Тишина — это не когда спокойно. Тишина — это скрип половицы под знакомой поступью, равномерное посапывание за стеной, шелест страниц перед сном, мурлыканье Барсика в кресле. Моя тишина. Она лежала в этом доме, как слой домашней пыли на полках, уютная и знакомая.
А теперь её разорвали.
Грохот, топот, взрывы хохота. Воздух густой от дыма сигарет и чужих запахов. Я сижу на своем любимом карнизе, в тени, и смотрю свысока. Друзья-приятели. Хм. Один из них — хозяин, мой, так сказать, подопечный. Остальные — стая шумных ворон, налетевших на его зов.
Их веселье — тяжёлая, неуклюжая вещь. Оно опрокинуло стул, растеклось лужами по столу, крошками — по коврам. Жена моего хозяина, тихая женщина с усталыми глазами, приготовившая еду, тщательно накрывавашая стол, печально застыла в дверях. Она знала. И я видел этот взгляд — не сердитый, а обречённый. Ей предстоит убирать. Завтра. Пока её муж сейчас хлопает друга по плечу, горланя что-то нестройное.
Но вот... Один из них, тот, что потише, берёт гитару. И начинает играть.
А я замираю.
Звук рождается тихо, обходит груды пустых бутылок и пепельницы, находит дорожку к моему карнизу. Он не похож на их голоса — он не рвёт ауру дома, а плетёт новую, поверх старой. Тонкую, прозрачную, с грустинкой. Это старый мотив, мелодия из тех, что помнят стены, даже если люди забыли. Она похожа на скрип флюгера в осеннюю ночь, на свист самовара, который давно убрали на чердак. На мою потерянную тишину.
Я слушаю. Недовольство моё слегка отступает, свернувшись клубочком где-то в груди. Ладно. Пусть играет.
Но песня заканчивается. Её топчут криками «Браво!», и шум накатывает с новой силой. Кто-то тянется за очередной бутылкой. Кто-то громко спорит о чём-то пустом. Я снова вижу окурки на подоконнике, липкое пятно на скатерти.
Вот она, атмосфера: густой синий вечер за окном, а в комнате — жёлтый, дымный уют, вывернутый наизнанку. Не тепло очага, а жар от вспотевших лбов. Не дружеская беседа, а какофония голосов, где каждый говорит, но никто не слышит. И я, старый домовой, часть тишины этого дома, наблюдаю, как его на одну ночь превратили в чужую, шумную пирушку.
Жаль жену. Жаль тишину. Но ту песню... Ту песню я, пожалуй, возьму себе. Спрячу её в самую дальнюю, самую сухую щель под полом. Пусть там живёт. Настоящие вещи в доме должны где-то жить.
А уборка... что ж. Может, когда все уйдут, и он уснёт пьяным сном, я сдуну пепел со стола. Один только пепел. Остальное — его дело. И её. На то они и хозяева. А я — хранитель. В том числе и той одной тихой ноты, что затерялась в этом гуле.
