Мы. Я, Олег, моя девушка Катя и наш друг Денис — ехали на юг, когда наш автомобиль взбунтовался посреди бескрайнего хвойного леса. Мотор захлебнулся с таким звуком, будто больше и не собирался работать.
Великолепно — проворчал Денис, вылезая из машины.
— Просто праздник какой-то. Связи-то, ясное дело, нет?
Катя, тщетно тряся телефон, лишь отрицательно мотнула головой. Солнце клонилось к закату, окрашивая лес в тревожные багряные тона.
Надо искать людей — решительно сказал я.
— Или хоть намек на цивилизацию.
Мы шли, ворчливо обсуждая все на свете, около часа, пока Катя не воскликнула:
Смотрите! Сад!
Среди угрюмых елей и сосен вдруг открылась поляна, утопающая в невероятной, почти неестественной зелени.
А в центре — аккуратный дом из темного дерева, весь увитый цветущими лианами.
От дома вёл каменный путь, и мы, не раздумывая, пошли по нему.
Дверь открыл мужчина лет шестидесяти, в помятой рубашке и с живыми, горящими энтузиазмом глазами за толстыми стёклами очков.
О, посетители! Какая редкость! Проходите, проходите, я Геннадий Петрович!
Он оказался ботаником, отшельником-учёным, посвятившим жизнь изучению растений. Его дом был больше похож на лабораторию: повсюду пробирки, гербарии, чертежи. Но больше всего поражал сад за окнами. Цветы невиданных форм и окрасок, кусты с листьями, похожими на драгоценные камни.
Это всё мои гибриды — с гордостью говорил Геннадий Петрович, угощая нас странным, терпким чаем из собранных им трав.
— Но моя главная гордость — в оранжерее. Хотите увидеть?
Мы, зачарованные, кивнули. Оранжерея оказалась пристройкой к дому, тёплой и влажной. И там, у дальней стены, росла она.
Это была лиана. Но какая! Её стебли были цвета слоновой кости, а листья. Листья не имели своего постоянного цвета и текстуры. Они прилегали к стене, на которой висела старинная шпалера с выцветшим синим узором, и в точности его повторяли — и по цвету, и по сложному рисунку. Это была идеальная мимикрия.
Удивительно, правда? — Геннадий Петрович говорил с дрожью в голосе.
— Чудо-ломонос. Он не просто прячется. Он изучает. Запоминает. Воспроизводит любой сложный узор.
Как хамелеон, только растение — восхищённо прошептала Катя.
Гораздо умнее хамелеона — поправил учёный. —
Умнее, пожалуй, чем мы можем себе представить.
Ночь мы провели в маленькой, но уютной гостевой комнате под самой крышей. Усталость сморила нас быстро, но мой сон был тревожным. Мне почудилось, будто за окном, которое мы приоткрыли для свежего воздуха, что-то шуршит. Не ветер, а что-то целенаправленное, ползучее.
Я встал и подошёл к окну. Лунный свет падал на стену дома прямо под нами. И я увидел.
Бледные, почти светящиеся в темноте побеги той самой лианы медленно, неуклонно тянулись вверх по стене. Они уже почти достигли нашей форточки. Но это было не самое страшное. На этих побегах, в местах разветвлений, начинали формироваться странные утолщения. Я присмотрелся, и кровь застыла в жилах.
Это были лица. Слепки лиц. Одно — с высоким лбом и острым подбородком, как у Дениса. Другое — с мягкими, женственными чертами Кати. И третье — моё собственное отражение в этом растительном кошмаре. Они были ещё нечёткими, словно глиняные маски, которые только начали лепить, но сходство было пугающе точным. И абсолютно неподвижным.
Я отпрянул и разбудил других. Мы в ужасе выстроились у окна.
Что? Что это? — еле выдавила Катя.
В этот момент в дверь постучали. Резко, нервно. Это был Геннадий Петрович. Он ворвался в комнату, его лицо было бледным, а глаза за очками бегали.
Вы видели? — выпалил он, не глядя на нас, а вглядываясь в ночь за окном.
— Видели? Она уже начала!
Что начала?! Что это за дрянь? — крикнул Денис, сжимая кулаки.
Ботаник обернулся к нам. В его взгляде читалась смесь научного восторга и первобытного ужаса.
Я предупреждал, что она умная! Она не просто копирует обои, камни или кору! Она копирует информацию. Биологическую, визуальную. Сейчас она создаёт макеты. Учится структуре.
Структуре чего? — ледяным голосом спросил я, уже догадываясь.
Нас, Олег! — почти выкрикнул учёный.
— Нас! Она изучает образцы. Но скоро ей станет мало внешнего сходства. Ей понадобится материал для ассимиляции. Для корней, для плоти. Ей нужна будет основа, чтобы её творения не просто висели на стене, а стали самостоятельными.
Тишина повисла в комнате, густая и тяжёлая. Снаружи доносился мягкий, мерзкий скрежет ползущих стеблей.
Вы хотите сказать — медленно проговорила Катя, — что эта лиана хочет использовать нас? Чтобы вырастить наши копии?
Не копии! — поправил Геннадий Петрович.
— Замены. Совершенные, растительные замены, которые займут наше место. А мы станем частью этого сада. Вечными, но неживыми питательными соками в корнях наших же двойников.
Это был не оборотень, превращающийся в зверя. Это был живой, мыслящий патоген, стремившийся превратить нас в часть себя.
Надо бежать. Сейчас же — прошептал я.
Мы кинулись к двери, но Геннадий Петрович преградил нам путь.
Куда? В лес? Она уже почуяла вас. Её корни, наверное, уже оплели всю поляну. Ночь — её время.
Тут мы услышали новый звук. Тихий, влажный треск. Не за окном, а в стене. Из-под обоев в углу комнаты показался тонкий, белый корешок. Потом ещё один. Лиана искала путь внутрь. Искала свой материал.
Мы не спим уже вторые сутки. Сидим спиной к спине в центре комнаты, с дрожащими руками. Геннадий Петрович сам сидит в углу, что-то бормочет в блокнот — фиксирует последствия своего открытия. Окно забито досками, но мы слышим, как снаружи скребутся стебли. А на стене, в свете фонарика, мы видим, как наши растительные лица становятся всё чётче. У Кати уже появились ресницы из тончайших прожилок. Денис обзавёлся морщинкой у глаза, точь-в-точь как настоящий, когда он напряжён. Моё собственное лицо смотрит на меня пустыми глазами-бутонами.
Иногда доносится сладковатый, удушливый запах тропических цветов. Запах голода.
Мы знаем, что не выдержим ещё одной ночи. Растение не торопится. У него есть время. А у нас его нет. И когда мы сдадимся и уснём, оно вползет в комнату. И начнётся тихое, беззвучное превращение. Не в зверя. А в безмолвную, вечно цветущую статую в саду безотрадных зеркал, где у каждого цветка будет наше лицо. А Геннадий Петрович, если уцелеет, будет с научным интересом поливать наши корни, шепча: Какая удивительная мимикрия.
