Мирон Осипович услышал шаги на лестнице и посмотрел на часы. Семь утра. Значит, сейчас постучат.
Стук раздался ровно через минуту. Три коротких удара – всегда одинаково.
Он открыл дверь. На пороге стоял Кирюша с газетой в руке. «Советский спорт», свёрнутый вдвое. Вырос за эти годы – макушка теперь почти на уровне дверной ручки. Но глаза те же: серые, с рыжими крапинками у зрачка.
– Доброе утро, – сказал он.
Мирон Осипович кивнул. Взял газету. Пальцы – с увеличенными суставами, изогнутые, как старые ветки – привычно сжали бумагу. Сорок лет за токарным станком оставили след.
Кирюша развернулся и пошёл вниз. Восемьдесят ступеней до первого этажа – он пролетал их за минуту. Мирону Осиповичу на подъём требовалось пятнадцать. Иногда двадцать, если колени ныли.
Он закрыл дверь и прошёл на кухню. Положил газету на стол, рядом с чайником. Зоя всегда читала первой. Садилась у окна, надевала очки и листала страницы, пока он допивал чай. Восемь лет как её нет, а привычка осталась – газета лежит на том же месте, что и раньше.
Мирон Осипович налил чай. Развернул газету. Начал читать.
***
Три года назад всё началось случайно.
Мирон Осипович возвращался из поликлиники. Ноябрь, первый гололёд, колено ныло после укола – врач сказала, что это надолго, хрящ уже не тот. Он остановился на третьем этаже, чтобы отдышаться. Прислонился к перилам и закрыл глаза. Сердце колотилось где-то в горле. Правое плечо, которое и так было ниже левого на три-четыре сантиметра – привычка склоняться к станку – болело от напряжения.
Когда открыл глаза – увидел мальчика. Тот стоял пролётом ниже и смотрел на него. Худой, ключицы торчат под курткой, будто крылья. Серые глаза с рыжими крапинками.
– Вам плохо? – спросил мальчик.
– Нормально.
Мирон Осипович оттолкнулся от перил и пошёл дальше. На четвёртом этаже снова остановился. Обернулся – мальчик стоял внизу. Не уходил.
– Иди домой, – сказал Мирон Осипович.
Мальчик кивнул. Но не сдвинулся с места.
Мирон Осипович поднялся на пятый. Открыл дверь квартиры. Обернулся – мальчик всё ещё стоял на лестнице. Смотрел снизу вверх.
– Зачем стоишь?
– Жду, пока зайдёте.
Мирон Осипович хмыкнул. Зашёл. Закрыл дверь.
На следующее утро раздался стук. Три коротких удара. Мирон Осипович открыл и увидел того же мальчика. В руках у него была газета – «Советский спорт», свёрнутый вдвое.
– Это из вашего ящика, – сказал он. – Я подумал, вам тяжело спускаться.
Мирон Осипович хотел сказать, что не просил. Что справляется сам. Что не нуждается в помощи. За семьдесят шесть лет он научился обходиться без посторонних. После смерти Зои – тем более.
Вместо этого он взял газету и кивнул.
Мальчик кивнул в ответ и ушёл.
На следующий день он пришёл снова. В семь утра. Три стука. Газета. Кивок. И через день. И через неделю. Мирон Осипович перестал спускаться за газетой. Зачем, если её приносят.
Он не спрашивал, как зовут мальчика. В первые дни было неловко – момент упущен. Потом это стало неважно. Мальчик приходил, стучал, протягивал газету. Мирон Осипович кивал. Этого хватало.
***
Через месяц он впервые пригласил мальчика внутрь.
Был выходной, снег валил с утра, и мальчик стоял на пороге в промокших ботинках. Вода стекала с куртки на бетонный пол.
– Зайди, – сказал Мирон Осипович. – Обсохни.
Мальчик посмотрел на него. Потом кивнул и вошёл.
Квартира была маленькой – однушка, тридцать два метра. Прихожая, кухня, комната. Всё старое, но чистое. Мирон Осипович не любил беспорядок. Зоя приучила.
– Садись, – он указал на табуретку у стола.
Мальчик сел. Огляделся. На стене висела фотография в рамке – молодая женщина с короткой стрижкой, улыбается в камеру.
– Это жена? – спросил мальчик.
– Была. Зоя. Восемь лет как нет.
Мальчик посмотрел на фотографию. Потом на Мирона Осиповича. Ничего не сказал – ни «мне жаль», ни «соболезную». Просто кивнул.
Мирон Осипович налил чай из старого заварника – крепкий, почти чёрный. Достал жестяную банку с крышкой, на которой был нарисован корабль. Внутри – сухое печенье, овсяное.
– Бери.
Мальчик взял одно печенье. Откусил. Жевал молча.
– Зоя любила читать первой, – сказал вдруг Мирон Осипович. Сам не понял, зачем.
– Газету?
– Да. Особенно спорт.
– Она спорт любила?
– Фигурное катание. Всегда смотрела результаты. Кто какой прыжок, какие оценки. Я не понимал, а она объясняла.
– А вы?
– Я – хоккей. Но выписываю «Советский спорт» ради неё. По привычке.
Мальчик допил чай. Поставил чашку.
– Спасибо.
Мирон Осипович кивнул.
Мальчик ушёл. А Мирон Осипович остался сидеть на кухне и думал о том, что впервые за восемь лет рассказал кому-то про Зою. Не врачу, не социальному работнику, который приходил раз в месяц. Незнакомому мальчику, который носит ему газеты.
***
После этого мальчик стал заходить чаще.
Не каждый день – может, раз в неделю. Приносил газету, стучал, и если Мирон Осипович приглашал – заходил на чай. Брал одно печенье из жестяной банки. Никогда два. Слушал.
Мирон Осипович рассказывал. Сам не понимал почему – раньше не любил говорить. Но мальчик внимал так, как никто не внимал: молча, не перебивая, только иногда кивая.
Он рассказал про завод «Красный котельщик», где проработал сорок лет. Пришёл учеником токаря в двадцать два, ушёл мастером участка в шестьдесят два. Руки до сих пор помнят, как держать резец.
– Видишь? – он показал мальчику ладони. Пальцы изогнутые, суставы увеличенные. – Это от станка. Сорок лет в одном положении.
Мальчик смотрел на его руки. Потом на свои – тонкие, детские.
– Больно было?
– Нет. Привык. Теперь без станка – больнее.
Он рассказал про войну, которую прошёл его отец. Дошёл до Берлина, вернулся с медалями и осколком в ноге. Хромал до конца жизни, но никогда не жаловался.
– Он говорил: главное – вернуться. Остальное – мелочи.
Мальчик кивнул.
Мирон Осипович рассказал про Зою. Как встретил её на танцах в заводском клубе – она работала в бухгалтерии. Как ухаживал три месяца, прежде чем она согласилась на свидание. Как женились через год и прожили вместе сорок шесть лет.
– Она каждый вечер разогревала ужин. Я приходил со смены – а на столе уже тарелка. И она рядом сидит, спрашивает, как день прошёл.
– А теперь?
– Теперь сам готовлю. Яичница в основном. Иногда каша.
Мальчик не жалел его. Не говорил «бедный вы» или «как же вы справляетесь». Просто слушал. И этого было достаточно.
Однажды мальчик рассказал о себе. Сам, без вопросов.
– Я в пятом классе, – сказал он. – Папа водит фуры. Его неделями нет дома. Мама работает в «Пятёрочке», приходит поздно.
– Поэтому и встаёшь в шесть?
– В шесть тридцать. В шесть ещё темно.
– Родители знают, что ты мне газеты носишь?
Мальчик помолчал.
– Нет.
Мирон Осипович кивнул. Не стал расспрашивать. Не его дело.
***
Родители узнали через год.
Был декабрь, морозное утро. Мирон Осипович услышал голоса на лестнице ещё до того, как мальчик постучал.
– Кирилл! Ты где был?
Женский голос, резкий, низкий, чуть хрипловатый.
– Газету носил.
– Кому?
– Дедушке с пятого этажа.
Пауза. Потом снова голос – уже ближе к его двери:
– Какому дедушке? Ты его знаешь вообще?
– Он старый. Ему тяжело спускаться.
– И что? Он тебе платит?
Молчание.
– Платит или нет?
– Нет.
– Значит, бесплатно таскаешь? Каждый день?
– Да.
Мирон Осипович стоял за дверью. Слышал каждое слово.
– Денис! Иди сюда!
Мужской голос, глухой, усталый:
– Что опять?
– Твой сын год чужому деду газеты носит. Бесплатно. Вместо того чтобы уроки делать.
– Год?
– Год! Каждое утро!
Шаги. Мужской голос – уже ближе:
– Кирюш, зачем тебе это?
– Ему тяжело.
– Мало ли кому тяжело. У тебя своих дел хватает. Уроки, секция, помощь матери.
– Это недолго. Пять минут.
– Пять минут туда, пять обратно, каждый день – это уже час в неделю. Время надо на учёбу тратить, а не на чужих стариков. Он тебе даже спасибо не скажет.
Мирон Осипович прислонился к стене. Руки, те самые, что сорок лет держали резец, чуть дрожали.
Правда. Он ни разу не сказал спасибо. Только кивал.
– Хватит, Кирилл, – сказал женский голос. – Больше никаких газет. Понял?
Тишина.
– Понял?!
– Понял.
Шаги вниз. Хлопнула дверь.
Мирон Осипович стоял в прихожей и смотрел на свои руки.
На следующее утро он ждал тишины. Был уверен – мальчик не придёт. Родители запретили.
В семь часов раздался стук. Три коротких удара.
Он открыл дверь. На пороге стоял Кирюша с газетой в руке.
– Родители разрешили? – спросил Мирон Осипович.
Мальчик посмотрел ему в глаза. Серые, с рыжими крапинками.
– Нет.
И протянул газету.
Мирон Осипович взял. Кивнул.
Мальчик кивнул в ответ и ушёл.
Так продолжилось ещё два года.
***
Февраль две тысячи двадцать шестого. Три года и три месяца после первой газеты.
В понедельник стука не было.
Мирон Осипович проснулся в шесть тридцать по привычке. Лежал и ждал. Семь часов. Семь пятнадцать. Семь тридцать. Тишина.
Может, проспал, подумал он. Бывает. Ребёнок всё-таки. Одиннадцать лет.
Он встал, оделся, спустился за газетой сам. Восемьдесят ступеней вниз – легче, чем вверх, но колени всё равно гудели. Достал «Советский спорт» из ящика, поднялся обратно. Пятнадцать минут. Отдышался на четвёртом этаже, как три года назад.
Во вторник стука снова не было.
В среду – тоже.
Мирон Осипович сидел на кухне и смотрел на газету. Три дня. Мальчик ни разу за три года не пропустил. Ни в дождь, ни в мороз, ни когда болел – приходил с красным носом и хриплым голосом, но приходил. Три дня подряд – это не проспал.
Он оделся. Надел пальто – то, что для зимы, с толстой подкладкой. Спустился на второй этаж.
Дверь Лапиных была закрыта. Он позвонил. Раз, два, три. Никто не открыл.
На площадке появилась соседка из квартиры напротив. Валентина Семёновна, лет шестьдесят, в домашнем халате и бигудях.
– Вы к Лапиным, Мирон Осипович?
Она знала его имя – всё-таки двадцать лет в одном подъезде.
– Да. Не открывают.
– Их нет. Сынишка заболел, в больницу положили.
Мирон Осипович почувствовал, как внутри что-то сжалось. Холодное, тяжёлое.
– Что с ним?
– Пневмония. Двусторонняя, говорят. Галина вчера прибегала за вещами, сама не своя была.
– В какую больницу?
– В двадцать первую городскую. Это далеко, на Вешняках.
Вешняки. Другой конец города. Два часа на автобусе и метро. Может, больше.
Мирон Осипович кивнул и пошёл к лестнице.
– Куда вы? – крикнула вслед Валентина Семёновна.
Он не ответил.
***
В квартире он сел на табуретку в прихожей. Посидел минуту. Две.
Пневмония. Двусторонняя. Он знал, что это такое – Зоя однажды болела, лежала в больнице две недели. Капельницы, антибиотики, кислородная маска.
Мальчику одиннадцать лет.
Мирон Осипович встал. Прошёл в комнату. На столе лежала вчерашняя газета – «Советский спорт», свёрнутый вдвое. Он взял её.
Потом достал из шкафа пальто. Надел ботинки – те, что с толстой подошвой, для гололёда. Надел шапку. Проверил карманы – ключи, проездной, немного денег.
Вышел из квартиры.
Восемьдесят ступеней вниз. Колени ныли на каждой. На третьем этаже он остановился, как три года назад. Отдышался. Пошёл дальше.
На улице было минус двенадцать. Ветер с севера, колючий, бил в лицо. До остановки триста метров по обледенелому тротуару. Мирон Осипович шёл медленно, переставляя ноги осторожно. Один раз чуть не упал – схватился за фонарный столб.
Автобус пришёл через пятнадцать минут. Он сел у окна, прижал газету к груди. За окном мелькали серые дома, голые деревья, люди в тёмных куртках. Всё как обычно. Всё как каждый день. Только сегодня он ехал не в поликлинику и не в магазин.
До метро ехали полчаса. В метро было душно, тесно. Три пересадки. Люди толкались, торопились, не замечали старика с газетой в руке. Мирон Осипович держался за поручень и считал станции. Таганская. Курская. Комсомольская. Ещё пять.
На Вешняках он вышел на поверхность и не узнал места. Никогда здесь не был. Высокие дома, широкие улицы, незнакомые вывески. Он спросил у прохожего дорогу до больницы. Тот махнул рукой – прямо, потом налево, ещё один автобус.
Ещё двадцать минут.
Больница оказалась старой, кирпичной, пятиэтажной. На входе охранник проверил паспорт, записал в журнал. Мирон Осипович прошёл в справочную.
– Лапин Кирилл, одиннадцать лет. В какой палате?
Женщина за стеклом посмотрела в компьютер.
– Третий этаж, педиатрия, палата четырнадцать.
– Туда пускают?
– Только родственников.
Мирон Осипович кивнул. Вышел из справочной и пошёл к лестнице. Лифт был, но он не стал ждать. Три этажа – ерунда после восьмидесяти ступеней.
На третьем этаже его остановила медсестра.
– Вы к кому?
– К Лапину. Четырнадцатая палата.
– Вы родственник?
Мирон Осипович помолчал секунду.
– Дедушка.
Медсестра посмотрела на него. Семьдесят девять лет, пальто расстёгнуто, газета в руке, на лбу капли пота. Два часа по городу в минус двенадцать.
– Проходите, – сказала она.
***
В палате было четыре койки. Три пустые, одна занята. На ней лежал мальчик с капельницей в руке. Лицо бледное, под глазами синие тени. Худой, ключицы торчат под больничной рубашкой – те самые, что торчали под курткой три года назад.
Рядом сидела женщина. Та самая, с хриплым голосом, с резкими словами. Сейчас она выглядела иначе – сгорбленная, измученная. Ладонь прижата к груди – волнуется.
Она подняла голову и увидела Мирона Осиповича. Не узнала.
– Вы... вы кто?
– С пятого этажа, – сказал он. – Газеты.
– Какие газеты?
Мирон Осипович подошёл к койке. Мальчик спал – дышал тяжело, с присвистом. Веки чуть подрагивали.
Он положил газету на тумбочку. «Советский спорт», свёрнутый вдвое.
– Это ему.
Женщина встала.
– Подождите. Откуда вы? Зачем вы приехали?
Мирон Осипович посмотрел на неё.
– Ваш сын три года носил мне газету. Каждое утро. В семь часов. Ни разу не пропустил.
Женщина открыла рот. Закрыла.
– Три года?
– Три года и три месяца.
– Но... мы же ему запретили. Год назад.
– Он не послушал.
Женщина молчала. Смотрела на газету, потом на мужчину перед ней.
– Вы приехали... через весь город? В такой мороз?
– С Вешняков. Два часа на автобусе и метро.
– Но зачем?
Мирон Осипович посмотрел на спящего мальчика. Потом снова на женщину.
– Он ни разу не пропустил. Три года. Каждый день.
Он помолчал.
– И я не пропущу.
Повернулся и пошёл к двери.
– Подождите!
Он остановился. Не обернулся.
– Как вас зовут?
– Мирон Осипович.
Пауза. Потом тихо, почти шёпотом:
– Спасибо.
Мирон Осипович кивнул.
И вышел.
***
Обратная дорога заняла почти три часа. В метро он задремал, чуть не проехал свою станцию. Потом ждал автобус на холоде двадцать минут – расписание сбилось. Когда добрался до дома, было уже темно.
Восемьдесят ступеней вверх. На третьем этаже он остановился надолго – минут пять. На четвёртом – ещё три. До квартиры добрался совсем без сил.
Снял пальто. Снял ботинки. Сел на табуретку в прихожей.
Посидел.
Потом встал, прошёл на кухню, налил чай. Руки дрожали – от усталости, от холода, от возраста.
На столе лежала сегодняшняя газета. Он забыл её в больнице. Ну и ладно.
Мирон Осипович допил чай и лёг спать. Впервые за долгое время уснул быстро.
***
Прошла неделя.
Каждый день он спускался за газетой сам. Восемьдесят ступеней вниз, восемьдесят вверх. Колени болели всё сильнее. На шестой день он чуть не упал на лестнице – нога подвернулась на обледеневшей ступеньке.
Но он спускался. Каждое утро.
На седьмой день в дверь постучали.
Три коротких удара. Как всегда.
Мирон Осипович замер. Посмотрел на часы – семь утра.
Открыл дверь.
На пороге стоял Кирюша. Бледный, похудевший ещё больше, но без тёмных кругов под глазами. В одной руке – газета. В другой – жестяная банка с нарисованным кораблём. Такая же, как у Мирона Осиповича.
– Это печенье, – сказал мальчик. – Мама напекла.
Мирон Осипович смотрел на него. Смотрел на газету в его руке. На жестяную банку.
– Зайдёшь? – спросил он наконец.
– На минуту.
Мальчик вошёл. Поставил банку на стол. Сел на свой обычный стул – тот, что у окна.
Мирон Осипович налил чай. Достал чашки – те самые, с синим рисунком, что остались от Зои.
Молчали.
Потом Мирон Осипович сказал:
– Спасибо.
Мальчик поднял глаза.
– Впервые говорите.
– Знаю.
Мальчик кивнул. Взял печенье из новой банки. Одно, как всегда.
– Мама сказала, я могу продолжать носить газеты.
– А ты?
– Я бы всё равно носил.
Мирон Осипович допил чай. Поставил чашку на стол.
– Кирюша.
Мальчик посмотрел на него.
– Спасибо, – повторил Мирон Осипович. – За три года.
Мальчик кивнул.
Мирон Осипович кивнул в ответ.
Они понимали друг друга. Без лишних слов.
Этого хватало.
***
После этого всё вернулось к обычному.
Каждое утро – стук в дверь. Три коротких удара. Газета. Кивок.
Иногда – чай на кухне, печенье из жестяной банки, разговоры ни о чём.
Мирон Осипович рассказывал про Зою, про завод, про отца, который дошёл до Берлина. Кирюша слушал. Иногда рассказывал сам – про школу, про друзей, про книги, которые читал.
Однажды Галина – мать Кирюши – поднялась на пятый этаж. Постучала в дверь.
Мирон Осипович открыл.
– Здравствуйте, – сказала она. Голос всё тот же, хрипловатый, низкий, но без резкости. – Можно войти?
Он посторонился.
Она вошла, огляделась. Маленькая квартира, чистая, аккуратная. Фотография Зои на стене.
– Я хотела извиниться, – сказала Галина. – За тот раз. Когда мы ругали Кирюшу.
– Не надо.
– Надо. Мы не понимали. Думали – блажь, детская выдумка. А он... – она помолчала. – Он вас любит, Мирон Осипович. Как родного деда.
Мирон Осипович молчал.
– Когда вы приехали в больницу... Я потом всю ночь не спала. Думала: человеку под восемьдесят, больные колени, мороз – а он через весь город. Ради моего сына.
– Он три года носил мне газеты, – сказал Мирон Осипович. – Каждый день. Ни разу не пропустил. Это немало.
– Это немало, – согласилась Галина.
Она помолчала. Потом сказала:
– Приходите к нам на обед. В воскресенье. Денис будет дома, я борщ сварю.
Мирон Осипович хотел отказаться. Он не любил ходить в гости. Не любил чужие квартиры, чужие столы, чужие разговоры.
Но посмотрел на Галину – как она прижимает ладонь к груди, как ждёт ответа – и кивнул.
– Приду.
***
В воскресенье он спустился на второй этаж. Восемьдесят ступеней – но вниз, не вверх. Легче.
Дверь открыл Денис – высокий мужчина, усталый, с тёмными кругами под глазами. Водитель-дальнобойщик, неделями в рейсах.
– Здравствуйте, Мирон Осипович. Проходите.
Квартира была больше его – две комнаты. На стене – фотографии: Кирюша в разном возрасте, Галина и Денис на свадьбе, какая-то пожилая женщина.
– Это моя мама, – сказал Денис, заметив его взгляд. – Пять лет как нет.
Мирон Осипович кивнул.
За столом сидели вчетвером. Борщ был хорош – густой, наваристый, со сметаной. Галина подливала, следила, чтобы тарелки не пустовали.
Кирюша сидел рядом с Мироном Осиповичем. Ел молча, но иногда поглядывал на него.
– Мирон Осипович, – сказал Денис после второй тарелки, – я хотел сказать... Спасибо. За то, что с сыном возитесь. Нам некогда – работа, дом. А вы...
– Я не «вожусь», – сказал Мирон Осипович. – Он сам приходит.
– Всё равно. Спасибо.
Мирон Осипович кивнул.
После обеда Галина заварила чай. Достала банку с печеньем – ту самую, которую Кирюша принёс ему в больницу.
– Это ваша? – спросил Мирон Осипович.
– Нет. Купили специально. Кирюша сказал, у вас такая же.
Мирон Осипович посмотрел на мальчика. Тот смотрел в окно.
– Такая же, – подтвердил он.
***
Прошло ещё полгода.
Мирон Осипович привык к новому порядку вещей. Газеты по утрам. Чай с Кирюшей раз в неделю. Обеды у Лапиных раз в месяц.
Однажды он поймал себя на мысли, что ждёт стука в дверь. Не просто слышит – а именно ждёт. Просыпается в шесть тридцать, лежит и считает минуты.
Это было странно. Он прожил восемь лет один, после смерти Зои. Привык к тишине. Привык к одиночеству. А теперь – ждал.
В один из вечеров он сидел на кухне и смотрел на фотографию Зои.
– Ты бы его полюбила, – сказал он вслух. – Он хороший мальчик. Молчаливый, как я. Но хороший.
Фотография не отвечала. Но Мирон Осипович знал, что Зоя бы согласилась.
***
Осенью Кирюше исполнилось двенадцать.
Мирон Осипович думал, что подарить. Деньги – глупо. Игрушки – мальчик уже большой. Книги – не знал, что он читает.
В итоге подарил часы. Старые, механические, с серебряным корпусом. Отцовские – те, что прошли войну.
– Это от деда, – сказал он, когда Кирюша пришёл утром с газетой. – Он их до Берлина донёс.
Мальчик смотрел на часы. Потом на Мирона Осиповича.
– Я не могу взять.
– Можешь.
– Но это... это же память.
– Память должна передаваться. Иначе она умирает.
Кирюша осторожно взял часы. Надел на руку. Они были чуть велики, но держались.
– Спасибо, – сказал он.
Мирон Осипович кивнул.
Кирюша кивнул в ответ.
Этого хватало. Всегда хватало.
***
Прошло три года с того февраля.
Мирон Осипович сидел на кухне и смотрел в окно. За окном падал снег – первый в этом году. Ноябрь, как тогда.
В дверь постучали. Три коротких удара.
Он открыл. На пороге стоял Кирюша – уже не мальчик, почти подросток. Четырнадцать лет, выше на голову, плечи шире. Но глаза те же: серые, с рыжими крапинками.
– Доброе утро, – сказал он.
– Доброе.
Кирюша протянул газету. «Советский спорт», свёрнутый вдвое.
Мирон Осипович взял. Кивнул.
– Зайдёшь?
– На минуту.
Они сели на кухне. Чай, печенье из жестяной банки. Всё как обычно.
– Шесть лет, – сказал вдруг Кирюша.
Мирон Осипович посмотрел на него.
– Шесть лет я ношу вам газеты, – продолжил мальчик. – Сегодня ровно.
Мирон Осипович посчитал в уме. Ноябрь две тысячи двадцать третьего – ноябрь две тысячи двадцать девятого. Да, шесть лет.
– Много.
– Мама говорит, я упрямый.
– Она права.
Кирюша улыбнулся. Редко улыбался – молчаливый, как Мирон Осипович.
– Спасибо, – сказал Мирон Осипович.
– Вы уже говорили.
– Скажу ещё раз. Спасибо.
Кирюша кивнул.
Мирон Осипович кивнул в ответ.
За окном падал снег. На столе остывал чай. На стене улыбалась Зоя.
И всё было правильно.