Калитка скрипнула — не громко, но так, что Марфа вздрогнула. Она как раз снимала с плиты чугунок, и пар ударил в лицо, смешавшись с тревогой. Скрип повторился. Потом — шаги. Чужие. Неровные.
— Марф, ты бы вышла… — просунула голову в сенцы соседка Клавдия Петровна. — Твой Егор вернулся. Да не один. Девчонку ведёт. Лет шести, не меньше. Люди-то зря не говорят…
Марфа вытерла руки о фартук, машинально поправила платок. Внутри всё сжалось, будто кто-то резко перекрыл воздух. Она вышла на крыльцо — и увидела, как у забора уже собираются бабы. Шёпот, взгляды, полуприкрытые улыбки. Деревня любила такие вечера.
— Ну и чего молчишь? — поддела Вера Семёновна. — Теперь понятно, зачем он в город мотался. Вахты, говоришь…
Марфа не ответила. Она смотрела на дорогу. Пыль тянулась ленивой полосой от остановки, и в этой пыли появился силуэт. Сначала — мужской. Потом — маленькая фигурка рядом.
Егор шёл медленно. Девочка держалась за его руку, иногда оступалась, и он останавливался, наклонялся к ней. Марфе стало не по себе: так бережно он её никогда не держал — ни племянниц, ни соседских детей.
— Марфка, ты уж решай сразу, — донеслось сзади. — Чужое — оно в доме не приживётся.
Марфа вышла за калитку, встала, скрестив руки на груди. Сердце билось где-то в горле.
— Ну и кто это? — спросила она, когда Егор подошёл ближе.
Девочка подняла глаза — большие, серые. Похожие. Слишком похожие.
— Это Лиза, — сказал Егор глухо. — Моя дочь.
По толпе прокатился гул. Кто-то охнул, кто-то хмыкнул. Марфа почувствовала, как ноги стали ватными.
— Ты… что сказал? — прошептала она, но голос сорвался.
— Я сказал — моя дочь, — повторил он. — Она поживёт у нас. Недолго. Я всё объясню.
— А не надо объяснять! — Марфа вдруг услышала себя со стороны. — Собирайся и уходи. И её забирай.
Егор нахмурился.
— Марфа, давай без этого. Люди смотрят.
— Пусть смотрят! — она повысила голос. — Мне перед кем стыдиться? Перед теми, кто чужих детей в дом тащит?
Девочка сильнее сжала его руку. Марфа это заметила — и от этого стало ещё злее.
— Я тебя предупреждал, — сказал Егор тихо. — Я не знал о ней. Узнал только сейчас. Мать в больнице. Ребёнку некуда идти.
— А мне, значит, есть куда? — усмехнулась Марфа. — Я тут кто — приёмник?
— Марф… — он сделал шаг вперёд.
— Стой, — она выставила ладонь. — Ни шагу. Это мой дом.
— И мой тоже, — ровно ответил он. — Я сюда деньги вкладывал. Работал. Для нас.
— Для нас? — Марфа горько рассмеялась. — А про нас ты думал, когда по городам шлялся?
— Я не шлялся, — голос Егора стал жёстче. — Я работал. И сейчас я прошу — выслушай.
— Нечего слушать, — отрезала она. — Или я — или она.
Тишина повисла тяжёлая. Даже бабы у забора притихли.
Егор посмотрел на девочку. Потом — на Марфу. В его взгляде мелькнуло что-то новое — не злость, не вина. Решение.
— Хорошо, — сказал он. — Я уйду. Но запомни: ты меня к этому вынудила.
Он поднял девочку на руки и развернулся к дороге. Марфа стояла, не двигаясь. Горло жгло, но она не позволила себе заплакать.
— И правильно, — шепнул кто-то за спиной. — Так им и надо.
Только когда шаги стихли, Марфа опустилась на лавку и закрыла лицо ладонями.
Она ещё не знала, что этот выбор станет самым дорогим в её жизни.
Ночь Марфа не спала.
Сначала сидела на кровати, уставившись в тёмное окно, потом ходила по дому — от печки к столу, от стола к сеням. В ушах всё ещё стоял гул голосов, а перед глазами — девочка с серыми глазами, так похожими на Егора.
Моя дочь.
Слова резали, будто ножом по живому.
Под утро Марфа всё-таки задремала, но сон был рваный, тревожный. Ей снилось, будто по дому бегает ребёнок, смеётся, а она никак не может понять — чей он.
Утром в деревне уже знали всё.
— Говорят, к Петровичу ушёл, — шепнула Клавдия Петровна, встретив Марфу у магазина. — С девчонкой. Ну ты, конечно, правильно сделала. А то взгромоздился бы тебе на шею со своим хвостом.
Марфа кивнула, но внутри было пусто.
Егор объявился ближе к обеду. Один.
— Нам поговорить надо, — сказал он с порога.
— О чём? — холодно отозвалась Марфа, не оборачиваясь. — Всё уже сказано.
— Нет, — он прошёл в дом. — Ты не всё знаешь.
Она резко повернулась.
— А мне и не надо знать. Ты сделал выбор.
— Это ты его сделала, — спокойно ответил Егор. — Но я всё равно расскажу.
Он сел за стол, сцепил руки.
— Лизу мне привезла сестра её матери. Валентина. Мать в больнице — операция тяжёлая, потом реабилитация. Девочке идти некуда. Я не знал о ней раньше. Клянусь.
— А откуда ж она взялась? — усмехнулась Марфа. — С неба упала?
— Это было до тебя, — ответил он. — Мы с Ниной жили вместе. Я думал — всерьёз. Потом она пропала. Просто исчезла. Телефон сменила, с работы ушла. Я искал. Потом махнул рукой.
Марфа молчала.
— Когда Валентина сказала про ребёнка, я сначала решил — разводят. А потом увидел Лизу. И всё понял.
— А ко мне ты зачем её привёл? — голос Марфы дрогнул. — Почему не в детдом?
Егор резко поднял голову.
— Ты сейчас серьёзно? — спросил тихо. — Это мой ребёнок.
Эти слова задели сильнее всего.
— А я? — выкрикнула Марфа. — Я тебе кто тогда?
— Ты — моя жена, — ответил он. — И я надеялся, что ты поймёшь.
— Понять — значит принять чужое? — она горько рассмеялась. — А если бы у неё ещё трое было? Всех бы ко мне привёл?
Егор поднялся.
— Марфа, я не отказываюсь от тебя. Но от ребёнка — тоже не откажусь.
— Значит, иди, — отрезала она. — Я тебя не держу.
Он долго смотрел на неё — так, будто пытался увидеть что-то сквозь упрямство и обиду.
— Ты пожалеешь, — сказал он наконец. — Не сразу. Потом.
Дверь закрылась.
Через два дня Марфа узнала, что Егор с девочкой уехал в город. Снял комнату. Потом — что его приняли на работу без вахт, на завод. Потом — что он каждый вечер забирает Лизу из садика.
Соседки обсуждали это с особым удовольствием.
— Вот и всё, — говорили они. — Мужик нашёл, ради кого стараться.
Марфа слушала — и молчала.
А по ночам ловила себя на том, что прислушивается: не скрипнет ли калитка.
Но калитка молчала.
И только через месяц раздался звонок.
— Марф, — голос Егора был усталый. — Я подал на развод.
У неё перехватило дыхание.
— Я не хотел так, — продолжил он. — Но ты поставила условие. Я сделал выбор.
Марфа закрыла глаза.
— Девочка… она как? — вырвалось вдруг.
Егор помолчал.
— Она теперь говорит мне «папа».
Связь оборвалась.
А Марфа вдруг поняла: что-то необратимо ушло из её жизни.
***
Правда настигла Марфу неожиданно — как это всегда бывает.
Не от Егора.
От фельдшерки Лиды, что зашла вечером «давление померить».
— Ты, Марфа, не обижайся, но сказать должна, — начала она, неловко переминаясь. — Нина-то… мать девочки…
Марфа замерла.
— Что — Нина?
— Умерла она, — тихо сказала Лида. — Неделю как. Осложнения после операции. Девочку Егор забрал насовсем.
Слова будто не сразу дошли. Марфа села, ухватившись за край стола.
— Как… умерла? — прошептала она. — А… девочка?
— С отцом теперь, — кивнула фельдшерка. — Он документы оформляет. Удочерять будет.
Марфа кивнула, будто это всё её не касалось. Но когда дверь за Лидой закрылась, ноги отказали. Она опустилась на табурет и долго сидела, глядя в одну точку.
Насовсем.
Это слово било сильнее всего.
Перед глазами встала та девочка — сжатая ладошка, испуганные глаза. И её собственный голос: «Кукушонок. Вон отсюда».
Марфе стало дурно.
Через неделю она поехала в город.
Сама не знала зачем. Сказала соседкам, что «по делам». Вышла у больницы — ноги сами туда привели. Потом узнала адрес Егора у Петровича.
Дом оказался обычным. Пятиэтажка. Балкон с цветами. Детский велосипед у подъезда.
Марфа долго стояла, не решаясь войти. Потом увидела, как из подъезда вышел Егор. Рядом — девочка. В куртке с розовой молнией. С косичками.
— Пап, а мы сегодня успеем за хлебом и в парк? — звонко спросила она.
— Успеем, — улыбнулся он. — Ты ж у меня шустрая.
Марфа прижала ладонь к груди.
Он изменился. Не внешне — внутри. Был спокойнее. Увереннее. Таким она его не знала.
Она шагнула вперёд.
— Егор…
Он обернулся. Улыбка исчезла сразу.
— Марфа…
Девочка насторожилась.
— Это кто? — шепнула она.
— Знакомая, — коротко ответил он.
Слово резануло.
— Я… я не знала… — начала Марфа. — Про Нину…
— А если бы знала — что? — спросил он спокойно, но в голосе было холодно. — Пустила бы?
Марфа открыла рот — и не нашла слов.
— Поздно, — сказал Егор. — Ты тогда всё решила.
— Я испугалась, — вырвалось у неё. — Я не хотела делить…
— А теперь делить уже нечего, — перебил он. — Это моя дочь. Моя семья.
Девочка крепче взяла его за руку.
— Пап, пойдём, — тихо сказала она. — Я устала.
Егор кивнул и снова посмотрел на Марфу.
— Береги себя, — сказал он. — И больше не ищи меня.
Он развернулся и ушёл.
Марфа стояла, пока их фигуры не скрылись за углом. Потом медленно опустилась на скамейку.
Только теперь она поняла: она проиграла не потому, что была обманута.
А потому, что выбрала гордость вместо любви.
И исправить уже ничего было нельзя.
***
Марфа вернулась в деревню другой.
Соседки сразу заметили: плечи опущены, взгляд потухший, шаг медленный — будто человек тащит за собой невидимый груз. Но никто не спросил. В деревне вопросы задают только тогда, когда хотят обсудить.
Прошло полгода.
Дом стоял целый, хозяйство при ней, всё как прежде — только тишина стала звенящей. Марфа ловила себя на том, что говорит вслух, чтобы не сойти с ума. Иногда обращалась к пустоте:
— Ну что, довольна?
Пустота не отвечала.
Однажды вечером зазвонил телефон. Номер был незнакомый, городской.
— Алло… — сказала она осторожно.
— Марфа, — голос Егора она узнала сразу. Сердце дёрнулось, будто его толкнули.
— Зачем звонишь? — резко спросила она, тут же испугавшись собственного тона.
— Надо было закрыть один вопрос, — ответил он спокойно. — Я продаю свою долю. Документы завтра подам.
Марфа замолчала.
— Понятно, — наконец выдавила она. — Давно надо было.
— Да, — согласился он. — Давно.
Повисла пауза. Та самая, в которой обычно говорят главное. Но главное уже было сказано раньше.
— Как… как она? — тихо спросила Марфа.
— Лиза? — он не уточнял, но Марфа и так знала. — Хорошо. В школу пошла. Рисует много. Смеётся.
Марфа закрыла глаза.
— Ты счастлив? — спросила она почти шёпотом.
Егор ответил не сразу.
— Я спокоен, — сказал он. — А это, знаешь, иногда важнее.
— Я была дyрoй, — вырвалось у неё. — Если бы можно было вернуть…
— Нельзя, — мягко перебил он. — И не надо. У каждого свой путь.
— Ты меня… совсем вычеркнул? — голос дрогнул.
— Нет, — ответил он честно. — Но вернуться — это снова разрушить. Я этого не сделаю. Ни для себя, ни для ребёнка.
Слово ребёнок прозвучало как окончательный приговор.
— Береги себя, Марфа, — сказал он напоследок. — И не живи чужими голосами. Я тогда слишком поздно это понял. А ты… ещё можешь.
Связь оборвалась.
Марфа долго сидела, держа телефон в руке, будто он мог ещё зазвонить. Потом медленно положила его на стол и вышла во двор.
Сирень уже отцвела. Там, где раньше сидели бабы, было пусто.
Впервые за долгое время Марфа заплакала — не от обиды, не от злости. От ясного, страшного понимания: любовь не терпит условий. И когда человек ставит ультиматум, он должен быть готов остаться один.
Она вытерла слёзы, выпрямилась и пошла в дом.
Жизнь продолжалась.
Просто — без него.
***
Если история откликнулась — поставьте ❤️ и напишите в комментариях, как бы поступили вы. Спасибо, что читаете.