— Я просто хочу подышать, Маш. Понимаешь? Без этого твоего «купи хлеба», «забери из химчистки», «почему ты поздно». Я чувствую себя запертым в клетке из бытовухи.
Вадим стоял посреди гостиной, и в его руках был чемодан — дорогой, кожаный, подаренный ей же на прошлый день рождения. Маша смотрела на него и не чувствовала ни боли, ни желания закатить истерику. Только странную, звенящую усталость. Словно из неё внезапно вынули хребет.
— Клетка, значит? — тихо переспросила она. — Пятнадцать лет мы строили этот дом, Вадим. Я думала, это наш замок. А оказалась — зверинец?
— Не утрируй! — он раздраженно дернул молнией чемодана. — Я просто хочу пожить для себя. Встречаться с друзьями, когда хочу. Не отчитываться за каждый шаг. Я еще мужчина, Маша, а не придаток к кухонному комбайну. Я уезжаю в ту квартиру, что осталась от бабушки. Там ремонт... ну, спартанский, но мне хватит. Свобода важнее комфорта.
Маша медленно села на диван. В голове проплыл список дел на завтра: записать его на чистку зубов, заказать доставку корма для их лабрадора Бакса, заехать за его матерью, чтобы отвезти её к кардиологу.
— Хорошо, — сказала она, и сама удивилась тому, как твердо прозвучал голос. — Свобода так свобода. Хлебай её полной ложкой, Вадим. Только одно условие.
— Какое еще условие? — он напрягся, ожидая дележа имущества.
— Не звони мне, если у тебя закончатся чистые носки. Не звони, если не сможешь найти в приложении, как оплатить коммуналку. И самое главное — не звони, когда поймешь, что свобода на вкус как холодные пельмени из пачки.
Вадим усмехнулся. В этой усмешке было столько самоуверенности сорокалетнего мужчины, который внезапно решил, что он — завидный холостяк, а не муж со стажем и начинающимся гастритом.
— Справлюсь как-нибудь. Чао, Маш. Не скучай.
Дверь захлопнулась. Маша осталась в тишине. Бакс подошел к ней и положил тяжелую голову на колени.
— Ну что, рыжий? — прошептала она. — Похоже, у нас на ужин вино и тишина. Без гарнира.
Первые три дня Вадим чувствовал себя героем голливудского фильма. Бабушкина квартира в старом центре встретила его пылью и запахом нафталина, но он видел в этом «мужской берлогу».
В первый же вечер он заказал огромную пиццу и три литра пива. Он ел прямо в постели, крошки падали на простыни, и никто — слышите, никто! — не сказал ему: «Вадим, ну зачем в кровати, потом же колоться будет». Он уснул под работающий телевизор, счастливый и абсолютно свободный.
Утро началось с того, что он не нашел кофе. То есть, кофе-машина была (он привез её с собой), но зерен в ней не оказалось. Маша всегда следила, чтобы заветная пачка стояла в шкафчике слева. Здесь же были только пустые полки и банка старой соды.
— Ладно, куплю по дороге, — пробормотал он, потирая заспанные глаза.
Он пошел в ванную. Зубная паста закончилась на втором «выдавливании». Тюбик был скручен в жалкую спираль. Вадим чертыхнулся. Раньше новые тюбики появлялись в стаканчике как по волшебству.
Когда пришло время одеваться на работу, выяснилось, что его любимая голубая рубашка — та самая, которая идеально сидит, — осталась в корзине для белья в их общем доме. А те, что он взял с собой, были измяты в чемодане так, будто на них сидел слон.
— Где утюг? — крикнул он в пустоту комнаты. И тут же вспомнил: утюг он не взял. Зачем мужчине на свободе утюг в первый же день?
В итоге на важную встречу Вадим пришел в джемпере, под которым скрывалась мятая сорочка. Коллеги посматривали с интересом.
— Вадим Петрович, — шепнула секретарша Леночка, — у вас на спине... это что, нитка от пиццы?
Вадим покраснел. Вечером он решил, что пора завязывать с фастфудом и приготовить что-то «нормальное». Он зашел в супермаркет.
Оказалось, что покупка продуктов — это целая наука. Сколько нужно картошки на одного человека? Почему это мясо такое дорогое? И где, черт возьми, лежит укроп? Он бродил между рядами, чувствуя себя исследователем в джунглях. В итоге купил пельмени. Опять.
Вернувшись домой, он обнаружил, что забыл купить стиральный порошок. И мыло. И туалетную бумагу, которая внезапно подошла к концу.
— Ничего, — подбадривал он себя, вскрывая пачку пельменей. — Это просто адаптация. Зато я могу смотреть футбол до трех ночи!
Он включил футбол. Но почему-то без Машиных комментариев (она всегда смешно путала офсайд с аутом) игра казалась скучноватой. Тишина в квартире начала давить. Она была не уютной, а какой-то... пыльной.
Вадим достал телефон. Рука сама потянулась к номеру «Маша». Но он вовремя остановился. «Нет, — подумал он. — Я мужик. Я свободен. Я... я сейчас пойду в бар!»
Он позвонил старому другу Игорю.
— Игорян, привет! Свобода! Я съехал. Пойдем по пиву?
— О, поздравляю! — отозвался Игорь. — Но сегодня не могу, мы с Катькой в икею за шторами, а потом к теще на блины. Давай в следующую субботу?
Второй друг не взял трубку. Третий был занят отчетом.
Вадим сидел на кухне, глядя на слипшиеся пельмени. В углу под потолком медленно плел паутину паук. Свобода пахла одиночеством и дешевым тестом.
А в это время Маша, выключив телефон, принимала ванну с солью, о которой мечтала полгода. На зеркале в прихожей она написала помадой: «Ты — это лучшее, что у тебя есть». И, глядя на свое отражение, впервые за долгое время улыбнулась не мужу, не начальнику, а самой себе.
Она еще не знала, что через неделю Вадим совершит свое первое крупное «открытие» в мире самостоятельной жизни, которое заставит его содрогнуться. Но это будет уже совсем другая история.
К концу первой недели «свободной охоты» Вадим осознал пугающую истину: вещи имеют свойство пачкаться, а еда — заканчиваться. Причем делают они это с какой-то извращенной синхронностью.
Утро понедельника началось не с кофе (кофе так и не материализовался в пустых шкафах), а с осознания того, что у него закончились чистые трусы. Вадим стоял перед открытым чемоданом, в котором на дне сиротливо лежал один-единственный носок с дыркой на пятке.
— Ну, отлично, — прорычал он, обращаясь к пыльному фикусу в углу. — Просто великолепно.
Стирка. Казалось бы, что может быть проще? Маша всегда справлялась с этим между делом: закинула, нажала кнопку, вытащила пахнущее альпийскими лугами белье. Вадим подошел к стиральной машине — старому агрегату «Индезит», который остался от бабушки. Машина смотрела на него черным глазом иллюминатора и молчала.
Он набил барабан всем подряд: белыми рубашками, синими джинсами, красной футболкой, в которой ходил в спортзал, и парой свитеров. Порошок он всё-таки купил — какую-то огромную пачку с надписью «Профессиональный результат». Руководствуясь логикой «чем больше, тем чище», Вадим засыпал в кювету добрую половину упаковки.
Нажать кнопку «Старт» оказалось недостаточно. Машина требовала выбрать режим. «Хлопок», «Синтетика», «Шерсть»...
— Да какая разница! — Вадим крутанул ручку на максимум температуры. — Горячая вода лучше отстирывает.
Пока машина натужно гудела, Вадим решил, что пора заняться своим имиджем. Раз уж он теперь холостяк, нужно выглядеть соответствующе. Он записался в барбершоп, решив, что борода а-ля «уставший викинг» придаст ему шарму.
Через час из зеркала на него смотрел ухоженный мужчина, но стоило ему вернуться домой, как триумф сменился катастрофой. В ванной стоял туман, подозрительно пахнущий жженой резиной и дешевым парфюмом. Машина не просто закончила цикл, она буквально извергла из себя пенный вулкан. Мыльная жижа медленно выползала в коридор.
— Твою же мать! — Вадим бросился спасать паркет.
Когда он, мокрый и злой, выудил из барабана свои вещи, его ждал сюрприз. Любимые белые рубашки приобрели нежный пудрово-розовый оттенок из-за той самой красной футболки. А кашемировый свитер, который Маша подарила ему на годовщину, сжался до размеров одежды для чихуахуа.
Он сидел на полу в окружении мокрого розового тряпья и чувствовал, как внутри закипает бессильная ярость. В голове предательски всплыла фраза: «Маша бы это исправила». Он тут же отогнал её.
— Нет. Я справлюсь. Это просто тряпки. Мужчина выше этого.
Маша в это время переживала совсем другой кризис — кризис переизбытка времени.
Сначала она по привычке порывалась зайти в отдел мужской одежды или купить те самые мюсли, которые любит Вадим. Но каждый раз она одергивала руку.
— Нет, дорогая. Теперь только то, что хочешь ты.
Она обнаружила, что если не готовить полноценный ужин из трех блюд, то вечер освобождается целиком. Весь!
В среду она впервые за три года сходила на йогу.
В четверг — засиделась в кафе с подругой Светой до полуночи, и никто не обрывал ей телефон вопросами: «А где мои ключи?» и «Сколько можно болтать?».
— Ты выглядишь... иначе, — заметила Света, разглядывая подругу. — Раньше у тебя в глазах всегда светилось расписание электричек и список покупок. А сейчас — чертики.
— Я просто начала слышать себя, Свет, — Маша отпила белое вино. — Оказывается, я не люблю жареную картошку. Я её пятнадцать лет готовила, потому что Вадим без неё жить не мог. А я люблю авокадо и киноа. И тишину по утрам.
Но была и другая сторона. Дом казался слишком большим. Иногда она ловила себя на том, что прислушивается к звуку лифта — не он ли? Бакс грустил, то и дело принося к двери старые тапочки хозяина.
В пятницу вечером Маше позвонила свекровь, Елена Сергеевна.
— Машенька, деточка, — голос в трубке был полон трагизма. — Ты знаешь, что Вадим вчера звонил мне и спрашивал, как... как сварить яйцо, чтобы оно не взорвалось? Он сказал, что у него «диета», но я-то слышу по голосу — он голодает!
— Елена Сергеевна, он взрослый человек, — спокойно ответила Маша. — У него есть интернет. Там тысячи рецептов яиц.
— Маша, но он же пропадет! У него же гастрит! Позвони ему, ну будь мудрее...
— Я обещала ему свободу. А свобода — это в том числе и право на взорванное яйцо. Извините, у меня вторая линия.
Второй линии не было. Маша просто положила трубку и долго смотрела в окно. Ей было жаль Вадима? Возможно. Но желание досмотреть этот эксперимент до конца было сильнее.
Суббота для Вадима стала днем «Великого Засора».
Пытаясь сэкономить на доставке еды, он решил сварить макароны. В процессе слива воды выяснилось, что раковина на кухне категорически отказывается принимать жидкость. Вода стояла серым озером, в котором плавали ошметки заварки и какие-то крошки.
Вадим полез под раковину. Сифон встретил его специфическим ароматом десятилетней давности. Попытавшись открутить пластиковую гайку, он услышал хруст. Через секунду на его новые итальянские туфли (единственное, что уцелело после переезда) хлынула черная жижа.
— Да чтоб тебя! — взревел Вадим, ударившись головой об угол шкафчика.
Он сидел на полу кухни, измазанный в сантехнической грязи, в розовой футболке (единственной относительно сухой вещи), с гудящей головой и пустым желудком. Телефон на столе завибрировал.
«Может, Маша?» — мелькнула искра надежды.
Это было уведомление из банка: «Списание за подписку на онлайн-кинотеатр». И следом сообщение от Игоря: «Чувак, сорян, сегодня тоже не могу. Мелкий затемпературил, жена в панике. Давай в следующем месяце?»
Вадим посмотрел на свои руки. На ладони была глубокая царапина от сифона. Ему очень хотелось, чтобы кто-то сейчас подул на эту рану, заклеил её пластырем с уточками (как это делала Маша, когда он резался ножом) и сказал: «Ну какой ты у меня неловкий, иди ешь, всё уже готово».
Вместо этого он услышал, как за стеной соседи громко ругаются из-за немытой посуды.
— Свобода, — прохрипел Вадим, вытирая руки полотенцем, которое когда-то было белым, а теперь напоминало половую тряпку. — Полна ложка, черт возьми.
Он взял телефон и открыл Инстаграм. На первой же фотографии была Маша. Она стояла в новом платье, которого он никогда не видел — ярко-изумрудном, подчеркивающем её талию. Она смеялась, держа в руке бокал коктейля, и выглядела на десять лет моложе. Подпись гласила: «Иногда, чтобы найти себя, нужно потерять всё лишнее».
Вадим почувствовал, как внутри что-то болезненно сжалось. «Лишнее» — это он?
Он яростно швырнул телефон на диван. Но телефон спружинил и улетел прямо в лужу грязной воды из-под раковины. Короткий всплеск, шипение — и экран погас.
Теперь он был не просто свободен. Он был изолирован.
Без телефона мир Вадима сузился до размеров бабушкиной квартиры. Внезапная цифровая детоксикация в комплекте с розовым гардеробом и лужей под раковиной едва не доконала его. Но в воскресенье утром в нем проснулось упрямство. То самое мужское «я докажу», которое так часто ведет к катастрофам.
Он высушил телефон феном (в процессе едва не расплавив корпус), и — о чудо! — экран мигнул и ожил, хоть и пошел странными разводами. Первым делом Вадим зашел на сайт знакомств. Если Маша выкладывает фото в изумрудных платьях, он тоже не будет сидеть в засаде. Свобода — это прежде всего новые женщины, разве не так?
Он выбрал самое удачное фото трехлетней давности, где он на фоне чужого дорогого внедорожника, и написал: «Вадим. Ценю искренность, презираю бытовуху. Ищу ту, что готова к полету».
Отклик пришел быстро. Анжела, тридцать лет, на фото — губы, ресницы и бесконечные ноги. «Привет, вольный орел. Может, ужин сегодня?»
Вадим приободрился. Вот оно! Никаких выяснений отношений, никаких списков продуктов. Только драйв.
Проблема возникла на этапе подготовки. Розовые рубашки не подходили для образа «вольного орла». Пришлось идти в торговый центр и тратить последние деньги, отложенные на ремонт бабушкиной кухни, на новый пиджак и туфли.
— Инвестиция в новую жизнь, — убеждал он себя, прикладывая карту к терминалу. — Маша бы сказала, что это расточительство. Но Маши здесь нет!
Маша в это воскресенье впервые за много лет проснулась в одиннадцать. Она не подпрыгнула с мыслью «надо нажарить блинов», а долго лежала, глядя, как солнечные зайчики пляшут на потолке.
Её телефон разрывался от сообщений. Но не от Вадима. Ей написал старый знакомый, архитектор Максим, с которым они когда-то вместе учились.
— Маш, видел твое фото. Ты сияешь. Может, заскочишь ко мне на выставку в галерею? Просто подышать искусством.
Она улыбнулась. «Подышать». Как странно, Вадим ушел, чтобы «подышать», а в итоге именно она почувствовала приток кислорода. Она выбрала туфли на шпильках, которые пылились в коробке три года (Вадим не любил, когда она была выше него), и отправилась в город.
На выставке было многолюдно и пахло дорогим парфюмом. Максим нашел её в толпе сразу.
— Маша, ты стала... прозрачной, что ли. Раньше ты казалась перегруженной, как корабль в шторм.
— Я сбросила балласт, Максим, — ответила она, разглядывая абстрактное полотно.
— Балласт весом в восемьдесят пять килограммов и пятнадцать лет жизни? — догадался он. — И как ощущения?
— Сначала было страшно. А теперь... теперь я боюсь только одного: что этот балласт решит вернуться.
Свидание Вадима с Анжелой началось в пафосном ресторане. Анжела в жизни оказалась еще более «тюнингованной», чем на фото. Она заказала самое дорогое вино и устрицы, небрежно листая меню.
— Так ты, значит, в разводе? — лениво спросила она, рассматривая свои ногти.
— В процессе обретения себя, — красиво ответил Вадим, стараясь не думать о том, что счет за этот ужин уже превышает его бюджет на неделю.
— Понятно. Кризис среднего возраста, — усмехнулась Анжела. — И где мы будем продолжать? Надеюсь, у тебя приличный пентхаус, а не студия в Бирюлево?
Вадим закашлялся.
— У меня... квартира с историей. В центре. Высокие потолки, антиквариат.
Он не врал: потолки у бабушки и правда были три метра, а антиквариатом можно было считать и дореволюционный сундук в прихожей.
Через два часа, изрядно потратившись, Вадим вез Анжелу «в историю». В такси он чувствовал себя победителем. Вот он, мачо, везет красотку в свое логово. Никаких домашних халатов, никакого запаха борща!
Катастрофа ждала их на пороге. Как только Вадим открыл дверь, в нос ударил густой, непередаваемый запах протухшей воды и застоявшейся канализации. Он совсем забыл, что после утреннего инцидента с сифоном он просто накрыл лужу полотенцем и ушел. За день в закрытой квартире «аромат» настоялся до консистенции слезоточивого газа.
— Боже мой! — Анжела прикрыла нос ладонью с идеальным маникюром. — У тебя что, здесь кто-то сдох?
— Это... это старые коммуникации, историческое здание, — пролепетал Вадим, судорожно пытаясь нащупать выключатель.
Свет зажегся. В прихожей на вешалке сиротливо висели его розовые рубашки. На полу темнело пятно от канализации. А в углу стоял тот самый тазик с мыльной пеной, которая за день превратилась в липкую серую корку.
— Ты издеваешься? — Анжела окинула взглядом обшарпанные обои и пыльный фикус. — «Квартира с историей»? Это история о том, как скатиться на дно?
— Анжела, я всё объясню...
Но Анжела уже разворачивалась на каблуках.
— Слушай, «орел», ты сначала научись пользоваться сантехником и стиральным порошком для цветного, а потом на свидания ходи. Гудбай.
Дверь захлопнулась с таким грохотом, что сверху посыпалась штукатурка. Вадим остался стоять в своем новом дорогом пиджаке посреди вонючей прихожей. Ему хотелось кричать, но сил не было. Он прошел на кухню, надеясь найти хоть что-то съедобное.
В холодильнике была половина лимона и пачка масла. Он вскрыл её — масло было покрыто желтым налетом.
В этот момент его взгляд упал на кухонный стол. Там, под слоем пыли, лежала старая записная книжка бабушки. Он машинально открыл её и увидел рецепт: «Вадику на завтрак — сырники». И почерком Маши приписка сбоку: «Творог брать только 9%, жарить на медленном огне, он любит с корочкой».
Вадима прошиб холодный пот. Эта маленькая приписка, сделанная когда-то давно, когда они только заезжали сюда привозить вещи, ударила сильнее, чем уход Анжелы. Маша знала его до каждой клеточки. Она знала про корочку, про 9%, про его гастрит, про то, что он вечно теряет ключи.
Он сел на табуретку, ту самую, с которой слезала краска.
— Свобода... — прошептал он. — Я свободен. Почему же мне так тошно?
Он достал телефон. Экран рябил, но он нашел контакт «Маша». Сообщение: «Маш, я идиот. Я всё понял. Давай поговорим?»
Ответ пришел через пять минут. Короткий, как выстрел:
«Вадим, я занята. Мы с Максимом смотрим на закат с крыши. Попробуй сам разобраться со своими сырниками. Ты же хотел свободы — так ешь её, не обляпайся».
Вадим смотрел на экран, пока тот не погас окончательно. В животе предательски заурчало. Он взял засохший кусок хлеба и начал жевать его, глядя в темное окно. Свобода оказалась очень жесткой на вкус. И совершенно несытной.
А на другом конце города Маша действительно стояла на крыше. Но она не смотрела на закат. Она смотрела на огни города и понимала: она впервые за пятнадцать лет не чувствует вины за то, что кому-то в этом мире может быть плохо без неё.
Прошел месяц. Для Вадима этот месяц стал затяжным прыжком в бездну без парашюта. Свобода, которая поначалу казалась бескрайним океаном возможностей, на деле оказалась липким болотом бытовой беспомощности и оглушающей тишины.
Он похудел на семь килограммов — «диета» из растворимой лапши и стресса дала о себе знать. Его некогда холеные руки теперь были украшены мелкими порезами и ожогами — следами попыток освоить сковородку и утюг. Бабушкина квартира так и не стала «берлогой мачо»; она превратилась в склад грязного белья и пустых коробок из-под пиццы. Вадим даже завел кактус, но тот засох через неделю, словно не выдержав атмосферы тотального мужского сиротства.
Каждую ночь он прокручивал в голове один и тот же сценарий: он возвращается домой, падает в ноги Маше, и она — добрая, всепрощающая Маша — гладит его по голове и ведет на кухню, где пахнет запеченной курицей с чесноком.
— Хватит, — сказал он себе однажды субботним утром, глядя на свое осунувшееся отражение в мутном зеркале. — Поиграли и хватит. Я понял урок. Теперь я буду ценить её в сто раз больше.
Он достал свой лучший костюм (единственный, который он догадался отнести в химчистку, а не стирать в «адской машине»), купил огромный букет её любимых белых пионов и отправился к их дому. По дороге он репетировал речь. В ней были слова о «временном помутнении», о «ценности семейного очага» и о том, что «каждому мужчине нужно иногда заблудиться, чтобы найти дорогу домой». Он был почти уверен в своем успехе. Ведь он — её Вадим. Пятнадцать лет жизни нельзя просто смыть в унитаз вместе с сантехническим засором.
Подъезжая к дому, он заметил, что на их балконе появились новые цветы в ярких кашпо. «Маша всегда хотела петунии», — кольнуло где-то под сердцем.
Он поднялся на этаж, поправил галстук и уверенно вставил ключ в замочную скважину. Ключ вошел мягко, но не повернулся. Вадим нахмурился. Он попробовал еще раз, приложив усилие. Замок был другим. Новым. Блестящим и совершенно чужим.
Он нажал на звонок. Сердце колотилось в горле.
За дверью послышался знакомый лай Бакса, а затем — легкие шаги. Дверь открылась, но не на всю ширину — её удерживала цепочка.
Маша смотрела на него сквозь щель. Она была в шелковом домашнем костюме, с волосами, собранными в небрежный, но элегантный пучок. Она выглядела не просто хорошо — она выглядела сияющей. Спокойной.
— Привет, Вадим, — сказала она без капли удивления. — Красивые пионы. Для кого?
— Маш, ну перестань, — он попытался улыбнуться своей фирменной «обезоруживающей» улыбкой. — Я пришел домой. Давай откроешь, и мы всё обсудим. Я... я осознал свои ошибки. Свобода — это полная чушь. Мне без тебя... в общем, я вернулся.
Маша молчала несколько секунд, разглядывая его. Она видела его помятый вид, лихорадочный блеск в глазах и то, как он судорожно сжимает букет.
— Ты не домой пришел, Вадим. Ты пришел за обслуживанием. Тебе не меня не хватает, а чистого белья, горячего супа и того, чтобы кто-то другой решал твои проблемы.
— Это неправда! — вскрикнул он, и голос предательски сорвался. — Я люблю тебя!
— Любовь — это когда ты заботишься о другом. А ты все пятнадцать лет заботился только о своем комфорте, который я тебе создавала. Ты ушел, чтобы «подышать». И знаешь что? Я тоже начала дышать. Впервые за долгое время у меня не болит голова от твоих претензий. У меня в холодильнике только то, что я люблю. И в моей жизни теперь тоже — только то, что я люблю.
Из глубины квартиры послышался мужской голос:
— Маш, ты нашла штопор? Или мне своим открыть?
Вадим замер. Мир вокруг него начал медленно вращаться, как в замедленной съемке.
— Кто это? — прошептал он. — Маша, кто там?
— Это Максим, — просто ответила она. — Помнишь, я говорила, что мы смотрели на закат? Оказалось, нам есть о чем поговорить и помимо закатов. Он, кстати, умеет чинить краны и знает, что белое нельзя стирать с красным. Без лишних напоминаний.
— Ты... ты так быстро меня заменила? — Вадим почувствовал, как к горлу подкатывает горечь.
— Я тебя не заменяла, Вадим. Я просто заполнила пустоту, которую ты сам оставил. Ты хотел свободы — ты её получил. Ты сам выбрал этот путь. Теперь иди по нему до конца.
— Маша, пожалуйста...
— Забери цветы, — она аккуратно протянула руку и положила на полочку в подъезде конверт. — Тут твои документы, которые ты забыл. И оставшиеся вещи я отправлю курьером завтра. Прощай, Вадим. И будь осторожен со свободой — она не прощает небрежности.
Дверь закрылась. Щелкнул замок. Тот самый новый, надежный замок, от которого у него не было ключа.
Вадим стоял в пустом коридоре. Пионы в его руке казались тяжелыми, как бетонные блоки. Из-за двери донесся приглушенный смех и короткий, счастливый лай Бакса. Его собака больше не скучала по нему. Его женщина больше не нуждалась в нем. Его дом перестал быть его крепостью в ту самую секунду, когда он решил, что эта крепость — клетка.
Он медленно спустился вниз и сел на скамейку у подъезда. Рядом из мусорного бака торчала какая-то старая, сломанная вешалка.
Вадим достал телефон. Тот самый, с разбитым экраном. Он открыл приложение по доставке еды.
— Один бургер и картошку, — продиктовал он механическим голосом. — И... и бутылку воды.
Он посмотрел на свои ладони. Свобода была у него в руках. Она была холодной, прозрачной и абсолютно бесполезной, как разбитое зеркало. Он хлебнул её полной ложкой — и захлебнулся.
Над городом зажигались огни. Где-то там, за окнами, люди ссорились из-за немытой посуды, мирились над чашкой кофе и составляли списки покупок на субботу. А Вадим сидел один, в своем дорогом костюме, и впервые в жизни понимал, что самое страшное в свободе — это когда тебе абсолютно некому отчитаться о том, почему ты сегодня так поздно.
Он встал, бросил пионы в урну и побрел к остановке. Впереди была долгая ночь в пустой квартире, запах нафталина и осознание того, что некоторые двери закрываются навсегда не потому, что их заперли, а потому, что ты сам из них вышел.
