Шесть вечера. Я, Алиса, буквально вползла в свою квартиру, с трудом отыскивая ключ в переполненной сумке. День был длинным и изматывающим, и единственной мыслью была чашка чая в тишине, рядом с Максимом. За дверью пахло домашним — доносился знакомый запах жареной картошки с грибами. Он уже дома.
Я толкнула дверь.
— Макс, я… — начала я, сгибаясь, чтобы снять туфли.
И замерла.
В прихожей, прямо на нашем старом сундуке, сидела тетя Лариса, сестра моего отца. Рядом, прислонившись к стене и уткнувшись в телефон, стоял ее сын, мой двоюродный брат Витя. Рядом с ними теснились две большие, потертые чемоданные сумки.
Тишина повисла на секунду, нарушаемая только пиксельными стрельбой из телефона Вити. Потом тетя Лариса поднялась, ее лицо расплылось в широкой, слащавой улыбке.
— Аличка, родная! Наконец-то-то! Мы уже с час ждем. — Она шагнула ко мне с распростертыми объятьями, но я инстинктивно отклонилась, все еще не в силах сообразить, что происходит.
Из кухни вышел Максим, в моем розовом фартуке. На его лице читалась виноватая растерянность.
— Аля… они… — он начал и беспомощно умолк.
— Мы к вам, птенчики мои, — перебила его тетя Лариса, уже обращаясь к нам обоим, но смотря в мою сторону. — Совсем беда приключилась. Эти негодяи-арендодатели нас, можно сказать, на улицу выкинули! В одни сутки. Представляешь? Некуда идти. В голове одна мысль — к вам. К родной кровиночке.
Она говорила громко и напевно, драматично вздыхая. Витя, не отрываясь от экрана, хмыкнул. Я перевела взгляд с его нагло оттопыренных наушников на чемоданы, потом на Максима.
— На… ночь? — с трудом выдавила я, чувствуя, как в груди начинает сжиматься холодный ком.
— Ну конечно, родная! Пару ночей, пока в себя придем, головой о стенку не бьемся, — тетя Лариса махнула рукой, как будто речь шла о пустяке. — Вы же не откажете? У вас такая просторная двушка, а вас всего двое. Мы вам тут и места не займем. Правда, Витенька?
Витя поднял на меня плоский, равнодушный взгляд.
— Чё, там вайфай хороший? — спросил он.
Максим кашлянул.
— Аля, они действительно в сложной ситуации… — тихо начал он. Я увидела в его глазах тот самый знакомый страх — страх показаться плохим, бессердечным. Страх перед скандалом.
Тетя Лариса уловила эту слабину мгновенно.
— Максимка, золотой, ты же понимаешь! Мы же не чужие. Я Алису на руках носила! — она снова попыталась обнять меня, и на этот раз я не успела уклониться. Меня обдало запахом дешевого парфюма и давно немытой одежды. — Мы же не попрошайки какие, мы сами все уберем, поможем. Пока ты на работе, я тут порядок наведу.
Я высвободилась из ее объятий. В голове гудело. Наша тихая гавань, наша крепость, купленная в ипотеку на двадцать пять лет, уже была нарушена. Эти люди, их вещи, их присутствие впивались в личное пространство, как занозы.
— Ладно, — хрипло сказала я, глядя в пол. Сказать «нет» сейчас, прямо в лицо, у меня не хватило сил. Только бы отложить этот разговор. — Переночуете. Завтра… завтра обсудим.
— Вот и умница! — тетя Лариса тут же просияла. — Витя, не стой как столб, проходи, располагайся. Ой, а это какие кроссовки стильные, — она уже смотрела на полку в прихожей, где стояла новая, бережно купленная Максиму на день рождения пара кроссовок. — Витеньке в самый раз будут, у него как раз размер.
Витя, не дожидаясь приглашения, прошел в гостиную и плюхнулся на диван, наш диван, положив ноги на журнальный столик.
Я встретилась взглядом с Максимом. В его глазах читались извинения и мольба не начинать сейчас. Ком подступил к горлу. Я резко развернулась и пошла на кухню, подальше от этого вторжения.
За моей спиной послышался голос тети Ларисы:
— А где у вас, милые, белье чистое? Простынки надо бы перестелить.
Я закрыла глаза, опершись о раковину. Запах жареной картошки теперь казался горьким и чужеродным. Всего пара ночей, сказала я себе. Всего пара. Но где-то в глубине души уже шевелился ледяной червячок сомнения. Он смотрел на эти два огромных чемодана, которых хватило бы на месяц, и тихо шептал: «Они не уйдут».
Прошла неделя. Семь долгих дней, в течение которых наша квартира медленно, но неотвратимо превращалась в чужую, душную и хаотичную территорию.
Все началось с мелочей. С кроссовок Максима, которые Витя так и носил, не спросив больше разрешения. Со следов его грязной обуви на светлом паркете в прихожей. С чашек и тарелок с остатками еды, появлявшихся в раковине и на столе в любое время суток и исчезавших только после моего замечания.
Я просыпалась не под будильник, а под приглушенные, но отчетливые звуки стрелялки из-за стены. Витя играл ночами. Когда я вчера, в четыре утра, вышла попить воды, из гостиной, где они спали на раскладном диване, доносилось его шипение в наушники:
— Да что ж вы, кретины, делаете! Сливайтесь все!
Тетя Лариса, как и обещала, «наводила порядок». Она переставила все на кухне по-своему, мои дорогие сердцу бабушкины чашки оказались задвинуты в дальний угол шкафа, а на передний план вылезли ее потрескавшиеся кружки с рекламой чая. Она стирала, но забывала вынуть белье из машинки, и оно начинало пахнуть сыростью. А однажды я застала ее за тем, как она вытирала пыль с комода в нашей спальне — моей и Максима.
— Тетя, здесь не надо, — сказала я, сдерживаясь. — Это наша комната.
— Ой, да я же помочь хочу, света ты моя! — она виновато всплеснула руками, но взгляд у нее был изучающий, скользящий по нашим вещам. — У вас тут так мило. Просторно.
Той ночью я долго не могла уснуть, чувствуя, что даже стены нашей спальни перестали быть надежным укрытием.
На седьмой день я пришла с работы раньше Максима. В прихожей меня встретила гора обуви — не только нашей, но и больших мужских ботинок Вити и стоптанных туфель тети Ларисы. Из кухни пахло чем-то пригоревшим и луком. Я прошла внутрь.
Картина была удручающей. На плите дымилась сковорода с какими-то темными котлетами. Стол был завален крошками, луковой шелухой и каплями жира. Моя новая, бережно выбранная скатерть была испачкана. В мойке — горка немытой посуды. А на моем месте у окна, в моем любимом кресле, развалившись, сидел Витя. Он что-то жевал, смотрел в телефон, а его ноги в носках лежали на соседнем табурете.
Тихий ужас и ярость начали подниматься во мне комом.
— Витя, — сказала я ровным, слишком тихим голосом. — Это что?
Он поднял на меня глаза, медленно прожевал.
— А? Маман котлеты делала. Голодный был.
— А посуду кто мыть будет? И скатерть? Она же светлая.
Он пожал плечами, абсолютно искренне не понимая, к чему я клоню.
— Маман потом, наверное. Или ты. Ты же хозяйка тут.
От этой фразы у меня перехватило дыхание. Я резко развернулась и вышла из кухни. Стояла в центре гостиной, не зная, куда деться. Везде были следы их присутствия: скомканный плед на диване, их дешевый гель для душа в моей ванной, их продукты на полках в холодильнике, вытеснившие наши.
Я ждала Максима. Когда прозвучал ключ в замке, я уже сидела за столом в столовой, сжав руки в кулаки.
Он вошел, усталый, с портфелем. Увидел мое лицо и сразу все понял. Его собственное выражение стало виновато-усталым.
— Они опять устроили бардак на кухне? — тихо спросил он, снимая куртку.
— «Они» — это твоя тетя и твой двоюродный брат, Макс, — отрезала я, не сдвигаясь с места. — И это не просто бардак. Это оккупация. Они живут здесь, как у себя дома. Вернее, даже хуже. У себя они бы, может, и убирали.
— Аля, не надо так… Они в сложной ситуации, — он сел напротив, проводя рукой по лицу. — Нужно время, чтобы найти новое жилье.
— Неделя — это не время? Они даже не пытаются искать! Витя сутками играет, а тетя Лариса ходит по квартире и изучает наши шкафы! Ты понимаешь? Она была в нашей спальне!
— Она просто убиралась…
— Мне не нужна ее уборка! Мне нужно мое пространство! Наше пространство! — голос мой задрожал. — Они едят нашу еду, портят наши вещи, Витя ходит в твоих кроссовках! Сколько это будет продолжаться, Максим?
Он помолчал, глядя на стол.
— А что я могу сделать? Выгнать их на улицу? Сказать «проваливайте»? Ты же знаешь, как она начнет… Она всем родственникам расскажет, какая я подлец, какая ты жестокая…
— Пусть рассказывает! — вырвалось у меня. — Мне надоело бояться выглядеть плохой! Я не плохая! Я просто хочу жить в своем доме, а не в общежитии для неблагодарных родственников!
В этот момент из кухни вышла тетя Лариса. Она слышала все. На ее лице было оскорбленное достоинство и притворная скорбь.
— Ох, вот как, — сказала она громко, став в дверном проеме. — Уже и «выгнать» говорите. И «неблагодарные». Мы, значит, неблагодарные. А кто вам каждый день суп варит? Кто полы моет? Мы не сидим сложа руки, мы помогаем!
— Тетя, мы не просили вас мыть полы в нашей спальне! — встала я, чувствуя, как краснею. — Мы просили пожить пару ночей, пока вы ищете варианты. Прошла неделя. Какие варианты вы нашли?
Она задрала подбородок.
— Варианты, Алиса, не на деревьях растут. Нужны деньги. Мы не миллионеры. А вы живете здесь, в такой квартире, в Питере… У вас всего много. Неужели жалко родне маленький уголок на время?
Это было классическое движение в сторону. Вина. Манипуляция.
— Дело не в углу, тетя! Дело в уважении! Вы не уважаете наш дом, наши вещи, наш график! Витя орет по ночам, вы лезете в наши комнаты…
— Витя молодой, ему нужно развиваться! А я… я старому человеку, ты думаешь, легко на старости лет по чужим углам скитаться? — голос ее дрогнул, она поднесла краешек фартука к глазам. — Кровь от крови, а говоришь «уважение». Какое уважение, когда родную тетку на улицу собираешься выставить?
Максим вскочил, пытаясь встать между нами.
— Никто никого не выставляет! Тетя Лариса, успокойтесь. Аля, давай без скандалов…
Я посмотрела на его испуганное, растерянное лицо. Посмотрела на тетю Ларису, которая уже украдкой наблюдала за моей реакцией из-под мнимых слез. И почувствовала страшную, леденящую усталость.
— Знаешь что, Максим, — сказала я тихо и очень четко. — Ты за мой счет, в моей же квартире живёшь — причитал муж. Вылетишь отсюда как пробка, но она показала, кто чего стоит.
Я процитировала ему его же невысказанную, витавшую в воздухе фразу. Он побледнел.
— Я… я не это имел в виду…
— Имел, — перебила я. — Ты имел в виду, что я должна терпеть, молчать и улыбаться, чтобы тебе не было неудобно. Чтобы не было скандала. Потому что тебе проще пожертвовать моим покоем, нашим домом, чем сказать «нет». Ты боишься их больше, чем видишь мое отчаяние.
Повернувшись, я пошла в спальню. За мной не последовали. Только слышала приглушенные всхлипы тети Ларисы и сдавленные, оправдывающиеся голоса Максима.
Я закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и закрыла глаза. В ушах гудело. Я чувствовала себя чужим, затравленным зверем в собственной норе. И понимала одно: надеяться больше не на кого. Если я не защищу это пространство сама, оно будет безвозвратно потеряно.
Тишина после того вечернего разговора была тяжелой и колючей, как грубая шерсть. Мы с Максимом почти не разговаривали, общаясь односложными фразами о быте: «Передай соль», «Включил стирку». Тетя Лариса, напротив, расцветала. Она восприняла мое молчание как капитуляцию, а робкие попытки Максима заговорить о поиске жилья — как пустой звук.
Она теперь чувствовала себя не гостем, а полноценной хозяйкой. Как-то утром я застала ее за сортировкой нашего белья, которое она сама, без спроса, достала из корзины.
— Тетя, что вы делаете? — спросила я, чувствуя, как от этой картины сводит скулы.
— Да так, родная, разбираю. У вас тут все в кучу скинуто, — ответила она, не отрываясь от своего занятия. — Белое с цветным, хлопок с синтетикой. Это же нельзя так. Испортится все.
Я не нашлась что ответить. Просто забрала корзину из ее рук и унесла в спальню. Сопротивление казалось бесполезным, как попытка остановить разлившуюся воду руками. Она просачивалась повсюду.
Витя окончательно впал в состояние полуночного зомби. Он спал до обеда, его «рабочий день» начинался с закатом и сопровождался криками в наушники и непрерывным стуком по клавиатуре. Пахло от него потом, старыми носками и энергетиками. Его ботинки, те самые, что стояли в прихожей, стали для меня символом всего этого кошмара.
На десятый день «временного» пребывания произошло то, чего я подсознательно боялась с первой минуты. Я пришла домой раньше Максима, как и тогда, когда все началось. Но теперь картина была иной. На кухне царил относительный порядок. Даже пахло свежей выпечкой. Тетя Лариса, вся в flour, ставила на стол тарелку с горячими, румяными пирожками.
— А, Аличка! Идеально timing! — она улыбнулась мне широко, неестественно радушно. — Пирожки с капустой только с пылу с жару. Садись, чайку налью.
Этот прием меня насторожил. Такое неестественное гостеприимство пахло не пирожками, а крупной рыбкой на крючке. Я молча села, ожидая развязки. Витя, как всегда, был погружен в свой телефон.
— Как на работе? — спросила тетя Лариса, наливая мне чай в мою же лучшую чашку.
— Нормально, — сухо ответила я.
— Ох, работа, работа… — она вздохнула, села напротив и принялась внимательно меня разглядывать. — Ты у нас умница, самостоятельная. Квартирку такую отгрохали. Не то что мы… Без прописки-то в наше время — вообще никто. Нас, вот, из той квартиры выставили, а теперь везде смотрят, как на прокаженных. Без регистрации ни снять ничего нормального не дадут, ни работу хорошую не найти.
Она сделала паузу, давая мне прочувствовать всю тяжесть их положения. Я молчала, сжимая чашку в руках.
— Мы вот с Витей думали… — она продолжила, голос стал заговорщически мягким. — А что если мы у вас немножко… прописуемся? Чисто временно! Формально. Чтобы нам ноги в руки взять, квартиру найти, документы оформить. А ты ж знаешь, какая сейчас волокита. Месяц, другой максимум.
В воздухе повисла тягучая, густая тишина. Даже Витя на секунду оторвался от экрана, бросив на меня быстрый, оценивающий взгляд. Я чувствовала, как пол уходит из-под ног, а стены квартиры, которые и так уже не чувствовались своими, начинают неумолимо сжиматься.
— Прописаться? — повторила я глухо, будто не расслышала.
— Ну да! Это же просто бумажка, печать. Ничего для вас не изменится. — Она залебезила, протянув через стол руку, как будто желая коснуться моей, но я убрала кисти под стол. — Мы же не претендуем ни на что! Это просто чтобы мы с Витей могли спокойно поискать варианты. А то так… мы же вам вечными жильцами станем, сами понимаете.
В ее тоне сквозила наглая логика шантажиста: «Пустите нас прописаться, а то мы никогда не уйдем». Я посмотрела на пирожки. Они вдруг показались мне самой дорогой взяткой в моей жизни.
— Это невозможно, — выдохнула я. — Квартира в ипотеке. Прописка посторонних людей… Банк… Да и вообще.
— Какие мы посторонние! — всплеснула она руками. — Я тебе родная тетя, плоть от плоти! А Витя — двоюродный брат. Какие могут быть проблемы? Максим-то, я уверена, не против. Он парень понимающий, семейный.
Она играла на опережение, зная, что Максим — слабое звено. Играла грязно и точно.
— Максим тут не решает, — резко сказала я, вставая. — И я решаю — нет. Это не обсуждается, тетя Лариса.
Ее лицо из слащавого мгновенно превратилось в каменное. Все маски упали.
— Ах, так, — процедила она холодно. — То есть родне помочь — это не обсуждается. Выкинуть на улицу — это пожалуйста. Ясно все. Поняла.
— Меня не пытайтесь в чувство вины загнать! — голос мой сорвался. — Вы сказали — переночевать. Потом — пожить недельку. Теперь уже — прописаться! Что дальше? Долю потребуете?
— Не повышай на меня голос, девочка, — встала и она, ее фигура вдруг показалась огромной и угрожающей. — Я тебя пеленала. И я еще посмотрю, кто тут хозяин. Максим мне не чужой, между прочим. С ним поговорю по-мужски.
Она развернулась и вышла из кухни с видом оскорбленной королевы. Витя хмыкнул и снова уткнулся в телефон.
Я осталась одна посреди начищенной до блеска и смертельно чужой кухни. Руки дрожали. Это была уже не бытовая война. Это была декларация настоящей войны. «Просто бумажка» была на самом деле троянским конем. Пустив их на порог, я пустила бы врага в самую сердцевину нашей жизни, нашего юридического права на этот дом.
Я ждала Максима в полутьме гостиной. Когда он пришел, я без предисловий, ровным, бесстрастным голосом выложила ему все.
Он слушал, бледнея.
— Прописаться? — переспросил он, как будто не веря своим ушам. — Да они что, с ума сошли? Это же…
— Это не «с ума сошли», Максим, — прервала я его. — Это план. Четкий и наглый план. Они не собираются уходить. Они хотят здесь закрепиться. Навсегда.
— Но… они же не смогут просто так претендовать на квартиру, — неуверенно произнес он, повторяя, видимо, ту мантру, которую говорил себе сам. — Прописка — не право собственности.
— А ты уверен? — спросила я, глядя ему прямо в глаза. — Ты уверен, что они, прописавшись, просто возьмут и съедут через месяц? Ты уверен, что твоя тетя, которая уже сейчас копается в нашем белье и считает себя хозяйкой, не решит, что имеет полное право тут остаться? Выписать человека против его воли можно только через суд. Через долгий, нервный, грязный суд. Ты готов к этому?
Он молчал, и в его молчании был ответ. Нет, не готов. Он не готов ни к скандалу, ни к суду, ни к жесткому разговору. Он был готов терпеть и дальше, надеясь, что проблема как-нибудь рассосется сама.
И в тот момент я поняла окончательно и бесповоротно. Надеяться можно было только на себя. Тетя Лариса вышла на тропу войны. Теперь и мне нужно было готовиться к обороне. Но я даже не представляла, какое оружие она припасет для следующего удара.
Ожидание стало моим обычным состоянием. Я ждала, когда тетя Лариса предпримет следующий шаг. Ждала, когда Максим наконец обретет твердость. Ждала, когда этот кошмар закончится. Но внутри меня тем временем происходило что-то необъяснимое. Легкая, назойливая тошнота по утрам, невероятная, свинцовая усталость к вечеру и странная, обострившаяся чувствительность к запахам — тот самый запах Витиных носков теперь вызывал у меня настоящие спазмы в горле.
Сначала я списывала это на стресс. Напряжение последних недель было колоссальным. Но когда календарь на телефоне беспристрастно показал мне задержку, в голове пронеслась холодная, ясная мысль. Она была не радостной, а пугающей.
Я купила тест в аптеке по дороге с работы, стараясь не смотреть в глаза фармацевту, будто совершала преступление. Провела его утром, пока Максим хлопотал в ванной, а из гостиной доносился храп Вити. Две четкие, недвусмысленные полоски проявились почти мгновенно.
Я стояла, опершись о раковину, и смотрела на этот пластиковый индикатор судьбы. Не было счастливых слез, не было трепета. Был леденящий ужас. Ребенок. Наш ребенок. Которому нужны покой, уют, безопасность. Который должен расти в любви, а не в атмосфере окопной войны. Что я могу дать ему сейчас? Этот дом, полный чужих, агрессивных людей? Постоянные скандалы? Отца, который предпочитает отворачиваться и затыкать уши?
Глубокая, животная ярость поднялась во мне из самых глубин. Это была уже не просто злость на наглость и беспардонность. Это была праматеринская ярость, инстинктивная и слепая, направленная на все, что угрожало моему, еще даже не рожденному, детенышу. Тетя Лариса и Витя перестали быть просто неприятными родственниками. Они стали угрозой. Физической, моральной, экзистенциальной угрозой для моего будущего ребенка.
Я спрятала тест на самое дно коробки с ватными дисками. Сказать Максиму сейчас… Я не могла. Его реакция была предсказуема: паника, растерянность, а затем еще большее желание избежать конфликта, «не нервничать». Он бы использовал эту новость как очередной аргумент за терпение. «Аля, давай не сейчас, ты же в положении, тебе волноваться нельзя, давай как-нибудь позже, все уладится…»
Нет. Теперь это было исключительно мое дело. Моя война. Моя крепость, которую предстояло отбить и подготовить к обороне.
В тот вечер, за ужином, который проходил в привычной гнетущей тишине, я наблюдала. Тетя Лариса что-то оживленно рассказывала Максиму о дешевых ценах на рынке, и он кивал, уставившись в тарелку. Витя, как всегда, чавкал, уткнувшись в телефон. Я смотрела на этот стол, на нашу бывшую столовую, превращенную в столовую для беженцев, и думала о том, что через семь месяцев здесь должно быть место для детского стульчика. А его не будет. Потому что здесь будет сидеть Витя.
— Максим, — сказала я тихо, но так, чтобы все услышали. Разговоры смолкли.
— А? — он оторвался от тарелки.
— Нам нужно поговорить. Наедине.
Тетя Лариса фыркнула, но сделала вид, что увлечена хлебной крошкой на скатерти.
Максим беспокойно покосился на нее, потом на меня.
— Сейчас? Может, позже?
— Сейчас, — моя интонация не оставляла пространства для маневра. — В спальне.
Я встала и вышла, не оборачиваясь. Через минуту за мной последовал и он, с виноватым и раздраженным видом.
Я закрыла дверь. Мы стояли посреди нашей комнаты — последнего оплота.
— Я беременна, — выдохнула я, без предисловий, глядя ему прямо в лицо.
Его глаза округлились. Сначала в них мелькнула радость, чистая и мгновенная, но почти сразу же ее поглотила все та же знакомая, утомившая меня до смерти паника.
— Что? Правда? Но… как? То есть… — он запутался в словах, сел на край кровати. — Это же прекрасно! Но… Аля, сейчас? В такой обстановке?
— Обстановку мы и будем менять, — холодно отрезала я. — Твой сын или твоя дочь не будут дышать сигаретным дымом Вити, не будут слушать по ночам его мат, не будут расти в доме, где хозяйничает твоя тетка. Они уезжают. Оба. И точка.
— Аля, погоди… — он провел руками по лицу. — Нельзя так резко. Ты же в положении, тебе стресс противопоказан. Давай я с ними еще поговорю, спокойно, все объясню…
— Ты уже говорил! — прошипела я, стараясь не кричать. — Говорил неделю назад, две недели назад! И что? Они до сих пор здесь! И теперь они хотят прописаться! Следующий шаг — они потребуют, чтобы мы их усыновили! Я не шучу, Максим. Это ультиматум. Или они, или мы. Или твоя тетя с кузеном, или твоя жена и твой ребенок. Выбирай.
Лицо его исказилось от муки. Он был загнан в угол, и он ненавидел это.
— Не загоняй меня в такие рамки! Это нечестно!
— А что честно? — голос мой дрогнул. — Честно, что я должна прятаться у себя в спальне? Честно, что мой муж не может защитить свой дом? Честно, что наш ребенок, — я ткнула себя пальцем в живот, — уже сейчас, в самом начале, должен быть разменной монетой в твоей трусости? Выбирай.
Он молчал, уставившись в пол. Его молчание было громче любого крика.
— Хорошо, — сказала я тихо. — Тогда выбор делаю я. Я даю им срок до конца недели. Если они не съедут, я уезжаю. К маме. И начинаю процесс выписки и выселения через суд. А тебе решать, где ты будешь в это время.
Я повернулась, чтобы выйти, но в этот момент дверь резко распахнулась. На пороге стояла тетя Лариса. Ее лицо пылало негодованием. Она все слышала.
— Так-так-так! — заговорила она громко, театрально, на всю квартиру. — Какие страсти! Ребеночек! И уже родную тетку на улицу! Чтобы я, старая, больная, по подвалам пошла? Да чтобы вам пусто было!
— Выйдите из моей спальни, — сказала я ледяным тоном.
— Твоей? Это наша общая квартира! Максим тут прописан! А я ему родня! — она сделала шаг вперед, ее палец был направлен на меня, как жало. — Ты кто такая вообще, чтобы выставлять? Пришла, захватила парня, квартиру, теперь еще и потомством пугаешь! Знаем мы таких!
Максим вскочил.
— Тетя, прекратите! Аля, успокойся…
Но было поздно. Где-то за спиной тети Ларисы, в дверном проеме, появилась ухмыляющаяся физиономия Вити. Он с интересом наблюдал за спектаклем.
— Вы оба, — моя ярость вырвалась наружу, чистая и неконтролируемая. — Вон. Из моей спальни. Сейчас же.
— Не пойдем! — уперлась тетя Лариса руками в бока. — Я не позволю, чтобы меня, старую женщину, так унижали! Я всем родственникам расскажу! Всем! Как вы с жиру беситесь, ребенка ждете, а кровь свою, как собаку, гоните!
Это был ее последний, самый сильный козырь. Публичное осуждение. И он подействовал на Максима, как удар хлыста.
— Все, хватит! — закричал он не своим голосом. Кричал он не на тетю, а в пустоту, в отчаянии. — Аля, ну чего ты добиваешься? Не можешь ты помолчать? Не можешь подождать?
В тот миг я поняла все. Окончательно и бесповоротно. Он сделал свой выбор. Не между мной и ими. Он выбрал путь наименьшего сопротивления, который вел прямо в болото, где мы должны были бы тонуть все вместе.
Я не сказала больше ни слова. Просто прошла мимо них, сквозь строй их взглядов — злобного, тупого и отчаявшегося. Вышла в гостиную. Мне нужно было воздуху. Пространства. Но его не было. Везде были их следы.
В отчаянии я толкнула дверь на балкон — маленький, застекленный балкон, куда мы с Максимом иногда выходили вечером попить чай. И замерла.
На балконе, спиной ко мне, стоял Витя. Он курил. Прокуренный, едкий воздух застоялся в этом крошечном пространстве. Он услышал шаги, лениво обернулся. Увидев меня, не смутился, не бросил сигарету. Просто взял в руку, чтобы пепел не сыпался на пол, и продолжил смотреть в окно.
Я смотрела на его широкую спину, на клубы дыма, расстилавшиеся под потолком моей будущей детской. Это был уже не просто балкон. Это было то самое место, где я представляла себе будущее: летнее утро, я с чашкой кофе, а где-то рядом, в безопасности и чистоте, играет мой малыш.
И теперь здесь, в этом самом месте, курил он. Равнодушный, чужой, враждебный. Он отравлял не только воздух. Он отравлял саму картину будущего.
Он даже не удостоил меня разговором. Просто стоял и курил, демонстрируя полное, абсолютное право находиться здесь. В моем доме. В моей крепости. В моей будущей детской.
Я отступила назад, тихо закрыла дверь. Не было ни злости, ни слез. Было лишь абсолютное, кристально ясное понимание.
Линия фронта проходила не через порог спальни. Она проходила через каждый сантиметр этой квартиры. И если я не займу оборону, враг захватит все. До последней пяди. До последней, отравленной табачным дымом, мечты.
Я вернулась в спальню, которая уже не чувствовалась убежищем. Максим сидел на кровати, опустив голову в руки. Тетя Лариса, видимо, удалилась, чтобы начать свои звонки «всем родственникам».
Я села напротив него.
— До конца недели, — повторила я без эмоций. — Это не обсуждается. Готовься.
Тишина после объявления ультиматума была зловещей. Тетя Лариса перестала играть в гостеприимную хозяюшку. Теперь она ходила по квартире мрачной, тяжелой тенью, бросая на меня взгляды, полные немой ненависти. Витя, кажется, вообще не заметил перемен. Его мир по-прежнему ограничивался диваном, наушниками и балконом для курения.
Максим пребывал в состоянии ступора. Он молча ходил на работу, молча возвращался, стараясь не встречаться со мной глазами. Наш дом превратился в поле битвы во временном перемирии, где каждый чувствовал заряд грядущего взрыва.
На третий день после разговора я решила заняться хоть чем-то, что напоминало бы нормальную жизнь. Мне нужно было подтвердить беременность у врача, записаться, понять дальнейший план. Для этого требовались деньги. Небольшая сумма, которую я откладывала в старой шкатулке для бижутерии, лежавшей на туалетном столике в спальне. Я копила ее с самого начала работы, мечтая потратить на что-то приятное. Теперь эти деньги должны были пойти на первые анализы, на заботу о будущем.
Я открыла верхний ящик столика. Шкатулки на привычном месте не было. Легкий укол паники заставил меня быстрее перебрать содержимое: косметика, расчески, документы. Нет. Я опустилась на колени, заглянула под кровать, проверила все полки. Ничего.
Сердце начало биться чаще, неприятно и гулко. Я вышла из спальни. Максим сидел в гостиной с ноутбуком.
— Макс, ты не брал мою черную шкатулку, с деревянной инкрустацией? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.
Он поднял голову, нахмурившись.
— Нет. А что?
— Она пропала.
Он закрыл ноутбук.
— Ты уверена? Может, куда-то задвинула? В шкаф?
— Я не задвигала. Она всегда лежит в верхнем ящике. Там были деньги, Максим. Мои деньги. На анализы.
По его лицу пробежала тень понимания, а затем — страха. Того самого, знакомого страха перед очевидным.
— Подожди… Может, ты…
— Не «может»! — резко оборвала я его. — Она пропала. В квартире, кроме нас, есть еще двое человек.
В этот момент из кухни вышла тетя Лариса. Она слышала все. На ее лице не было ни удивления, ни беспокойства. Только холодная, отстраненная маска.
— Что пропало? — спросила она равнодушно.
— Моя шкатулка с деньгами, — сказала я, глядя прямо на нее.
— И что? Ты думаешь, мы взяли? — она засмеялась коротким, сухим смешком. — Нам твоих грошей не надо. У нас свои есть.
— Тогда куда она делась?
— А я откуда знаю? Может, ты сама куда-то положила и забыла. Или муж твой прикарманил, — она бросила быстрый взгляд на Максима. — Такое бывает. В жизни всякое.
Эта наглая, циничная ложь вывела меня из себя. Я сделала шаг вперед.
— Я хочу, чтобы вы оба, — я перевела взгляд на Витю, безразлично щелкающего пальцем по экрану, — прямо сейчас, при мне, проверили свои вещи. Чемоданы, сумки, карманы.
Тетя Лариса надулась, как индюк.
— Вот еще! Не позволю я тебе, девочка, в моих личных вещах копаться! У тебя есть доказательства? Вызови полицию, пусть обыск делают с ордером! А без доказательств — не смей даже смотреть в мою сторону с такими обвинениями!
Ее тон был настолько уверенным и ядовитым, что у меня на мгновение перехватило дыхание. Она знала, что я не вызову полицию. Не из-за отсутствия доказательств, а потому что это станет точкой невозврата, скандалом на весь подъезд, к которому я, в глубине души, все еще не была готова. И она это играла.
— Алиса, успокойся, — снова завел свою пластинку Максим. — Давай поищем еще раз. Может, и правда…
— Молчи! — крикнула я на него, и он отшатнулся, словно от удара. — Просто помолчи!
Я видела, как тетя Лариса наблюдает за нашей сценой с едва уловимой ухмылкой в уголках губ. Это была ее месть. Маленькая, пакостная, но очень болезненная. Она не просто украла деньги. Она украла у меня чувство безопасности в собственном доме, добив и без того шаткое доверие между мной и мужем. И сделала это с идеальной безнаказанностью.
Я повернулась и ушла в спальню, хлопнув дверью. Я рыдала, давясь слезами ярости и бессилия. Они могли все. Воровать, лгать, захватывать пространство. А мы должны были терпеть, потому что «неудобно», «родня», «скандал».
Прошло несколько часов. Наступил вечер. Я вышла из комнаты, опустошенная, с опухшими глазами. Максим пытался заговорить со мной, но я проигнорировала его. Я решила распечатать направление от гинеколога, которое получила в электронной почте. Подошла к нашему старому принтеру, стоявшему в углу гостиной на маленьком столике.
Принтер молчал. В лотке для бумаги не было ни одного листа. Я открыла лоток для подачи. Там, поверх чистых листов, лежал один, уже использованный. Я машинально вынула его, чтобы перевернуть чистой стороной. И замерла.
На листе был напечатан документ. Вверху крупными буквами: «ДОГОВОР безвозмездного пользования жилым помещением». Ниже, в графах, были вписаны наши с Максимом данные: ФИО, паспортные сведения, адрес квартиры. В графе «Пользователь» стояли данные Ларисы и Виктора. Срок пользования был указан как «5 (пять) лет». Внизу листа, в графах для подписей собственников, уже стояли наши с Максимом фамилии. Подписи были неумело срисованы, коряво, но вполне узнаваемо.
Мир сузился до этого листка бумаги. Кровь отхлынула от лица, в ушах зазвенело. Я медленно, как в страшном сне, обернулась. Тетя Лариса сидела на диване и смотрела на меня. Не смотрела — наблюдала. Как хищник, ожидающий реакции жертвы. В ее глазах не было страха или смущения. Было холодное, расчетливое ожидание.
— Что… это? — прошептала я, поднимая листок.
Она не спеша встала, выпрямилась.
— А, это… — она сделала легкий, развязный жест рукой. — Мы тут с Витей подумали. Чтобы не было никаких обид и кривотолков. Чтобы все было по-человечески, цивилизованно. Вот и оформили договорик. Чисто формальный. Для порядка.
Максим, услышав голоса, вышел из спальни. Он увидел бумагу в моих руках, мое лицо.
— Что такое?
Я протянула ему листок, не в силах произнести ни слова. Он пробежал глазами по тексту, и его лицо стало серым, как пепел.
— Вы… вы что, совсем с катушек слетели? — его голос дрожал от неверия. — Это же подлог! Подделка подписей!
— Какая подделка? — тетя Лариса вдруг нахмурилась, изображая искреннее недоумение. — Мы же обсуждали с тобой, Максимка! Ты же вроде не был против, чтобы мы временно прописались! А это — то же самое, только еще лучше. Юридическая вещь. Чтобы мы не чувствовали себя тут временщиками, а вы знали, что мы не просто так. Все цивилизованно.
Это была наглая, беспардонная ложь. Но произнесена она была с такой уверенностью, что на секунду даже я усомнилась: а вдруг Максим, в один из своих моментов слабости, что-то такое действительно наобещал?
— Я ничего не обсуждал и не давал согласия! — закричал Максим, и в его крике впервые зазвучала не растерянность, а настоящая, мужская ярость. — Это подделка! Фальшивка!
— Ну что ты кричишь? — тетя Лариса уже не скрывала презрительной улыбки. — Не понравился договор — давай другой составим. На три года. Или на два. Можно обсудить. Главное — начать, верно? А то вы все «уходите, уходите», а по-хорошему договориться не хотите. Вот мы и проявили инициативу. Чтобы вы не думали, что мы тут просто так, с потолка.
Она говорила так, будто речь шла о скидке в магазине, а не о захвате чужой собственности. Этот ледяной, деловой цинизм был страшнее любой истерики.
Я выхватила листок из рук Максима. Дрожащими пальцами я вставила его обратно в лоток принтера и нажала кнопку копирования. Принтер зажужжал и выдал еще одну копию. Я взяла оба листа.
— Это, — сказала я, и мой голос прозвучал странно спокойно после недавних слез, — является вещественным доказательством. Попыткой мошенничества и подделки документов. Вы ничего не обсуждали и не подписывали. Этот «договор» — фальшивка, которую вы, судя по всему, собирались где-то заверить, используя эти подписи. Или просто давить на нас.
Я сложила оба листа пополам и сунула их во внутренний карман своей куртки, висевшей на стуле.
— Отдай, — вдруг рявкнула тетя Лариса, и ее маска спала окончательно. В ее глазах вспыхнула злоба дикого зверя, загнанного в угол, но все еще опасного. — Это наша копия!
— Нет, — ответила я просто. — Это моя копия. Ваша — в принтере. Можете распечатать себе еще. Или лучше напишите заявление в полицию о краже шкатулки. Вместе мы подадим. Или по отдельности. Выбирайте.
Я посмотрела на Максима. Он смотрел на тетю, и в его взгляде не осталось ни капли сомнения, жалости или страха. Была только глубокая, ошеломляющая обида и гнев. Его последние иллюзии рассыпались в прах. Родственница, которую он боялся обидеть, только что попыталась украсть у него квартиру. В буквальном, юридическом смысле.
Тетя Лариса поняла, что проиграла этот раунд. Ее план вскрылся слишком рано. Она что-то буркнула себе под нос, повернулась и, оттолкнув Видю, который наконец отвлекся от телефона, скрылась на кухне.
Я подошла к принтеру и вынула из лотка для подачи всю пачку бумаги. Среди чистых листов, в самом низу, лежал еще один, смятый. Я разгладила его. Это был черновик. На нем, от руки, простым карандашом, были набросаны расчеты. Не по аренде, нет. Столбики цифр, а рядом пометки: «комната 16 м — 25тр/мес», «залог — 50», «итого за год — 350». А ниже, под чертой, другая запись: «если продавать с долей — считаем от кадастра (примерно 9 млн), наша 1/4 = 2.250».
Я медленно перевернула листок. На обратной стороне, тоже карандашом, было нацарапано: «Главное — вписаться. Остальное — вопрос времени. Через суд или через давление. Они не потянут два кредита (ипотека + мал-й?). Макс — слабак. Алису давим через мать, истерики, нервы. Срок — до родов.»
Документ был холодным бизнес-планом. Инструкцией по нашему уничтожению. Никаких эмоций, только расчет. Как убрать нас с нашей же территории. Я показала листок Максиму. Он прочитал и поднес ладонь ко рту, как будто его сейчас вырвет.
Он поднял на меня глаза. В них стояли слезы. Но это были не слезы жалости к ним. Это были слезы стыда. Стыда за свою слепоту, за свою слабость, которая привела нас на грань катастрофы.
— Прости меня, — хрипло прошептал он. — Прости.
Я кивнула. Не потому что простила. Потому что сейчас было не до этого. У меня в руках было оружие. Жалкое, бумажное, но оружие. И план врага. Теперь мне нужен был свой план.
Глава 5: Кража, ложь и найденный «договор»
Тишина после объявления ультиматума была зловещей. Тетя Лариса перестала играть в гостеприимную хозяюшку. Теперь она ходила по квартире мрачной, тяжелой тенью, бросая на меня взгляды, полные немой ненависти. Витя, кажется, вообще не заметил перемен. Его мир по-прежнему ограничивался диваном, наушниками и балконом для курения.
Максим пребывал в состоянии ступора. Он молча ходил на работу, молча возвращался, стараясь не встречаться со мной глазами. Наш дом превратился в поле битвы во временном перемирии, где каждый чувствовал заряд грядущего взрыва.
На третий день после разговора я решила заняться хоть чем-то, что напоминало бы нормальную жизнь. Мне нужно было подтвердить беременность у врача, записаться, понять дальнейший план. Для этого требовались деньги. Небольшая сумма, которую я откладывала в старой шкатулке для бижутерии, лежавшей на туалетном столике в спальне. Я копила ее с самого начала работы, мечтая потратить на что-то приятное. Теперь эти деньги должны были пойти на первые анализы, на заботу о будущем.
Я открыла верхний ящик столика. Шкатулки на привычном месте не было. Легкий укол паники заставил меня быстрее перебрать содержимое: косметика, расчески, документы. Нет. Я опустилась на колени, заглянула под кровать, проверила все полки. Ничего.
Сердце начало биться чаще, неприятно и гулко. Я вышла из спальни. Максим сидел в гостиной с ноутбуком.
— Макс, ты не брал мою черную шкатулку, с деревянной инкрустацией? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.
Он поднял голову, нахмурившись.
— Нет. А что?
— Она пропала.
Он закрыл ноутбук.
— Ты уверена? Может, куда-то задвинула? В шкаф?
— Я не задвигала. Она всегда лежит в верхнем ящике. Там были деньги, Максим. Мои деньги. На анализы.
По его лицу пробежала тень понимания, а затем — страха. Того самого, знакомого страха перед очевидным.
— Подожди… Может, ты…
— Не «может»! — резко оборвала я его. — Она пропала. В квартире, кроме нас, есть еще двое человек.
В этот момент из кухни вышла тетя Лариса. Она слышала все. На ее лице не было ни удивления, ни беспокойства. Только холодная, отстраненная маска.
— Что пропало? — спросила она равнодушно.
— Моя шкатулка с деньгами, — сказала я, глядя прямо на нее.
— И что? Ты думаешь, мы взяли? — она засмеялась коротким, сухим смешком. — Нам твоих грошей не надо. У нас свои есть.
— Тогда куда она делась?
— А я откуда знаю? Может, ты сама куда-то положила и забыла. Или муж твой прикарманил, — она бросила быстрый взгляд на Максима. — Такое бывает. В жизни всякое.
Эта наглая, циничная ложь вывела меня из себя. Я сделала шаг вперед.
— Я хочу, чтобы вы оба, — я перевела взгляд на Витю, безразлично щелкающего пальцем по экрану, — прямо сейчас, при мне, проверили свои вещи. Чемоданы, сумки, карманы.
Тетя Лариса надулась, как индюк.
— Вот еще! Не позволю я тебе, девочка, в моих личных вещах копаться! У тебя есть доказательства? Вызови полицию, пусть обыск делают с ордером! А без доказательств — не смей даже смотреть в мою сторону с такими обвинениями!
Ее тон был настолько уверенным и ядовитым, что у меня на мгновение перехватило дыхание. Она знала, что я не вызову полицию. Не из-за отсутствия доказательств, а потому что это станет точкой невозврата, скандалом на весь подъезд, к которому я, в глубине души, все еще не была готова. И она это играла.
— Алиса, успокойся, — снова завел свою пластинку Максим. — Давай поищем еще раз. Может, и правда…
— Молчи! — крикнула я на него, и он отшатнулся, словно от удара. — Просто помолчи!
Я видела, как тетя Лариса наблюдает за нашей сценой с едва уловимой ухмылкой в уголках губ. Это была ее месть. Маленькая, пакостная, но очень болезненная. Она не просто украла деньги. Она украла у меня чувство безопасности в собственном доме, добив и без того шаткое доверие между мной и мужем. И сделала это с идеальной безнаказанностью.
Я повернулась и ушла в спальню, хлопнув дверью. Я рыдала, давясь слезами ярости и бессилия. Они могли все. Воровать, лгать, захватывать пространство. А мы должны были терпеть, потому что «неудобно», «родня», «скандал».
Прошло несколько часов. Наступил вечер. Я вышла из комнаты, опустошенная, с опухшими глазами. Максим пытался заговорить со мной, но я проигнорировала его. Я решила распечатать направление от гинеколога, которое получила в электронной почте. Подошла к нашему старому принтеру, стоявшему в углу гостиной на маленьком столике.
Принтер молчал. В лотке для бумаги не было ни одного листа. Я открыла лоток для подачи. Там, поверх чистых листов, лежал один, уже использованный. Я машинально вынула его, чтобы перевернуть чистой стороной. И замерла.
На листе был напечатан документ. Вверху крупными буквами: «ДОГОВОР безвозмездного пользования жилым помещением». Ниже, в графах, были вписаны наши с Максимом данные: ФИО, паспортные сведения, адрес квартиры. В графе «Пользователь» стояли данные Ларисы и Виктора. Срок пользования был указан как «5 (пять) лет». Внизу листа, в графах для подписей собственников, уже стояли наши с Максимом фамилии. Подписи были неумело срисованы, коряво, но вполне узнаваемо.
Мир сузился до этого листка бумаги. Кровь отхлынула от лица, в ушах зазвенело. Я медленно, как в страшном сне, обернулась. Тетя Лариса сидела на диване и смотрела на меня. Не смотрела — наблюдала. Как хищник, ожидающий реакции жертвы. В ее глазах не было страха или смущения. Было холодное, расчетливое ожидание.
— Что… это? — прошептала я, поднимая листок.
Она не спеша встала, выпрямилась.
— А, это… — она сделала легкий, развязный жест рукой. — Мы тут с Витей подумали. Чтобы не было никаких обид и кривотолков. Чтобы все было по-человечески, цивилизованно. Вот и оформили договорик. Чисто формальный. Для порядка.
Максим, услышав голоса, вышел из спальни. Он увидел бумагу в моих руках, мое лицо.
— Что такое?
Я протянула ему листок, не в силах произнести ни слова. Он пробежал глазами по тексту, и его лицо стало серым, как пепел.
— Вы… вы что, совсем с катушек слетели? — его голос дрожал от неверия. — Это же подлог! Подделка подписей!
— Какая подделка? — тетя Лариса вдруг нахмурилась, изображая искреннее недоумение. — Мы же обсуждали с тобой, Максимка! Ты же вроде не был против, чтобы мы временно прописались! А это — то же самое, только еще лучше. Юридическая вещь. Чтобы мы не чувствовали себя тут временщиками, а вы знали, что мы не просто так. Все цивилизованно.
Это была наглая, беспардонная ложь. Но произнесена она была с такой уверенностью, что на секунду даже я усомнилась: а вдруг Максим, в один из своих моментов слабости, что-то такое действительно наобещал?
— Я ничего не обсуждал и не давал согласия! — закричал Максим, и в его крике впервые зазвучала не растерянность, а настоящая, мужская ярость. — Это подделка! Фальшивка!
— Ну что ты кричишь? — тетя Лариса уже не скрывала презрительной улыбки. — Не понравился договор — давай другой составим. На три года. Или на два. Можно обсудить. Главное — начать, верно? А то вы все «уходите, уходите», а по-хорошему договориться не хотите. Вот мы и проявили инициативу. Чтобы вы не думали, что мы тут просто так, с потолка.
Она говорила так, будто речь шла о скидке в магазине, а не о захвате чужой собственности. Этот ледяной, деловой цинизм был страшнее любой истерики.
Я выхватила листок из рук Максима. Дрожащими пальцами я вставила его обратно в лоток принтера и нажала кнопку копирования. Принтер зажужжал и выдал еще одну копию. Я взяла оба листа.
— Это, — сказала я, и мой голос прозвучал странно спокойно после недавних слез, — является вещественным доказательством. Попыткой мошенничества и подделки документов. Вы ничего не обсуждали и не подписывали. Этот «договор» — фальшивка, которую вы, судя по всему, собирались где-то заверить, используя эти подписи. Или просто давить на нас.
Я сложила оба листа пополам и сунула их во внутренний карман своей куртки, висевшей на стуле.
— Отдай, — вдруг рявкнула тетя Лариса, и ее маска спала окончательно. В ее глазах вспыхнула злоба дикого зверя, загнанного в угол, но все еще опасного. — Это наша копия!
— Нет, — ответила я просто. — Это моя копия. Ваша — в принтере. Можете распечатать себе еще. Или лучше напишите заявление в полицию о краже шкатулки. Вместе мы подадим. Или по отдельности. Выбирайте.
Я посмотрела на Максима. Он смотрел на тетю, и в его взгляде не осталось ни капли сомнения, жалости или страха. Была только глубокая, ошеломляющая обида и гнев. Его последние иллюзии рассыпались в прах. Родственница, которую он боялся обидеть, только что попыталась украсть у него квартиру. В буквальном, юридическом смысле.
Тетя Лариса поняла, что проиграла этот раунд. Ее план вскрылся слишком рано. Она что-то буркнула себе под нос, повернулась и, оттолкнув Видю, который наконец отвлекся от телефона, скрылась на кухне.
Я подошла к принтеру и вынула из лотка для подачи всю пачку бумаги. Среди чистых листов, в самом низу, лежал еще один, смятый. Я разгладила его. Это был черновик. На нем, от руки, простым карандашом, были набросаны расчеты. Не по аренде, нет. Столбики цифр, а рядом пометки: «комната 16 м — 25тр/мес», «залог — 50», «итого за год — 350». А ниже, под чертой, другая запись: «если продавать с долей — считаем от кадастра (примерно 9 млн), наша 1/4 = 2.250».
Я медленно перевернула листок. На обратной стороне, тоже карандашом, было нацарапано: «Главное — вписаться. Остальное — вопрос времени. Через суд или через давление. Они не потянут два кредита (ипотека + мал-й?). Макс — слабак. Алису давим через мать, истерики, нервы. Срок — до родов.»
Документ был холодным бизнес-планом. Инструкцией по нашему уничтожению. Никаких эмоций, только расчет. Как убрать нас с нашей же территории. Я показала листок Максиму. Он прочитал и поднес ладонь ко рту, как будто его сейчас вырвет.
Он поднял на меня глаза. В них стояли слезы. Но это были не слезы жалости к ним. Это были слезы стыда. Стыда за свою слепоту, за свою слабость, которая привела нас на грань катастрофы.
— Прости меня, — хрипло прошептал он. — Прости.
Я кивнула. Не потому что простила. Потому что сейчас было не до этого. У меня в руках было оружие. Жалкое, бумажное, но оружие. И план врага. Теперь мне нужен был свой план.
Следующее утро наступило холодным и странно тихим. После вчерашнего взрыва — кражи, фальшивого договора, черновых расчетов — в квартире воцарилось тяжелое, выжидательное затишье. Тетя Лариса не вышла к завтраку. Витя, напротив, вел себя как ни в чем не бывало, громко хрустя хлопьями за кухонным столом. Максим собрался на работу молча, но перед уходом задержался у двери.
— Ты… что будешь делать? — спросил он тихо, не глядя на меня.
— Не знаю еще, — честно ответила я. — Но что-то буду.
Он кивнул, сжав губы, и вышел. В его покорности теперь читалась не трусость, а глубокая растерянность и стыд. Он сдался. Передавал мне бразды правления в этой войне, которую сам же и позволил начаться.
Я осталась одна. Документы, эти два листка — распечатанный «договор» и карандашный черновик — лежали у меня в сумке, завернутые в плотный конверт. Они обжигали мне бок, напоминая о своем существовании. Я понимала, что эти бумаги — ключ. Но ключ от какой двери? И как им воспользоваться?
Мысль о полиции вызывала нервную дрожь. Громкий скандал, участковый, объяснения, их слезы и обвинения в ответ… Мой живот сжался спазмом. Нет, не сейчас. Сначала нужно понять, что вообще можно сделать. Нужен был совет. Не подружки, не мамы, а холодного, трезвого профессионала.
Я нашла в интернете контору, специализирующуюся на жилищных спорах, недалеко от метро. Записалась на консультацию на тот же день, под вымышленным предлогом «вопросы по ипотеке». Я не хотела, чтобы кто-то, даже секретарь, заранее знал суть проблемы.
Офис оказался небольшим, но строгим. Стеклянные перегородки, тихий гул принтеров, запах кофе и бумаги. Меня провели в кабинет к юристу — женщине лет пятидесяти, с усталым, умным лицом и внимательными глазами за очками. На табличке значилось: «Колесникова Марина Викторовна».
— Садитесь, пожалуйста, — сказала она, указывая на стул. Голос был спокойным, без примеси ложной сердечности. — Чем могу помочь?
Я вынула конверт, положила его на стол, но не открывала сразу. Вдруг всё это покажется ей глупой мелодрамой?
— У меня… не совсем вопрос по ипотеке, — начала я, с трудом подбирая слова. — У меня проблема с родственниками. Они живут у нас с мужем уже больше двух недель, против моей воли. Сначала говорили — на пару ночей. Потом заговорили о временной регистрации. Вчера я обнаружила вот это.
Я вытащила листок с «договором». Марина Викторовна взяла его, нахмурилась, внимательно прочитала. Ее брови поползли вверх. Затем я положила перед ней карандашный черновик с расчетами.
— Это я нашла в лотке принтера, — добавила я тихо.
Юрист прочла черновик. На ее лице не отразилось ни удивления, ни возмущения. Была лишь сосредоточенная серьезность. Она отложила листки, сняла очки и посмотрела на меня.
— Расскажите все с самого начала. Не торопитесь.
И я рассказала. О неожиданном визите с чемоданами. О кроссовках мужа. О бардаке, ночных криках, вторжении в спальню. О своей беременности. О пропавшей шкатулке. О шантаже и манипуляциях. Говорила я монотонно, боясь сбиться, боясь расплакаться от нахлынувших эмоций. Марина Викторовна слушала, изредка делая пометки в блокноте, иногда уточняя детали: точные даты, что именно говорили, были ли свидетели.
Когда я закончила, в кабинете повисла тишина. Юрист снова надела очки.
— Хорошо, — сказала она наконец. — Давайте по порядку. Ситуация, к сожалению, типовая. Наглость и чувство безнаказанности — их главные козыри. Вы с мужем — собственники квартиры?
— Да. В равных долях. Ипотека.
— Прописаны там же?
— Да.
— Они — не прописаны?
— Нет.
— Отлично. Это главное. Регистрация по месту пребывания (так теперь называется прописка) не дает права собственности. Но она создает юридический факт проживания. Выписать человека, особенно если он отказывается уходить и прописан, можно только через суд. Это долго. Ваша задача — не допустить этого.
Она взяла в руки «договор».
— Этот «документ» — не просто фальшивка. Это приготовление к мошенничеству. Попытка завладеть правом пользования жильем обманным путем. Подделка подписей — это уже состав преступления. Черновик, — она ткнула пальцем в листок с расчетами, — красноречиво свидетельствует о умысле и корыстных мотивах. Это очень веские доказательства, но для полиции их пока недостаточно. Они скажут: «гражданский спор, нет реального ущерба». Украли шкатулку? Есть доказательства, что именно они? Нет. Значит, нет.
Мое сердце упало.
— То есть ничего нельзя сделать?
— Можно. Но нужно действовать грамотно и хладнокровно. Полиция подключится позже, когда будет полноценный состав. Сейчас ваша задача — собрать доказательственную базу. Конкретно.
Она взяла новый лист бумаги и начала писать четким почерком.
— Во-первых, факт проживания против вашей воли. Нужны свидетельские показания. Соседи. Кто-нибудь, кто видел их переезд, слышал скандалы? Идеально — письменные объяснения, с подписями и контактами.
— Соседка снизу, баба Зина, она жаловалась на шум… — вспомнила я.
— Отлично. Поговорите с ней. Объясните ситуацию. Во-вторых, подтверждение, что они не вносят плату за жилье, не являются членами вашей семьи. Распечатайте квитанции за ЖКУ за последние месяцы. Они все на ваше имя?
— Да.
— Хорошо. В-третьих, доказательства нарушений. Шум в ночное время. Можно сделать аудиозаписи. Но важно, чтобы было слышно, что это именно они, и время. Курение в квартире — это нарушение правил пользования жилым помещением. Есть фото?
— Нет… но он курит на балконе постоянно.
— Сделайте. Балкон — часть квартиры. В-четвертых, этот договор и черновик. Храните оригиналы. Сделайте копии. Ни в коем случае не отдавайте им. В-пятых, и это важно, — она посмотрела на меня поверх очков, — зафиксируйте факт вашего требования покинуть помещение. Напишите заявление в свободной форме, зарегистрируйте его у нотариуса или отправьте им заказным письмом с уведомлением. У вас будет доказательство, что вы официально требовали их выселения, а они проигнорировали.
Я слушала, и в голове начинала выстраиваться не кричащая, хаотичная драма, а четкая, логичная последовательность шагов. Это был план.
— А что делать прямо сейчас? Они же там… — я махнула рукой в сторону двери, как будто за ней была моя квартира.
— Прямо сейчас вы возвращаетесь домой и ведете себя максимально спокойно. Не вступайте в перепалки. Вы — собственник, вы — хозяйка. Ведите себя соответственно. Перестаньте делать за них что-либо. Не кормите, не убирайте за ними. Собирайте доказательства. Как только у вас на руках будут показания соседей, фото-, аудиодоказательства и нотариально заверенное требование, приходите ко мне с мужем. Будем готовить заявление в полицию и иск в суд о выселении. Поскольку они не собственники и не прописаны, суд вынесет решение быстро.
Она сделала паузу.
— И последнее. Берегите себя. Стресс — это самое опасное для вас сейчас. Вы не просто боретесь за квартиру. Вы боретесь за безопасное место для своего ребенка. Помните об этом. Это ваше законное право и ваша обязанность.
Ее слова «обязанность» прозвучали для меня как приказ, как благословение и как оправдание всей моей ярости. Я не истеричка. Я защищаю своего ребенка.
— Сколько… сколько будет стоить вся эта история? — робко спросила я.
Марина Викторовна назвала сумму. Она была значительной, но не запредельной. Примерно как два месяца наших выплат по ипотеке. Цена за свободу.
— Я заплачу, — твердо сказала я. — Когда нужно будет готовить документы.
Я собрала свои бумаги, вложила их обратно в конверт. Чувство беспомощности начало отступать, сменяясь странной, холодной сосредоточенностью. У меня появилась карта. И проводник.
— Спасибо вам, — сказала я, вставая.
— Не благодарите. И, Алиса? — она снова посмотрела на меня. — Не бойтесь. Страх — это то, на чем они играют. Вы перестанете бояться — их сила закончится. Удачи.
Я вышла на улицу. Осенний воздух был колючим и свежим. Я глубоко вдохнула, впервые за многие дни ощущая не горечь, а вкус реальности. Тяжелой, сложной, но реальности, в которой есть правила и законы. И в этой реальности я была не жертвой, а истцом. Собственником. Матерью.
Я достала телефон и послала Максиму короткое сообщение: «Встреча с юристом прошла. Есть план. Сегодня поговорим. Держись.»
Ответ пришел почти мгновенно: «Хорошо. Жду.»
Дорога домой уже не казалась дорогой в клетку. Она казалась дорогой на передовую. Но теперь у меня было оружие. Не кулаки и не крики, а знания. И тихая, железная решимость.
Я зашла в магазин по дороге, купила новый блокнот с твердой обложкой. На первой странице я написала: «Доказательства. Дата:» И поставила число.
Война только начиналась. Но теперь я знала, как воевать.
Я вернулась домой, и дверь за мной закрылась с привычным щелчком. Но на этот раз я не стояла, прислонившись к ней, в поисках опоры. Я повесила куртку, аккуратно поставила сумку с драгоценным блокнотом на тумбу и прошла в гостиную.
Тетя Лариса сидела на диване, вяло перелистывая журнал. Она бросила на меня быстрый, оценивающий взгляд, ища в моих глазах следы паники, опустошения или гнева. Не нашла. Мое лицо было спокойным. Усталым, но спокойным. Это, кажется, смутило ее больше, чем истерика.
— Пришла, — буркнула она, не отрываясь от журнала, демонстрируя полное безразличие.
— Да, — просто ответила я и направилась на кухню.
Следов завтрака еще не убрали. Тарелка Вити с остатками хлопьев и лужицей молока стояла прямо на столе. Раньше я бы, скрипя зубами, помыла ее. Сейчас я прошла мимо. Я налила себе воды, выпила, вымыла стакан и поставила его в сушку. Тарелку я не тронула. Пусть стоит. Это больше не моя проблема.
Я достала из сумки блокнот, открыла его на первой странице. Ручкой, четко, я дописала: «19 октября. На кухне после их завтрака. Немытая посуда, крошки на столе. Фото 1, 2.» Я достала телефон и сделала два четких снимка: общий план беспорядка и крупно — грязную тарелку с ложкой. Вспышка щелкнула в тишине.
Из гостиной донесся возмущенный голос тети Ларисы:
— Ты что это там делаешь?
— Документирую, — ответила я ровно, не повышая голоса, и продолжила писать в блокнот. — Хозяйничаете — сами и убирайте. Мое гостеприимство закончилось.
Я вышла из кухни, прошла в прихожую. Там, как и ожидалось, валялись те самые ботинки Вити и стоптанные туфли тети. Я сделала еще одну фотографию. «Прихожая. Грязь, разбросанная обувь. Фото 3.»
Мое поведение было неестественно тихим и методичным. Это не было игнорированием. Это была демонстративная, холодная фиксация. Тетя Лариса встала с дивана и наблюдала за мной из дверного проема, насупившись. Она не понимала, что происходит, и это ее беспокоило.
— Ты с ума посходила? Фоткаешь тут как полиция! — выпалила она.
— Нет, — я закрыла блокнот. — Я просто перестала закрывать глаза. Продолжайте как ни в чем не бывало.
Я прошла мимо нее в спальню. Максим должен был вернуться через пару часов. Мне нужно было сделать следующий шаг из списка юриста.
Соседка снизу, баба Зина. Пенсионерка, вечно всем недовольная, но справедливая. Она уже стучала по батарее, когда Витя особенно громко орал ночью в игре. Она могла стать идеальным свидетелем.
В половине седьмого, убедившись, что Зина обычно в это время дома, я взяла пачку хорошего чая, купленного про запас, и вышла на площадку. Спустилась на этаж ниже, постучала.
— Кто там? — послышался подозрительный голос.
— Зинаида Петровна, это Алиса, сверху. Можно вас на минутку?
Щеколда щелкнула. Дверь приоткрылась на цепочке, в щелке показалось худое, умное лицо пожилой женщины.
— А? Че надо-то? Опять у вас там топот?
— Зинаида Петровна, можно, я войду? Мне очень нужен ваш совет. Как женщине женщине, — сказала я, и в голосе моем прозвучала неподдельная усталость.
Цепочка снялась. Баба Зина ворчливо пропустила меня в прихожую своей опрятной, пахнущей нафталином и пирогами квартирки.
— Ну, говори. Что у вас опять?
Я села на предложенный стул и выложила все. Не так подробно, как юристу, но достаточно: наглые родственники мужа, которые въехали на пару дней и не уходят, ночной шум, хамство, а теперь вот и документы поддельные стали появляться. И что я беременна.
— Так я и знала! — баба Зина всплеснула костлявыми руками. — С первого дня поняла — скандалисты! Я эта тетка ваша по парадной как королева ходит, нос задрав! А этот молодой… ночами орет, как резаный! Мне же за стеной все слышно! Я на прошлой неделе хотела к вам стучать, да думаю — сами разберутся.
— Мы не можем разобраться, Зинаида Петровна. Они не уходят. И я боюсь, они там и прописаться захотят. Тогда вообще беда. Я к вам… я к вам как к соседке. Вы могли бы, если что… просто рассказать, как все было? Что они шумят, что живут, что вы их видели? Для… для участкового.
Старуха прищурилась, понимающе.
— А, вот оно что. До милиции дошло. Давно пора. Беспредел! В своем доме покоя нет! Конечно, расскажу! Я все расскажу! И как она мне в лифте на прошлой неделе нахамила — я мусорный пакет не так, видите ли, держала. Я ей! — баба Зина загорелась праведным гневом. — Я хоть заявление напишу! У меня сын в МВД служил, я знаю, как это!
Она была идеальным свидетелем. Неприязнь к тетке Ларисе была искренней и уже сформированной.
— Пока письменно не надо, Зинаида Петровна, — успокоила я ее. — Но если вдруг участковый или еще кто спросит — вы не откажетесь подтвердить?
— Откажусь? Да я сама все им выложу! Не переживай, девочка. Береги себя, — она вдруг посмотрела на мой еще плоский живот. — И ребеночка. Таких наглецов по одному месту надо. Я на твоей стороне.
Я ушла от нее с теплым комочком надежды под сердцем. Первое свидетельство было получено. Я записала в блокнот: «19 окт. Беседа с соседкой снизу Зинаидой Петровной И. (тел. …). Готова подтвердить факт проживания, ночной шум, хамское поведение. Отношения напряженные.»
Вечером вернулся Максим. Он выглядел изможденным, но в его взгляде, когда он увидел мой блокнот, мелькнула искра интереса. Мы закрылись в спальне.
Я показала ему список от юриста, рассказала о беседе с Зинаидой Петровной, о фотографиях. Он слушал, кивая.
— Нужно отправить им официальное требование, — сказал я. — Заказным письмом с уведомлением. Но можно начать с простого, зафиксированного. Давай напишем сейчас. Один экземпляр им вручим, второй снимем на телефон, чтобы было видно дату.
Он не стал спорить. Мы сели и вдвоем составили короткий, сухой текст: «Мы, нижеподписавшиеся собственники квартиры по адресу…, требуем от Ларисы К. и Виктора К. в добровольном порядке освободить наше жилое помещение в срок до 23 октября текущего года. В случае отказа мы будем вынуждены обратиться в правоохранительные органы и суд для принудительного выселения.»
Мы распечатали два экземпляра. Я взяла один, вышла в гостиную. Тетя Лариса и Витя смотрели телевизор.
— Вот, — я положила листок на кофейный стол перед ними. — Официальное уведомление. Срок — до понедельника.
Тетя Лариса взяла листок, нагнулась к свету, прочла. Ее лицо исказилось гримасой презрения. Она медленно, с театральным пафосом, порвала листок пополам, а потом еще раз.
— Нам твоих бумажек не надо. Мы никуда не собираемся. Пиши хоть сто раз.
— Как знаете, — я пожала плечами. — Я этот факт тоже зафиксирую. Отказ от ознакомления и уничтожение уведомления. Максим, ты видел?
— Видел, — тихо, но четко отозвался он из дверного проема.
Я повернулась и ушла. У меня уже был снимок целого листка на фоне сегодняшней газеты. Теперь в блокноте появилась новая запись с описанием сцены с порванным уведомлением.
Самым сложным было сделать аудиозаписи. Витя орал по ночам, но всегда в наушники. Звук был приглушенным. Тогда я решилась на провокацию. В субботу утром, когда Максим был дома, я вышла на кухню, где тетя Лариса что-то варила.
— Тетя, после понедельника мы будем менять замки, — сказала я спокойно, включив диктофон на телефоне в кармане. — Предупреждаю, чтобы вы не удивились.
Она взвилась как оса.
— Что-о? Менять замки? А мы как? Наши вещи? Ты хочешь нас запереть? Это самоуправство!
— Вы не будете здесь находиться, чтобы вас запирать. Срок выходит в понедельник.
— Я никуда не уйду! Слышишь? Я здесь до конца! Это теперь и мой дом! Вы нас пустили, мы обустроились! Имеем право! — ее голос становился все визгливее. — Ты думаешь, эти твои бумажки что-то значат? Мы тут живем! Факт! И будем жить! Ребеночком своим не пугай, сама родишь — поймешь, что такое жизнь!
Максим вышел на кухню, услышав шум.
— Что происходит?
— Твой муж, Максимка, тоже скажи ей! Объясни этой дуре, что мы имеем право тут жить! Мы же не бомжи! Мы родня!
Я вынула телефон из кармана, остановила запись.
— Спасибо, — сказала я. — Очень показательно.
Я вышла, оставив их в замешательстве. В блокноте появилась пометка: «20 окт., утро. Аудиозапись №1. Открытый отказ освободить помещение, заявление о «праве» на жилье, угрозы (ссылка на беременность). Присутствовал М.»
Той ночью Витя, как назло, вел себя тихо. Но я ждала. И ближе к трем часам, когда я уже начала дремать, из гостиной донесся его сдавленный крик в микрофон: «Да вы все конченые! Совсем мозгов нет!» И следом — мощный удар кулаком по столу. Дребезжала посуда в серванте.
Этого было достаточно. Я включила диктофон и пролежала с ним еще минут десять, фиксируя периодические ругательства и стук. Аудиозапись №2.
К воскресенью я превратилась в безэмоционального оперативника. Фотографии грязного балкона с окурками в пепельнице (я вынесла ее туда «для удобства» Вити). Фото испачканной скатерти. Распечатанные квитанции за ЖКУ за последние три месяца. Подробные записи в блокноте с датами, временем и сухим описанием каждого инцидента.
Максим, видя мою систематичность, начал понемногу выходить из оцепенения. Он молча мыл за собой посуду, убирал свою обувь, и однажды я увидела, как он, проходя мимо грязной тарелки Вити, оставленной в раковине, просто обошел ее стороной. Мелкий, но важный акт неповиновения.
Тетя Лариса чувствовала перемену. Ее наглость стала более нервозной. Она пыталась затеять ссору, но мы не поддавались. Молчание и холодная фиксация каждого ее шага действовали на нее угнетающе. Она не понимала правил этой новой игры.
В воскресенье вечером, когда я перекладывала документы в папку, я нашла то, что искала. Порывшись в почтовом ящике на случай, если пришла квитанция, я наткнулась на конверт без марок. В нем был один листок. Распечатка. Статья из интернета: «Как выписать бывшего родственника из квартиры. Судебная практика». Некоторые пункты были подчеркнуты желтым маркером: «…если лицо не является собственником…», «…процесс может занять от 3 месяцев до года…», «…истец обязан предоставить альтернативное жилье…».
Это была очередная пугалка. Попытка деморализовать. Но теперь, после разговора с юристом, я читала это с улыбкой. Они боялись. Они гуглили. Они искали свои слабые места. И не находили их.
Я положила распечатку в папку, рядом с «договором». Еще одно доказательство их осведомленности и злого умысла.
Перед сном я открыла блокнот на чистой странице и написала: «Цель: их добровольный уход до 23.10. Средство: демонстрация полной готовности идти до конца. План Б: понедельник — визит к юристу с собранными материалами, подготовка заявления в полицию.»
Я закрыла блокнот. За окном была темная осенняя ночь. В квартире стояла тишина, нарушаемая только храпом Вити за тонкой стенкой. Но это была не тишина бессилия. Это была тишина перед боем. Я легла, положила руку на еще плоский живот.
— Все будет хорошо, — прошептала я в темноту. — Я все продумала.
Глава 8: Финальная битва и неожиданный ход
Понедельник наступил. 23 октября. Последний день ультиматума.
Я проснулась раньше всех. Лежала, прислушиваясь к тишине, которая казалась звенящей и хрупкой, как тонкий лед. Сегодня он должен был треснуть. Я ощупывала контур телефона под подушкой. Сегодня он был не просто средством связи, а оружием. Последним, решающим аргументом.
Я встала, оделась в простые, удобные джинсы и свитер. Одежда для действий, а не для демонстраций. Максим проснулся, когда я завязывала шнурки. Он молча смотрел на меня, и в его глазах я увидела то, чего не видела давно — решимость. Неуверенную, хрупкую, но настоящую. Он кивнул мне, поднялся и начал собираться.
Мы вышли в гостиную, словно по команде. Витя, как обычно, спал на раскладном диване, укрывшись с головой одеялом. Тетя Лариса возилась на кухне. Запахло дешевым растворимым кофе. Она вышла, увидела нас стоящих посреди комнаты, и ее лицо скривилось в привычную усмешку.
— О, парочка ранних пташек. На работу поторопиться решили? — ехидно спросила она.
— Нет, — ответил Максим. Его голос звучал непривычно твердо. — Мы остаемся. Чтобы проводить вас.
Усмешка сошла с ее лица.
— Провожать? Куда это?
— Туда, откуда пришли, тетя Лариса, — сказала я, делая шаг вперед. — Срок вышел. Сегодня вы освобождаете нашу квартиру. Добровольно.
Она засмеялась коротким, сухим, невеселым смешком.
— Опять за свое? Я же сказала — мы никуда не уходим. Устали уже от ваших пустых угроз. Хотите менять замки — меняйте. Я позвоню в полицию, скажу, что меня, пожилую женщину, в квартире сына моей родной сестры, против моей воли закрывают. Посмотрим, кто кого.
— Сын вашей родной сестры — это я, — тихо, но отчетливо произнес Максим. — И я вас больше не считаю родней. Вы — люди, которые пытались украсть у меня и моей жены дом. И у моего еще не рожденного ребенка.
Он говорил это без пафоса, просто констатируя факт. Его слова повисли в воздухе, тяжелые и неоспоримые.
Тетя Лариса покраснела от злости.
— Как ты смеешь! Я тебя на руках носила! Мы кровь!
— Кровь не ворует, тетя, — перебил он. — И не подделывает документы. И не шантажирует. Хватит. Собирайте вещи. У вас есть два часа. Потом мы вызываем наряд полиции и подаем заявление о мошенничестве и незаконном проживании. Со всеми доказательствами.
Она задрала подбородок, пытаясь сохранить напускное величие.
— Какие еще доказательства? Ваши дурацкие фотографии грязной посуды? Не смешите меня.
В этот момент Витя, наконец, проснулся. Он сел на диване, потянулся и тупо уставился на нас.
— Че тут шумите? Спать мешаете.
— Вставай, сынок, — бросила ему тетя Лариса. — Нас тут выставлять собрались. Опять.
Витя зевнул, почесал живот.
— Ну и пусть. Я никуда не пойду. Неохота.
Я взглянула на Максима. Он был спокоен. Я достала из кармана джинсов сложенный листок — тот самый, с карандашными расчетами. Развернула его.
— Последний шанс, тетя Лариса, — сказала я. — Вы уходите сейчас, тихо, и мы забудем этот листок, забываем про фальшивый договор, про пропавшую шкатулку. Вы просто уходите, и мы никогда больше не общаемся. Отказываетесь — мы идем в полицию с этим. С расчетами, как вы планировали сдавать нашу комнату за 25 тысяч и претендовать на долю в квартире. Это — приготовление к мошенничеству в крупном размере. Это уже не гражданский спор. Это уголовная статья.
Она побледнела, увидев знакомый листок. Но быстро взяла себя в руки.
— Брешешь. Это не мое. Ты сама его нарисовала.
— Нет, — покачала головой я. — Это ваши каракули. И почерк экспертиза подтвердит. Но это, знаете, не самое интересное.
Я положила листок на стол. Потом достала телефон. Я чувствовала, как ладони становятся влажными, но голос оставался ровным. Это была финальная карта.
— Вчера вечером, пока вы звонили своей подруге из Воронежа, Галине… вы очень громко разговаривали. Стены у нас, как выяснилось, тонкие. И микрофон у телефона чувствительный.
Я увидела, как у нее дрогнула нижняя губа. Она вспомнила тот разговор.
— Ты… ты подслушивала?
— Я находилась в своей квартире, — поправила я ее. — И фиксировала нарушение тишины. Но сейчас не об этом. Хотите послушать, что вы там такое интересное рассказывали про нас «Галочке»?
Я не стала ждать ответа. Я нажала кнопку воспроизведения и поставила громкость на максимум.
Из динамика телефона полился ее собственный голос, немного приглушенный, но абсолютно узнаваемый, сочными, сочувствующими интонациями:
«…Да, Галочка, представляешь, какие неблагодарные попались? Думали, дурачки молодые, мягкотелые, можно поживиться. Квартирка-то у них хорошая, питерская, ипотечная, они оба работают, тянут. Ну, мы с Витей и подумали — а почему бы не остаться? Места много. А она, невестка-то, hysterical, сразу нос задрала. Но мы ее, думаю, сломаем. Ребенком своим пугает, а сама, гляди, с дуба рухнет от нервов. Макс — тряпка, он не пикнет. Главное — прописку выбить или договор какой подсунуть, а там уж… Через годик-другой можно и о доле поговорить, они же не вытянут два кредита, если ребенок родится. А если что — через суд будем давить, у меня знакомая есть… Мы уже план составили, все просчитали…»
Голос в записи продолжал рассказывать циничные, расчетливые подробности, но дальше уже никто не слушал.
Тетя Лариса стояла, как громом пораженная. Ее лицо было белым, как бумага. Все ее напускное достоинство, вся маска «обиженной родственницы» разлетелись в прах. Она была поймана с поличным. Не на краже носков, а на самых грязных, низких намерениях. Ее собственные слова, ее ледяной, хищнический расчет висели в воздухе комнаты, заполняя собой все пространство.
Витя перестал чесаться и уставился на мать широко раскрытыми глазами. Даже он, кажется, понял весь ужас услышанного.
Максим стоял, сжав кулаки. Он смотрел на тетю не с гневом, а с каким-то почти физическим отвращением, как на ядовитую гадину, которую случайно впустил в дом.
Я остановила запись. Наступила мертвая тишина.
— Теперь уходите сами, — сказала я очень тихо, но в этой тишине каждый звук был как удар. — Или я звоню в полицию прямо сейчас, и мы едем писать заявление. С этой записью, с этими документами, с показаниями соседей. Я уже поговорила с юристом. У вас есть все шансы получить реальный срок за приготовление к мошенничеству в особо крупном размере. Вы хотели вписаться в нашу квартиру? Впишетесь. Но только в базу данных правонарушителей.
Тетя Лариса обмякла. Вся ее энергия, вся ее наглость вытекла из нее в одно мгновение. Она постарела на десять лет прямо у нас на глазах. Она посмотрела на Максима, пытаясь найти в его глазах хоть каплю жалости, но встретила только стальную стену.
— Максим… прости… я… это не так… — она захлебнулась.
— Собирайте вещи, — повторил он без интонации. — У вас есть час. Если через час вы еще будете здесь, звонок в полицию последует автоматически. Я уже настроил быстрый вызов.
Это была блеф, но она уже не могла мыслить здрано. Она кивнула, беззвучно, и, пошатываясь, поплелась к своим чемоданам. Витя, наконец спрыгнув с дивана, начал беспорядочно сгребать свои вещи в рюкзак. В их движениях не было ни злобы, ни достоинства. Была лишь паническая, животная поспешность загнанных в угол крыс.
Мы не помогали им. Мы стояли и наблюдали. Стояли плечом к плечу. Это было наше пространство, и мы отвоевывали его, сантиметр за сантиметром, наблюдая, как оно очищается от скверны.
Через сорок пять минут они были готовы. Два тех же самых потертых чемодана стояли в прихожей. Тетя Лариса, не глядя на нас, натянула старое пальто.
— Куда вы пойдете? — вдруг спросил Максим. В его голосе не было заботы. Был лишь формальный, отстраненный интерес.
— Найдем… найдем хостел какой-нибудь… — пробормотала она, глядя в пол.
Он кивнул. Больше ничего не сказал.
Они вышли. Витя протащил чемоданы за собой. Дверь закрылась. Щелчок замка прозвучал как финальный аккорд долгой, изматывающей симфонии кошмара.
Мы продолжали стоять, прислушиваясь к тишине. Настоящей тишине. В ней не было ни храпа, ни стука клавиатуры, ни приглушенного злобного бормотания из-за двери. Была только пустота. Священная, прекрасная пустота.
Я первая пошевелилась. Подошла к двери, щелкнула защелкой, повернула ключ изнутри. Закрыла нашу крепость.
Потом я обернулась и посмотрела на нашу квартиру. На грязные следы от ботинок в прихожей. На смятый диван. На пепельницу с окурками, забытую на балконе. На пыль и беспорядок, который они оставили после себя. Это был не бардак. Это было поле боя после победы. И его предстояло отмыть и отстроить заново.
Я вздохнула. Глубоко. Впервые за много недель воздух в легких не был отравлен чужим присутствием.
— Все, — прошептала я.
Максим подошел ко мне, обнял. Он дрожал. Мы оба дрожали — от сброшенного напряжения, от адреналина, от опустошающего облегчения.
— Прости меня, — снова сказал он, уткнувшись лицом мне в шею. — Прости за все.
— Не сейчас, — ответила я, гладя его по спине. — Сейчас просто помолчим.
Мы простояли так, может, минуту, может, десять. Потом я мягко высвободилась из объятий.
— Поможешь мне выбросить эту пепельницу? — спросила я, указывая на балкон.
Он кивнул, и в его глазах блеснули первые за долгое время нормальные, человеческие слезы. Не от стыда, а от освобождения.
— Конечно. И потом… потом, может, сходим куда-нибудь? Просто поужинать. Вдвоем.
— Да, — улыбнулась я. Впервые по-настоящему. — Это было бы здорово.
Мы начали с балкона. Выбросили пепельницу, вымыли стекла и пол. Потом принялись за гостиную. Мы не торопились. Мы молча, плечом к плечу, возвращали наш дом. Каждый вымытый пол, каждый вынесенный пакет с мусором, каждая протертая поверхность были не просто уборкой. Они были ритуалом очищения.
К вечеру квартира преобразилась. Она все еще носила следы потрясения — где-то сдвинутая мебель, где-то пятно на скатерти, — но она была нашей. Наполненной нашим воздухом, нашей тишиной, нашим покоем.
Мы сели на вычищенный диван. Включили небольшой светильник. За окном темнело.
— Завтра, — сказал Максим, беря меня за руку, — завтра я съезжу в юридическую контору, отдам им копии документов для архива. И… я думаю, нам стоит сходить к хорошему врачу. Вместе. Чтобы все узнать, понять, что делать дальше.
— Хорошо, — кивнула я. — Вместе.
Эпилог.
Прошел месяц. На столе в гостиной лежали распечатанные УЗИ-снимки с первым, еще неясным силуэтом. Мы выбрали врача, начали наблюдение. Жизнь потихоньку возвращалась в мирное, привычное русло. Страх отступал, но не исчез полностью. Он превратился в тихую, бдительную осторожность.
Как-то раз, проверяя почту, я нашла в ящике конверт. Без марки, без обратного адреса. Внутри была открытка с дешевым изображением ангелочков. И одна-единственная фраза, выведенная знакомым, неровным почерком: «У тебя тоже будут дети. Посмотрим, как ты справишься».
Вместо паники или злости я почувствовала лишь холодную, почти научную констатацию факта. Ярд был осажден, враг отброшен. Но он не сдался. Он просто отступил в тень, зализывая раны и вынашивая новую обиду. Он напоминал о себе.
Я разорвала открытку на мелкие кусочки и выбросила в мусорное ведро. Потом подошла к окну, где уже стоял маленький, купленный впрок горшок с нежным, живым цветком. Я тронула его листок.
Война закончилась. Мир наступил. Но бдительность, как и этот новый, хрупкий росток жизни внутри меня, требовала заботы и защиты. И я была готова ее обеспечить. Больше — всегда.