну ладно, не буду отвлекать.
Дверь закрылась. Анна опустилась на стул. Ее руки дрожали. Это был не бытовой террор. Это была методичная, холодная операция по демонстрации власти и унижению. «Запахи». «Выключенный телефон». Каждый раз — укол, замаскированный под невинную реплику. И абсолютная невозможность ответить, потому что в ответ на прямое обвинение она могла бы возразить, а как ответить на «озабоченность» или «чистоплотность»?
Весь день прошел в этом ледяном, удушливом вакууме. Она выходила на кухню за водой — Галина Петровна и Ирина тут же замолкали, обмениваясь многозначительными взглядами. Максим вернулся с работы, поужинал с матерью и сестрой, смеялся их шуткам. Анна ела в спальне, прикрыв дверь. Она слышала его смех и чувствовала, как что-то окончательно рвется внутри.
Перед сном она пошла в ванную. На дверце стиральной машины, за стеклом, медленно крутился ее комплект постельного белья. Тот самый, который она отдала утром. Он был один. Белье с дивана и с раскладушки в барабане не было.
Значит, стирали только ее. Только то, на чем спала она.
Она вернулась в спальню. Максим уже лежал, уткнувшись в телефон. Она легла рядом, повернувшись к стене.
— Они стирают мое белье отдельно, — тихо сказала она в темноту.
— Что? — он не понял.
— Ничего. Спи.
Молчание снова стало ответом на все. Но теперь это молчание было другим. Оно кричало. Оно кричало о предательстве, о трусости, о конце того мира, который она считала своим домом. И Анна понимала, что терпеть это молчание — значит согласиться с ним. Значит признать свою вину там, где ее не было. А этого она сделать уже не могла.
Утро следующего дня началось с тишины. Враждебной, густой тишины, которая, казалось, звенела в ушах. Галина Петровна и Ирина молча собирались к врачу. Максим, избегая глаз Анны, ушел на работу раньше обычного. Она осталась одна в квартире, наполненной чужим присутствием.
Первой мыслью было — открыть ноутбук, погрузиться в рутину, вернуть себе хоть иллюзию контроля. Она заварила крепкий кофе и села за стол в спальне, отгородившись от всего мира экраном. Первые несколько часов прошли относительно спокойно. Она согласовывала новый маршрут с водителем Николаем, грубивоватым, но честным профессионалом лет пятидесяти, с которым часто работала. Обменивалась документами с таможенным брокером. Мир цифр и логистики был понятен и предсказуем, в нем не было места ядовитым намекам.
Все изменилось после обеда. Она зашла в общий рабочий чат в мессенджере, где были коллеги, начальство и некоторые партнеры. И сразу ощутила ледяную волну.
Обычно чат бурлил деловыми сообщениями, срочными запросами, иногда сдержанными шутками. Сейчас последние сообщения висели уже час назад, что было странно. И тон их был необычным: короткие, сухие «ясно» и «принято к сведению» в ответ на вполне рядовые вопросы. Анна пролистала ленту вверх, и у нее похолодело внутри.
Примерно в полдень, когда она как раз разговаривала по телефону с клиентом, в чате появилось сообщение от незнакомого аккаунта. Имя было подделано под стандартное «Алексей С.», без фото. Сообщение было адресовано лично руководителю отдела, Павлу Сергеевичу, но написано в общий чат, чтобы видели все.
«Уважаемый Павел Сергеевич, вынужден вас предупредить о неэтичном поведении вашей сотрудницы Анны К. (логист). Находясь в рабочей поездке, она использует служебное положение для налаживания личных связей с водительским составом, что создает крайне нездоровую атмосферу в коллективе и компрометирует репутацию вашей компании. Имеются свидетельства. Рекомендую принять меры».
Сообщение было составлено умело — без прямых оскорблений, но с убийственными формулировками: «неэтичное поведение», «использует служебное положение», «налаживание личных связей». Все это пахло уже не просто сплетней, а официальным доносом.
Под сообщением была мертвая тишина. Никто не поддержал, но, что было страшнее, никто и не возмутился публично. Только через полчаса Павел Сергеевич сухо ответил: «Информация зафиксирована. Всем воздерживаться от непроверенных данных в рабочем чате».
Анна сидела, уставившись в экран. Руки похолодели. Это был уже не бытовой террор. Это была диверсия, нацеленная на уничтожение ее профессиональной жизни. И сделано это было с расчетливой жестокостью — в общем чате, на виду у всех коллег и партнеров.
Она тут же открыла личный чат с Павлом Сергеевичем.
— Павел Сергеевич, это какая-то чудовищная клевета. Я не понимаю, кто это мог написать.
Ответ пришел не сразу. Минуты через три.
— Анна, я вынужден был отреагировать формально. Мы не можем игнорировать такие заявления, даже анонимные. Ко мне уже обратились из отдела кадров.
— Но это ложь! У меня есть все рабочие переписки, они полностью профессиональны! Это можно проверить!
— Это и будет проверено, — ответил Павел Сергеевич. Его тон был сдержанно-холодным. — Но ситуация неприятная. Репутация компании для нас на первом месте. Прошу вас в ближайшее время работать особенно аккуратно и быть готовой дать объяснения.
— Я готова хоть сейчас! Могу предоставить все скрины, журналы звонков!
— Позже. Сейчас у меня совещание.
Чат потух. Анна откинулась на стул, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Ее карьера, ее профессиональная гордость, все, что она строила годами, — все это теперь висело на волоске из-за грязной анонимной заметки. И она знала, знала с ледяной уверенностью, откуда ноги растут у этого «Алексея С.». Это была та же самая изощренная, подлая манера, что и у Галины Петровны: ударить исподтишка, прикрываясь мнимой заботой о «репутации» и «морали».
Она позвонила Максиму. Трубку взяли не сразу.
— Алло? — его голос прозвучал отстраненно.
— Максим, ты не поверишь, что сейчас произошло, — начала она, и голос сам собой сорвался на полушепот, полный паники. — Мне в рабочий чат написал какой-то аноним. Обвинил в неэтичном поведении с водителями. Начальник требует объяснений. Это же они! Это твоя мать или сестра! Они хотят меня с работы выжить!
На той стороне повисла пауза. Слишком долгая.
— Анна… — он сказал устало. — У мамы со вчерашнего дня давление. Она к врачу ездила. Ирина с ней. Когда им до твоих рабочих чатов? Ты вообще слышишь себя?
— Они были здесь утром! У них был доступ к моему ноутбуку, пока я в ванной была! Ирина спрашивала про телефон! Они могли что-то увидеть, подглядеть логин чата!
— Прекрати! — его голос резко затвердел. — Хватит уже на всех кивать! У тебя проблемы на работе — разбирайся с работой. Может, и правда что-то было, раз такие мысли у людей возникают?
Ее перекосило от этой фразы. Он не просто не верил. Он начинал верить им.
— Что… что ты сказал?
— Я сказал, что устал от твоих истерик! — крикнул он в трубку, и в его голосе прорвалось накопленное раздражение. — Весь дом на ушах! Мама плохо себя чувствует из-за этих скандалов, а ты все продолжаешь! Может, тебе и правда есть что скрывать, если так нервничаешь?
Он бросил трубку. Анна сидела с телефоном у уха, слушая короткие гудки. Мир вокруг потерял краски и смысл. Самый близкий человек не просто отказался ее защитить. Он перешел на сторону обвинителей.
Слез не было. Была пустота, а в ней — холодное, острое чувство опасности. Она осталась один на один с врагом, который действовал без правил, и этот враг только что нанес удар в самое уязвимое место. И отнял последнюю опору — веру в мужа.
Она машинально открыла личные сообщения. Среди контактов мелькнуло имя Кати, ее подруги со студенческих лет, которая работала юристом. Анна никогда не обращалась к ней за профессиональной помощью. Сейчас пальцы сами набрали сообщение.
— Кать, привет. Можно задать вопрос не как подруге, а как юристу? Мне нужен совет. Меня оклеветали.
Ответ пришел почти мгновенно.
— Анн, что случилось? Какая клевета?
— В рабочем чате аноним написал гадости про мое поведение. И дома… дома похожая ситуация. Слова, которые порочат честь. Это можно как-то присечь?
Три точки набираемого сообщения мигали несколько минут.
— Запись рабочего чата есть? Сохранен скрин?
— Да.
— Хорошо. Распространение порочащих сведений, не соответствующих действительности, — это клевета. Статья 128.1 УК РФ. Особенно если это сделано публично, в интернете, и тем более если это вредит твоей репутации на работе. Это уже не «сплетни», это состав преступления. Тебе нужно собирать все доказательства: скрины, записи разговоров, если есть, свидетельства коллег. И с этим можно идти не только к начальству, но и в правоохранительные органы. Но Анна… это серьезно. Это долго, нервно и испортит отношения с теми, кто это сделал. Ты готова?
Анна смотрела на экран. «Испортит отношения». Какие еще отношения? Их уже нет. Осталась только война, в которой ей только что нанесли тяжелый удар. Но в словах Кати впервые за эти сутки появилось что-то твердое, незыблемое. Закон. Статья. Доказательства. Не эмоции, а факты.
— Я готова, — отправила она и, сделав глубокий вдох, начала методично сохранять скриншоты злополучного сообщения и всей переписки в чате. Каждый клик мышкой отдавался в тишине комнаты четким, решительным звуком.
Она еще не знала, как будет действовать. Но она перестала быть жертвой, ожидающей следующего удара. Теперь у нее был план. И первым пунктом в нем было — выстоять.
Оставшиеся часы до вечера Анна провела в состоянии странной, отрешенной сосредоточенности. Шок от звонка с Максимом сменился ледяным спокойствием. Она поняла простую вещь: разговаривать больше не о чем. Все слова были сказаны, все позиции заняты. Теперь оставались только действия.
Она продолжила работать, отвечая на сообщения, решая текущие вопросы. Но параллельно, в отдельном файле, начала собирать доказательства. Скриншот анонимного сообщения в рабочем чате она уже сохранила. Теперь добавила архив переписки с водителями за последние три месяца. Деловой, сухой язык, полный аббревиатур и технических терминов. Ни одного намека на что-то личное. Распечатала выписку по зарплатному проекту, где черным по белому стояли крупные суммы за ее «неэтичную» работу. Это была ее броня.
Но одной брони было мало. Нужен был живой голос. Нужен был свидетель. Кто-то из той самой «водительской братии», на которую ссылались клеветники.
Она открыла чат с Николаем Петровичем. Они общались последний раз утром по поводу маршрута. Он был не в рейсе, а в городе, оформлял документы. Помедлив, она набрала сообщение.
— Николай Петрович, можно вас отвлечь на нерабочий вопрос? Очень нужен совет.
Он ответил через несколько минут.
— Задавай, начальство. Че случилось?
Его грубоватый, прямой тон сейчас казался воплощением надежности. Она коротко, без эмоций, описала ситуацию: намеки родственников, анонимку в чате, обвинения в «неэтичном» поведении с водителями. Не стала упоминать мужа.
— Тьфу ты, дьявол! — почти сразу пришел голосовое сообщение. В его хрипловатом голосе слышалось искреннее возмущение. — Это ж какие сволочи надо быть! Ты, Анна, пашешь как проклятая, все у тебя по полочкам, ни одной накладки. Мы мужики сами между собой говорили — редкость такая грамотный логист. И это… «поведение»? Да мы с тобой только по делу переписываемся, даже голос в трубку боялись лишний раз поднять, чтоб не отвлекать!
Его слова, простые и злые, стали первым бальзамом за последние дни.
— Спасибо, Николай Петрович. Мне важно было это услышать. Но начальство требует формальных объяснений. Не могли бы вы, если потребуется, дать письменное подтверждение, что наши рабочие отношения всегда были строго профессиональными? Просто как свидетель.
Последовала пауза. Потом пришло новое сообщение.
— Не то что могу, а обязан. Это ж честь задеть. Да я сам готов твоему начальству позвонить, все объяснить. Идиотов везде хватает. Давай мой номер служебного, личный, что надо. Напишу, подпишу, хоть в суд пойду говорить. Не дело это.
Анна закрыла глаза. Комок, стоявший в горле с момента того первого вечера, начал понемногу рассасываться. Мир не сошел с ума. В нем еще были люди, для которых слова «честь» и «порядочность» что-то значили.
— Спасибо вам огромное. Пока не знаю, как будут развиваться события. Но знать, что вы на моей стороне, это… очень важно.
— Да брось, — отмахнулся он. — Ты держись. А эти… родственнички твои. Им бы палку в колеса вставить, да не нашлось палки.
Она улыбнулась первой за долгое время, горьковатой, но все же улыбкой. Разговор с Николаем вернул ей почву под ногами. Она была не одна. И ее профессионализм был не пустым звуком.
Вечером вернулись Галина Петровна с Ириной. Максим пришел позже, мрачный и насупленный. Он прошел в спальню, не глядя на жену, и стал молча переодеваться. Атмосфера в квартире была густой, как кисель.
За ужином, к которому Анна не вышла, она слышала сдержанный разговор.
— Макс, а что это она все в комнате сидит? — спросила Галина Петровна притворно-сочувствующим тоном. — Обиделась, наверное, что мы задержались. Мы же не специально, врачи…
— Оставь, мама, — прозвучал усталый голос Максима. Но в нем уже не было прежней готовности защищать Анну. Была лишь раздраженная покорность.
— Да я ничего, я ж из лучших побуждений, — вздохнула свекровь. Посуда звякнула. — Просто, сынок, ты присмотрись. Человек, которому нечего скрывать, так не прячется. И с работы проблемы… Может, и правда там не все чисто?
Анна, стоя за дверью, сжала кулаки. Она уже не злилась. Она наблюдала, как хищник пробует новую тактику.
Позже, когда в квартире стихло, она вышла на кухню за водой. На столе лежала распечатка — ее же выписка по зарплатному проекту, которую она не убрала в спальне. Край листа был загнут. Рядом стояла чашка Галины Петровны.
Она взяла листок. На полях, карандашом, аккуратным почерком свекрови были сделаны пометки: «За февраль? Слишком много для логиста», а рядом с крупной премиальной выплатой — жирный вопросительный знак. Они не просто сплетничали. Они вели расследование. Изучали ее финансы, искали «улики».
В этот момент из гостиной вышла Ирина. Увидев Анну с листком в руках, она замедлила шаг.
— О, Анна, не спится? — сказала она с фальшивой легкостью. — Мама тут цифры смотрела, удивляется, какая у тебя зарплата высокая. Говорит, для такой работы… нетипично.
Анна медленно повернулась к ней. Она больше не чувствовала страха или растерянности. Только холод.
— Это твоя работа, Ира? — тихо спросила она. — Сидеть в телефоне, создавать фейковые аккаунты? Писать гадости в чужие рабочие чаты?
Лицо Ирины на миг дрогнуло, в глазах мелькнула искорка испуга, но она тут же взяла себя в руки.
— Я не знаю, о чем ты. У меня своих дел хватает. А про аккаунты… это уже паранойя какая-то. Тебе бы к врачу сходить, правда. Нервы лечить.
— Я уже нашла себе врача, — сказала Анна, не отводя взгляда. — Юриста. И свидетеля. И все ваши карандашные пометки, и перешептывания, и анонимные письма — все это уже собирается в одно дело. О клевете. Ты знаешь, какая статья за это?
Ирина побледнела. Она не ожидала такого прямого удара. Она привыкла к скрытым уколам, а не к открытому бою.
— Ты… ты угрожаешь? Маме? Своей семье? — выдохнула она, пытаясь сохранить напускное возмущение.
— У меня сейчас нет семьи, — абсолютно спокойно ответила Анна. — Есть люди, которые оклеветали меня. И с ними я буду разбираться по закону. Передай это своей матери.
Она развернулась и ушла в спальню, оставив Ирину стоять посреди кухни с открытым ртом.
В спальне Максим лежал, уткнувшись в телефон. Он слышал последние слова из коридора.
— Опять ссоришься? — буркнул он, не отрываясь от экрана.
— Нет, Максим, — сказала Анна, садясь на свою сторону кровати. — Я информирую. Твоя сестра и мать занимаются не сплетнями, а уголовно наказуемой клеветой. И у меня есть свидетель. Водитель, с которым я работаю. Николай Петрович. Он готов дать показания в мою пользу. И он, между прочим, очень удивлен, что у меня такие родственники.
Максим наконец оторвался от телефона. Его лицо исказила гримаса.
— Ты еще и посторонних в наши семейные дела втянула? Водителя? Ну конечно! — в его голосе зазвенела злая ирония. — Это он, значит, твой «свидетель»? Очень показательно!
Она смотрела на него, и в этот момент последняя искра чего-то теплого и прошлого в ее душе окончательно погасла. Он не просто не верил. Он выбрал роль оскорбленного мужа, которому «все всё ясно». Это было удобно. Это снимало с него ответственность.
— Хорошо, Максим, — тихо сказала она. — Хорошо. Завтра я попрошу Николая Петровича позвонить тебе. Послушай, что тебе скажет посторонний мужчина о твоей жене. Может, ты ему поверишь больше.
Она легла и выключила свет на своей тумбочке. Темнота поглотила комнату. Она слышала, как Максим нервно ворочается. Его мир, такой простой и удобный, где мама всегда права, а жена слишком эмоциональна, дал первую трещину. И Анна знала, что это только начало. У нее теперь был свидетель. И это меняло всё.
Той ночью Анна не сомкнула глаз. Она лежала в темноте и мысленно прокручивала предстоящий разговор, как сложную рабочую задачу. Каждый аргумент, каждое доказательство, возможные возражения и контраргументы. Страх и боль уступили место холодной, почти механической решимости. Она понимала, что это последняя попытка. Не для примирения — для прояснения позиций перед финальным разрывом.
Утром она встала первой. Приняла душ, надела простую, но строгую темную блузку и юбку — свой «рабочий доспех». Заварила кофе, но пить не стала. Разложила на журнальном столе в гостиной папку с документами: распечатанный трудовой договор, скриншоты рабочих чатов, выписку по зарплатной карте, письменное заявление от Николая Петровича, распечатанное и подписанное его неразборчивой ручкой. Рядом положила диктофон телефона, активировав запись. Катя советовала фиксировать всё.
Первой проснулась Ирина. Увидев Анну за столом и разложенные бумаги, она замешкалась в дверном проеме, затем молча прошла на кухню. Потом вышла Галина Петровна. Ее взгляд скользнул по столу, и тонкие губы плотно сжались. Без слова она направилась к плите.
Максим вышел из спальни позже всех, уже одетый на работу. Он остановился, глядя на Анну и на папку.
— Что это? — спросил он хриплым от сна голосом.
— Семейный совет, — спокойно ответила Анна. — Прошу всех отложить дела на пятнадцать минут. Нам нужно поговорить.
В ее тоне была такая непривычная, не допускающая возражений твердость, что Максим, помедлив, опустился в кресло. Галина Петровна, демонстративно хлопнув дверцей шкафа, подошла и села на диван, выпрямив спину. Ирина осталась стоять в дверном проеме кухни, скрестив руки на груди.
Наступила тишина. Анна сделала глубокий вдох.
— Четыре дня назад, — начала она, глядя не на кого-то конкретно, а как бы поверх всех, — меня публично обвинили в том, что я торгую своим телом, используя работу как прикрытие. Эти слова прозвучали здесь, в моем доме. Вместо поддержки я получила молчаливое согласие. Далее последовала травля: намеки, отдельная стирка моего белья, проверка моих финансов. А вчера, — она положила ладонь на распечатанный скриншот, — в мой рабочий чат было отправлено анонимное клеветническое письмо, ставящее под удар мою репутацию и карьеру. Я считаю, что это письмо — дело рук кого-то из присутствующих.
— Вот еще! — фыркнула Ирина. — У меня свой блог вести, мне нет дела до твоих чатов!
— Молчи, — неожиданно для всех резко сказала Галина Петровна, не отрывая холодного взгляда от Анны. — Пусть говорит. Интересно, до чего додумается.
— Я не додумываю, я констатирую факты, — продолжила Анна. Она открыла папку. — Вот мой трудовой договор с «ТрансЛогик». Официальный. С моей подписью и печатью. Вот выписка с зарплатного счета. Все легально. Вот архив моих рабочих переписок с водителями за три месяца. Прошу любого ознакомиться — ни одного личного сообщения, только маршруты, таможня, документы. Это ответ на обвинения в «неэтичном поведении».
Она положила на стол листок с подписью Николая Петровича.
— А это — письменные показания одного из водителей, с которым я больше всего работаю. Николай Петрович Седов. Он подтверждает, что все наши контакты были исключительно профессиональными, и готов выступить с этими показаниями где угодно, вплоть до суда. Он также готов лично поговорить с Максимом, чтобы развеять его «сомнения».
Максим, услышав свое имя, вздрогнул и покраснел. Он уставился на бумагу, как на обвинительный приговор.
— Зачем ты втянула постороннего человека? — прошипел он.
— Чтобы ты услышал правду от кого-то, кому доверяешь больше, чем жене, — холодно парировала Анна. — Но это не главное. Главное — вот это. — Она снова ткнула пальцем в скриншот. — Распространение заведомо ложных сведений, порочащих честь и достоинство, совершенное публично, с использованием интернета. Это статья 128.1 УК РФ. Клевета. За это предусмотрено наказание: штраф до пяти миллионов рублей или обязательные работы. А если это совершено группой лиц… — она обвела взглядом комнату, — то наказание серьезнее.
В воздухе повисло напряженное молчание. Ирина перестала ерзать. Лицо Галины Петровны стало каменным.
— Ты… ты собираешься подавать в суд? На нас? — неверием и ужасом прозвучал голос Максима.
— Сначала — заявление в полицию. Для начала официальной проверки. Потом — в суд, о защите чести, достоинства и деловой репутации, а также о возмещении морального вреда, — говорила Анна, как будто зачитывала инструкцию. Ее спокойствие было страшнее любой истерики. — Моя подруга-юрист уже помогает готовить документы.
Галина Петровна наконец взорвалась. Она вскочила с дивана, ее лицо исказила злоба.
— В полицию?! Да как ты смеешь, стерва! Я тебе всю правду в глаза сказала! Ты позоришь мою семью! Ты мне сына увела, а теперь и в тюрьму упечь хочешь?!
— Я никого не увожу и не упеку, — все так же ровно ответила Анна. — Закон сам разберется. А позорите мою фамилию вы. Своими грязными измышлениями.
— Какие измышления?! — кричала свекровь, тряся перед собой кулаком. — Ты по ночам с шоферами переписываешься! Зарплату непонятную получаешь! Приходишь уставшая! Все видят! Люди говорят!
— Люди, мама, — вдруг тихо, но четко произнес Максим. Он все еще сидел, сгорбившись, глядя в пол. — Люди — это ты и Ира. Больше никто.
Все замерли, повернувшись к нему. Это было первое за все дни слово, сказанное им не в их защиту. Галина Петровна смотрела на сына с ошеломленным предательством.
— Сынок… ты что?
— Я сказал, что хватит! — он поднял голову, и его лицо было искажено мукой. — Хватит нести этот бред! Я проверил! Я вчера… я позвонил в ее компанию. Поговорил с ее начальником. Павел Сергеевич. Он подтвердил, что Анна — один из лучших его логистов. Что премия — за сложный проект. Что все переписки хранятся и они… чисты. И этот водитель… он мне тоже звонил. Грубиян, но… он сказал… — голос Максима сорвался. — Он сказал, что мне должно быть стыдно.
В комнате стало тихо. Ирина опустила глаза. Галина Петровна стояла, тяжело дыша, словно рыба на берегу. Ее план рушился на глазах, и самое страшное — сын переставал быть ее слепым орудием.
Анна наблюдала за этой сценой с отстраненным любопытством. Его запоздалое прозрение уже ничего для нее не значило.
— Я рада, что ты наконец удосужился проверить факты, — сказала она без тени тепла. — Но это ничего не меняет. Вы, — она посмотрела на свекровь и сестру, — оклеветали меня. Вы пытались разрушить мою карьеру. Вы отравили мой дом. И вы, Максим, не защитили меня. Вы молчали, когда было нужно говорить, и оправдывались, когда нужно было извиняться.
Она начала собирать бумаги в папку.
— Поэтому мое решение окончательно. Вы, Галина Петровна и Ирина, сегодня же собираете свои вещи и покидаете мою квартиру. Я больше не намерена жить под одной крышей с клеветниками.
— Твою квартиру? — взвизгнула Галина Петровна. — Это квартира моего сына!
— Квартира съемная, — поправила ее Анна. — И плату за нее вношу пополам я и ваш сын. Я имею полное право не пускать сюда тех, кто мне угрожает. Если вы откажетесь уйти, я вызову полицию и напишу заявление о том, что вы не даете мне возможности спокойно жить в моем жилище. По статье о мелком хулиганстве или самоуправстве.
Она закрыла папку и посмотрела на мужа.
— А ты, Максим, делай свой выбор. Остаться с ними и разделить с ними всю тяжесть последствий — судов, разбирательств, сплетен. Или… — она сделала небольшую паузу, — или начать, наконец, вести себя как взрослый самостоятельный мужчина. Но в любом случае, я с завтрашнего дня подаю на развод.
Она произнесла это последнее слово тихо, но оно прозвучало громче любого крика. Максим вздрогнул, как от удара.
— Развод? Анна, подожди…
— Я ждала четыре дня, Максим. Я ждала, когда ты очнешься, когда станешь на мою сторону. Ты не стал. Теперь очередь ждать за тобой. Решай.
С этими словами она взяла папку, прошла в спальню и закрыла дверь. Из-за двери донесся сначала оглушительный рев Галины Петровны: «Да как она смеет! На развод! Выгораживает себя, сучка!», потом сдержанный, но злой шепот Ирины, пытающейся ее утихомирить, и глухой, придушенный всхлип Максима.
Анна села на кровать и положила папку рядом. Руки у нее больше не дрожали. Она чувствовала пустоту, огромную и холодную, но в этой пустоте не было больше боли. Было освобождение.
Через час, собрав в сумку ноутбук, паспорт, документы и самый необходимый минимум одежды, она вышла из спальни. В прихожей стояли два собранных чемодана. Галина Петровна, с красными от слез и злости глазами, молчала. Ирина отворачивалась. Максим сидел на табуретке, уткнувшись лицом в ладони.
Анна молча надела пальто и обулась. Открыла дверь. На пороге обернулась.
— Ключи от квартиры я оставлю у Кати. Претензии по оплате аренды — через моего юриста. Со мной можно связаться только по рабочим вопросам или через официальные запросы. Все остальное — бесполезно.
И она вышла, тихо прикрыв дверь. За спиной остались скандал, боль и жизнь, которая кончилась. Впереди была пустота. Но это была ее пустота. И в ней можно было начать дышать заново.
Первые три дня на новой съемной квартире прошли в странном, почти нереальном измерении. Однокомнатная «студия» в новостройке на окраине была пустой, неуютной и пахла свежим ремонтом. Анна спала на раскладушке, купленной в ближайшем гипермаркете, а вместо стола использовала картонную коробку. Но в этой пустоте была тишина. Ни шепотов за стенкой, ни ядовитых взглядов, ни ощущения, что за тобой следят. Это был физический покой, но внутри все еще бушевала буря.
Она действовала на автомате. В первый же день, прямо с чемоданом в руках, она поехала к Кате. Подруга жила в уютной двушке в центре, и ее кабинет, заставленный книгами и папками, показался Анне убежищем абсолютной рациональности.
Катя, увидев ее осунувшееся лицо, ничего не спросила, просто обняла и налила крепкого чая.
— Говори, — сказала она, садясь напротив и доставая блокнот.
Анна выложила на стол всю свою папку: скриншоты, распечатки, письмо Николая Петровича, диктофонную запись последнего разговора, где четко слышались голоса и обвинения Галины Петровны. Она рассказывала без эмоций, сухо, как будто докладывала о срыве поставок. Катя внимательно слушала, лишь изредка задавая уточняющие вопросы.
— Хорошо, — сказала она, когда Анна закончила. — С точки зрения права у нас есть несколько векторов. Первый — клевета, статья 128.1 УК. Для возбуждения уголовного дела нужны доказательства прямого умысла и установление личности распространителя. Анонимный аккаунт в интернете — это сложно, но можно попробовать через официальный запрос к администрации мессенджера. Однако это долго.
Она отложила в сторону скриншот.
— Второй — гражданский иск о защите чести, достоинства и деловой репутации. Вот это нам подходит лучше. Факт распространения порочащих сведений есть — запись разговора это подтверждает. Ущерб репутации есть — твой разговор с начальником и напряжение в коллективе. Мы можем подать иск к Галине Петровне Ивановой (и, возможно, Ирине) с требованием опровергнуть сказанное, публично извиниться и компенсировать моральный вред. Размер компенсации будет оценивать суд, но даже символические десять тысяч рублей — это будет судебное признание их вины. Это тяжелый удар по самолюбию таких людей.
Анна кивнула, впитывая каждое слово. Закон казался четким алгоритмом, противоядием от хаоса, в который ее ввергли.
— А что с разводом? — спросила она.
— Проще простого, — Катя открыла другой файл на ноутбуке. — Если есть обоюдное согласие и нет спора о детях и имуществе, развод через ЗАГС. Но у вас есть совместно нажитое?
— Почти ничего. Мебель в съемной квартире — его или куплена пополам. Техника — тоже. Ни машин, ни вкладов. Я забрала только свои личные вещи, ноутбук и документы.
— Тогда это упрощает задачу. Подаете совместное заявление, через месяц — расторжение. Если он не согласен… но я думаю, после всего он согласится. — Катя внимательно посмотрела на подругу. — Ты уверена в этом? Не хочешь взять паузу?
— Я брала паузу четыре дня, пока он молчал, — ответила Анна. — Этого хватило.
Они провели за составлением документов несколько часов. Катя диктовала формулировки, Анна печатала. Каждое слово в заявлении о клевете звучало как гвоздь, забиваемый в крышку гроба ее прежней жизни: «…ответчица Иванова Г.П., находясь по адресу…, в присутствии свидетелей, публично высказала в мой адрес заведомо ложные обвинения, порочащие мою честь и достоинство, а именно… что нанесло ущерб моей деловой репутации и причинило нравственные страдания…».
Когда черновики были готовы, Катя распечатала их.
— Тебе нужно время, чтобы все перечитать, осмыслить. Подписать и подать можно в любой день. Ты точно готова к этому? Это не просто бумажка. Это точка невозврата в отношениях со всей его семьей.
— Эти отношения уже вернулись туда, откуда не возвращаются, — сказала Анна, беря папку с документами. Ее руки не дрожали.
Тем временем в опустевшей съемной квартире, которую Анна теперь мысленно называла не «домом», а «прежним местом жительства», царил иной хаос. После ее ухода Галина Петровна впала в настоящую истерику. Она рыдала, кричала о неблагодарности, проклинала Анну и требовала от сына «немедленно образумиться и вернуть все как было». Но «как было» уже не существовало.
Максим молча слушал эти вопли. Ему казалось, что он оглох. Слова матери, которые раньше казались ему проявлением заботы, теперь резали слух своей фальшью и злобой. Он видел, как Ирина, вместо того чтобы успокоить мать, лихорадочно листала телефон, вероятно, стирая историю переписки или какие-то файлы. Это зрелище вызывало в нем тошноту.
Вечером, уложив выдохшуюся мать спать, он закрылся в спальне. Запах духов Анны еще оставался на подушке. Он сел на край кровати и уставился в экран своего телефона. Утром ему позвонил тот самый водитель, Николай Петрович. Разговор был коротким и тяжелым.
— Алло, Максим? Говорит Седов, водитель, с твоей женой работаю.
— Здравствуйте, — глухо ответил Максим.
— Здравствовать тут нечему, — отрезал Николай Петрович. — Звоню, чтоб сказать одно. Ты — мудак. Прости за выражение. Жену такую имел — умную, работящую, честную. И променял на мамашины сказки. Да она, твоя мамаша, сроду не работала нормально, вот и бесится, что невестка лучше нее. А ты, вместо того чтоб мужиком быть, уши развесил. Теперь слушай сюда. Я с Анной в одном чате, с документами, с графиком. Вижу все. Ни одного лишнего слова. Только работа. А премию она за спасенный проект получила, который никто вести не хотел. Так что не позорься дальше. Одумайся. Хотя… уже поздно, наверное.
Максим попытался что-то возразить, что-то спросить, но трубку бросили. Эти грубые, но честные слова врезались в память глубже, чем все истерики матери. Он начал проверять. Сначала робко погуглил компанию «ТрансЛогик». Нашел официальный сайт, отзывы. Потом, набравшись духа, позвонил Павлу Сергеевичу. Тот, услышав, кто звонит, говорил сдержанно и холодно, но подтвердил все: квалификацию Анны, сложность ее работы, чистоту репутации в компании до этого инцидента.
И теперь Максим сидел, держа в руках забытый Анной блокнот для рабочих записей. Он машинально открыл его. Страницы были исписаны ее быстрым, энергичным почерком: списки дел, пометки по рейсам, номера контейнеров, графики. На последней заполненной странице, прямо перед отъездом в ту злополучную командировку, было написано: «Сдать проект -> премия -> + к накоплениям на ВНЖ (взнос за ипотеку) -> обсудить с Максом варианты в Подмосковье». И обведено в рамочку.
Он отшвырнул блокнот, как будто его обожгло. Каждая строчка кричала о его слепоте. Она пахала, чтобы построить им общее будущее. А он позволил превратить ее труд в грязную шутку. Чувство стыда было таким острым и физическим, что ему стало трудно дышать.
Он вышел в гостиную. Мать спала, всхлипывая во сне. Ирина смотрела телевизор.
— Завтра вы уезжаете к себе, — тихо сказал он. В его голосе не было ни злости, ни просьбы. Это был приговор.
Ирина обернулась, удивленная.
— Что? Макс, маме плохо, она не переживет…
— Переживет, — перебил он. — Я куплю вам билеты на утреннюю электричку. Или вызову такси до вашего дома. Выбирайте. Но завтра вечером вас здесь не должно быть.
— Ты что, с ума сошел? Из-за этой…
— Заткнись! — его голос сорвался на крик, от которого Ирина съежилась. — Ни слова о ней. Ни одного. Или я сам вынесу ваши вещи на лестничную клетку. Вам все ясно?
Он не стал ждать ответа, развернулся и ушел, хлопнув дверью в спальню. Впервые в жизни он не просто огрызнулся, а отдал приказ. И впервые его мать и сестра его послушались, пусть и из страха. Но это было начало. Начало его личной войны с тем ядовитым миром, который он сам же так долго охранял. И первым шагом в этой войне было признать, что он проиграл самую главную битву — за доверие женщины, которая его любила. Теперь ему предстояло жить с этим знанием. И он не знал, как.
Часть 8: Приговор
Прошло три недели. Ритм жизни Анны внешне наладился. Она полностью переехала в студию, купила минимальную мебель, привыкла к долгой дороге на работу. Внешне она была спокойна, собрана, даже продуктивна. Павел Сергеевич, получив от нее официальное объяснение со всеми доказательствами и, видимо, проведя внутреннее расследование, закрыл вопрос с анонимкой. Ее репутация на работе была восстановлена, хотя легкий оттенок настороженности в глазах некоторых коллег иногда проскальзывал. Она научилась не замечать.
Папка с юридическими документами лежала в ящике стола. Она несколько раз брала ее в руки, читала, но не несла на подачу. Катя звонила, спрашивала о решении. Анна отнекивалась: «Доработаю текущий проект, тогда займусь». На самом деле она ждала. Не примирения, а чего-то вроде внутреннего сигнала, что пора поставить точку.
Точка пришла сама, в виде звонка в дверь в субботу утром.
Анна, в старых спортивных штанах и футболке, с тряпкой в руках (она натирала пол), не ожидала гостей. Через глазок она увидела его и на миг застыла. Максим. Он стоял, опустив голову, в руках держал какую-то папку. Выглядел он на десять лет старше: осунувшийся, небритный, под глазами — синяки от бессонницы.
Она долго не открывала, думая, просто не отвечать. Но это было бы бегством. Она повернула ключ.
Он поднял на нее взгляд. В его глазах не было ни надежды, ни требований. Только усталая, выжженная пустота.
— Можно на пять минут? — тихо спросил он. — Не зайду, просто… передать.
Она молча отступила, давая ему войти в крошечную прихожую. Он переступил порог, огляделся по сторонам. Взгляд его скользнул по раскладушке, картонной коробке вместо стола, одинокому стулу. На его лице мелькнула гримаса боли.
— Садись, — сказала Анна, указывая на тот самый стул. Сама осталась стоять, прислонившись к стене.
Он неуклюже опустился, положил папку на колени.
— Я не прощу прощения, — начал он, глядя в пол. — Его не может быть. Я принес… это.
Он протянул папку. Анна, не подходя, взяла ее. Открыла. Наверху лежало официальное, на бланке и с печатью, заключение из частной клиники, где Галина Петровна наблюдалась у кардиолога. Диагнозы, рекомендации. Ничего особенного. Но дальше…
Дальше был лист бумаги в линейку, исписанный знакомым, каллиграфическим почерком свекрови. Это было письмо. Не извинение. Скорее, объяснение. Сухим, вымученным тоном Галина Петровна писала, что, будучи в состоянии «эмоционального возбуждения из-за проблем со здоровьем», могла «выразиться излишне резко и дать почву для неверных толкований». Что она «не имела намерения оскорбить» Анну и «сожалеет о возникшем недопонимании». Каждое слово было вытянуто клещами, каждое предложение дышало униженной злобой и формальностью. Это было не раскаяние. Это была капитуляция под угрозой суда.
Под письмом лежали другие бумаги. Распечатанные скриншоты. Максим проследил за ее взглядом.
— Это я нашел в телефоне у Ирины, — глухо сказал он. — История браузера. Она гуглила: «как создать фейковый аккаунт», «статья за клевету», «можно ли по IP установить личность». И… вот это.
Анна перевела взгляд на последний лист. Это была распечатка черновика письма. Того самого, что появилось в рабочем чате. Слова «неэтичное поведение», «личные связи», «компрометирует репутацию» были уже там. Черновик был сохранен в заметках на облачном сервисе, аккаунт был привязан к почте Ирины.
— Я ее выгнал, — просто сказал Максим. — Из дома. Имею в виду, из нашего общего с матерью дома. Сказал, что пока она не извинится перед тобой по-настоящему, я ее не сестра. Мама… мама теперь молчит. Она боится. Боится тебя, боится суда, боится, что я тоже уйду. — Он горько усмехнулся. — Теперь она понимает, что я могу уйти.
Анна закрыла папку. Доказательства были железными. Теперь она могла уничтожить их юридически, морально, финансово. Это была победа. Полная и безоговорочная.
— Зачем ты это принес? — спросила она без выражения.
— Чтобы ты знала. Чтобы у тебя были все козыри. Ты можешь сделать с этим что захочешь. Сдать в полицию, отнести своему юристу. Я… я не буду мешать. Я уже все сказал им.
Он помолчал, собираясь с духом.
— Я съехал с той квартиры. Живу у друга. Заявление на развод… я подпишу в любой день, когда скажешь. Без споров, без условий. — Он поднял на нее глаза, и в них, наконец, прорвалось что-то живое — стыд. — Я был слепым, трусливым идиотом. Ты строила нам будущее, а я… я даже настоящим распорядиться не смог. Просто знай, что я… я все понимаю. И то, что я потерял, уже не вернуть.
Анна смотрела на него. На того мальчика, в которого она когда-то влюбилась, и на того чужака, которым он стал. И между ними не было больше ни гнева, ни жалости. Была лишь констатация факта, как в ее рабочих отчетах.
— Спасибо за доказательства, — сказала она ровно. — Они мне пригодятся. Заявление на разов я пришлю тебе на почту. Ты подпишешь, мы подадим. Исковое заявление о защите чести и достоинства я… не стану подавать.
Он удивленно взглянул на нее.
— Но почему? Они же заслужили!
— Потому что мне это не нужно, — отчеканила Анна. — Потому что суд, разбирательства, их визг — это еще кусок моей жизни, отданный им. Я не хочу больше тратить на них ни дня, ни часа, ни одной своей мысли. Они уже проиграли. Твое отречение — для них страшнее любого суда. А мне… мне нужно двигаться дальше. Одна.
Она произнесла последнее слово не со злобой или обидой, а с тихим, спокойным достоинством. Это был ее выбор. Не мстить, а освободиться.
Максим опустил голову. Он все понял. Понял окончательно.
— Да… — прошептал он. — Конечно.
Он тяжело поднялся со стула.
— Прощай, Анна.
— Прощай, Максим.
Он вышел, тихо прикрыв дверь. Анна подошла к окну. Через минуту она увидела, как его фигура выходит из подъезда и медленно, сгорбившись, идет по пустынному двору к выходу. Она не чувствовала ни радости, ни грусти. Была огромная, оглушительная тишина.
В этой тишине зазвонил телефон. Николай Петрович. Она взяла трубку.
— Алло, начальство! — раздался его хрипловатый, бодрый голос. — Не помешаю?
— Нет, Николай Петрович, что такое?
— Новый рейс намечается, сложный очень. Из Питера в Астану, мультимодальный. С документами головняк, с таможней танцы с бубном. Я шефу сказал — только если Анна вести будет. Другой не доверяю. Справишься?
Анна посмотрела в окно. Фигура Максима свернула за угол и исчезла из вида. Перед ней лежал город, ее жизнь, ее путь.
— Конечно, Николай Петрович, — сказала она, и в ее голосе впервые за долгое время появились теплые, живые нотки. — Присылайте документы. Разберемся.
Она положила трубку, взяла папку с доказательствами и, не глядя, опустила ее в мусорное ведро. Затем села за ноутбук, ожидая прихода новых файлов. На экране отражалось ее лицо — уставшее, но чистое. Без тени страха или сомнения.
Иногда единственный способ сохранить себя — это смести все, что тебя окружало. Даже если это больно. Даже если это был твой дом. Чтобы построить новое. Настоящее. Кирпичик за кирпичиком, маршрут за маршрутом, день за днем. Она сделала глубокий вдох и положила пальцы на клавиши. Работа ждала. А вместе с ней — и жизнь.