Дождь стучал по подоконнику её сорокалетней одинокой квартиры, выбивая тот же ритм, что и когда-то — по жестяной крыше дачного сарая, где она, двенадцатилетняя, пряталась в его куртке.
Куртка пахла им. Не тем им, что вернулся из мест не столь отдаленных с пустым взглядом и тремором в левой руке. А тем, прежним — смесью дешевого одеколона «Саша», табака «Ява» и чего-то неуловимого, своего. Она заворачивалась в этот запах, как в кокон, когда мать на кухне, шипя, как раскаленная сковорода, выливала на отца ушаты слов: «урод», «бабник», «скотина». Лина затыкала уши, но слова просачивались сквозь ткань. Она кричала из своего укрытия: «Не трогай его! Он хороший!». Хороший. Это слово было щитом. Единственным, что у неё было.
Куртка была на три размера больше. Рукава, завернутые в толстые манжеты, болтались, как пустые плети. Подол доходил до колен. В ней она ходила в школу, в магазин, гуляла. В ней она была ближе к нему, чем в реальности. Потому что в реальности он всё реже приходил, а когда приходил — говорил о деньгах, о проблемах, смотрел куда-то поверх её головы. Мать злорадствовала: «Видишь? Ты ему не интересна. Новая баба интереснее». Лина ненавидела эту женщину и ненавидела мать. Но ещё больше она ненавидела то, что в глубине души чувствовала: мать, как всегда, права.
В шестнадцать её выгнали из школы. Не за драку или воровство, а за «аморальное поведение» — учительница застала её за поцелуем с одноклассником в подсобке. Мать, вызываемая к директору, молчала. Не вступалась. Стояла, отвернувшись к окну, будто ей было стыдно не за дочь, а за то, что ей приходится здесь находиться. В тот вечер Лина в последний раз надела куртку. Запах отца почти выветрился. Остался лишь запах старой ткани, её слез и зимней стужи.
Отец появился через неделю. Не чтобы поддержать. У него был «деловой проект». Нужно было отнести пакет «одному дяде» и передать на словах: «Всё в ажуре». Она согласилась. Не из любви к риску, а потому что это было внимание. Он доверял ей что-то важное. Пусть полукриминальное. Пусть опасное. Он снова втянул её в свою орбиту, в свой кризис. Это стало формулой их отношений на десятилетия вперед.
Следующие двадцать лет были чередой его кризисов, в которые он вписывал её имя. Банкротство бизнеса? «Лина, надо поговорить с твоим знакомым юристом». Конфликт с партнерами? «Дочь, привези мне кое-что из города». Новая женщина бросила? Он звонил в три ночи, голос, полный слез и виски: «Ты ведь меня не оставишь? Ты же умная, ты всё понимаешь». Она понимала. Понимала, что нужна только тогда, когда у него трещит по швам его собственный мир. Когда мир был цел и он — успешен, влюблен, путешествовал, — он забывал о её существовании. Любовь стала для нее синонимом состояния «SOS».
Поэтому её мужчины были все как на подбор — с трещинами. Сломанные, но недобитые, грустные, с потенциалом. Она влюблялась не в их силу, а в их раны. В странного Сергея, увлекавшегося эзотерикой и качавшего железо, чтобы загнать внутрь демонов детства. В Алексея, талантливого музыканта, который не мог оправиться после предательства друга. В Максима, с его паническими атаками. Она входила в их жизнь, как сапер на минное поле, с одним желанием — разминировать, исцелить, собрать. Она дарила им всю ту заботу, которую копила для отца и которую он брал урывками. В её голове звучал саундтрек: «Я спасу его. И тогда он меня полюбит. И тогда я буду значимой. Навсегда».
Но странное дело — стоило мужчине под её опекой начать поправляться, обретать почву под ногами, как в ней что-то отключалось. Вместо гордости накатывала пустота. А когда он, окрепнув, начинал вести себя как здоровый человек — требовать, капризничать, нарушать её границы, — она впадала в то самое оцепенение. Замирала. Как тогда, в детстве, когда на нее кричали. Не могла выставить барьер, сказать «нет». Просто смотрела изнутри своего кокона, как её снова используют. Пока чаша не переполнялась, и тогда тихая, услужливая Лина взрывалась с силой двадцатилетнего подавленного гнева. Разрыв. Слезы. Год боли. И новый «подранок» на горизонте.
В сорок она наконец сказала «нет» ему. Отцу. Он звонил, снова в беде — неудачная сделка, угрозы. Голос его был стар и жалок. И она, сжимая трубку так, что пальцы побелели, произнесла: «Пап, разбирайся сам. Я не могу больше». На том конце воцарилась тишина, которую она приняла сначала за разочарование, а потом поняла — это было удивление. Он отвык, что у неё есть «нет».
Она занялась собой. Выучилась на ландшафтного дизайнера. Превратила балкон в цветущий сад. Научилась готовить сложные блюда на одного. Купила хорошее постельное белье. И поняла, что самые спокойные дни — когда никто не звонит, не требует, не втягивает в свой кризис. Никто не звонит.
Но одиночество затягивало, как трясина. Не социальное — с ним она мирилась. А экзистенциальное. Ощущение, что она — космический аппарат, навсегда отстыкованный от станции и медленно дрейфующий в темноте. В сорок пять она, движимая этим холодным ужасом пустоты, зарегистрировалась на сайте знакомств.
Они были все одинаковы в своем различии. Один сыпал комплиментами, как конфетти, и на пятой фразе спрашивал, любит ли она оральный секс. Другой скучал о бывшей жене и искал «нежную женщину для тепла». Третий, успешный и уверенный, смотрел на неё оценивающе, будто рассматривал лот на аукционе. Её тошнило. Буквально, физически. Комплименты обжигали, как ложь. Взгляд, полный интереса, казался посягательством. Её защитная система, выстроенная за сорок лет травм, кричала: «ОПАСНОСТЬ! Все они хотят тебя использовать! Никому нельзя верить!»
И вот, в пятьдесят, сидя перед монитором с ещё одним профилем — улыбчивый мужчина с добрыми глазами на фоне гор — она вдруг осознала связь. Прямую, как стрела.
Её одиночество — не отсутствие мужчины. Это наличие отца. Его кризисная, прерывистая, токсичная любовь стала той единственной моделью, которую её психика распознает как «настоящую». Всё стабильное, здоровое, спокойное кажется ей подозрительным, скучным, ненастоящим. Чтобы почувствовать связь, ей нужна драма, боль, необходимость спасать. А на такое она, её взрослая, уставшая часть, больше не согласна. Вот и стоит она на распутье: с одной стороны — болото привычной, мучительной «любви», с другой — чистая, пустынная, но безопасная степь одиночества. И она выбирает степь. Потому что в болоте она чуть не утонула.
Она закрыла ноутбук. Добрые глаза улыбающегося мужчины исчезли. В тишине квартиры не было слышно даже дождя. Она подошла к шкафу, к самой дальней его части, и достала ту самую, куртку. Она лежала там, смятая, выцветшая, пахнущая нафталином и временем.
Лина прижала её к лицу. Не ища запаха. Просто как артефакт. Как свидетельство. В этом грубом брезенте была зашита вся её история любви. История, которая началась с побега в чужую кожу и закончилась тем, что она так и не нашла свою.
Она аккуратно сложила куртку, убрала обратно и закрыла дверцу. Звонок телефона прорезал тишину. На экране — имя отца. Он звонил редко, только когда что-то случалось. Она смотрела на вибрирующий аппарат. Сердце, по старой привычке, ёкнуло. В горле встал ком. Но руки не дрожали.
Она не стала сбрасывать. Она просто смотрела, как экран вспыхивает и гаснет, вспыхивает и гаснет, пока звонок не прекратился, уступив место тишине. Тишине, которая принадлежала только ей. Была тяжелой, горькой, бесконечно одинокой.
Но это была её тишина.