Сообщение пришло в половине одиннадцатого. Я уже лежала в кровати с книгой, когда телефон тренькнул на тумбочке. Незнакомый номер — но пальцы похолодели ещё до того, как я прочитала текст.
«Оля, мне нужна твоя помощь. Срочно. Позвони, когда сможешь. Инна».
Отложила книгу. Экран светился в темноте, буквы расплывались перед глазами. Семь лет ни слова — и вдруг «срочно». Вдруг «помощь». Будто ничего не было.
***
Пятьдесят мне исполнилось в марте. Отметила тихо — испекла сама себе шарлотку, дочка Настя прислала цветы с доставкой. Работаю в районной библиотеке, заведую читальным залом. Деньги небольшие, зато коллектив хороший и до дома пешком десять минут.
Квартира родительская, двушка в хрущёвке. После маминой смерти сделала ремонт — сняла эти жуткие ковры со стен, покрасила всё в светлое. Дышать стало легче.
Настя давно живёт отдельно. Вышла замуж удачно, переехала в Калугу. Звонит по воскресеньям, приезжает на Новый год и мой день рождения. Скучаю по ней, но радуюсь, что у неё всё сложилось.
Жизнь устаканилась. Тихая, понятная, моя.
А семь лет назад я думала, что не выживу.
***
Инна младше меня на четыре года. В детстве я таскала её за собой во двор, заплетала ей косички, отдавала свои платья, когда вырастала из них. Она всегда была другой — звонкий смех, ямочки на щеках, лёгкость в каждом движении. Мама гладила её по голове и приговаривала: «Оля у нас умница, а Инночка — красавица». Я молчала. Делала вид, что не обидно.
С Пашей мы познакомились в проектном институте — он инженер, я секретарь в приёмной. Ничего романтичного: он просто каждое утро здоровался и улыбался. Потом стал приносить мне кофе из автомата. Потом позвал в кино.
Поженились через год. Свадьба скромная — двадцать человек в кафе, мамино платье, перешитое под меня. Снимали комнату в коммуналке, потом родилась Настя, потом папа умер — и мы перебрались к маме, помогать.
Шестнадцать лет вместе. Не сказка, но и не кошмар. Обычная жизнь. Не идеальная, но своя.
Инна появлялась в нашем доме часто. После очередного неудачного романа она приезжала «отдохнуть от всего», жила у нас неделями. Я кормила её завтраками, выслушивала жалобы на бывших, давала деньги «до зарплаты».
Сестра же. Родная кровь.
***
Первый раз я заметила что-то странное на свой день рождения. Сорок два года, скромное застолье дома. Инна приехала с подарком — дорогим шёлковым платком, явно не по её зарплате продавца в бутике.
— Откуда такая роскошь? — спросила я.
— Да так, — она отмахнулась, — знакомый помог со скидкой.
Павел в тот вечер был странно оживлён. Много шутил, подливал Инне вино, смеялся её историям. Я списала это на праздничное настроение.
Через месяц нашла в кармане его куртки чек из ресторана. Дорогого ресторана, в котором мы с ним никогда не были. Дата — рабочий день, когда он якобы задерживался на совещании.
— Это с коллегами отмечали проект, — объяснил он, не глядя мне в глаза.
Я поверила. Или сделала вид, что поверила.
Потом были сообщения, которые он стирал. Поздние возвращения с запахом чужих духов. Командировки, о которых он «забывал» рассказать. Я всё видела, но молчала. Боялась узнать правду.
А правда сама нашла меня.
В один из вечеров, когда Павел снова «задержался», мне позвонила соседка по даче.
— Оль, — голос у неё был неловкий, — я не знаю, как сказать... В общем, я сегодня в городе была, зашла в кафе на Пушкинской. И видела там твоего Пашу. С женщиной. Они... ну, в общем, не как коллеги себя вели.
— Какая женщина? — у меня пересохло в горле.
— Светленькая такая. Худенькая. Знаешь, на твою сестру похожа.
Я положила трубку и долго сидела в темноте. Не плакала. Просто сидела.
***
Объяснение состоялось через неделю. Павел пришёл домой раньше обычного, сел напротив и выдохнул:
— Оля, нам надо поговорить.
— Надо, — согласилась я.
— Я ухожу. К Инне. Мы любим друг друга.
Вот так. Без предисловий, без попыток смягчить. Шестнадцать лет брака — и «мы любим друг друга».
— Давно? — спросила я.
— Полгода.
Полгода. Все эти завтраки, которые я готовила для сестры. Все эти вечера, когда она сидела на нашей кухне и жаловалась на жизнь. Всё это время она была с моим мужем.
— Настя знает?
— Нет ещё. Мы хотели сначала тебе...
— Мы?
Он замолчал.
— Уходи, — сказала я тихо. — Прямо сейчас.
Он собрал вещи за два часа. Я сидела на кухне и смотрела в окно. Не плакала. Слёзы пришли потом, ночью, когда Настя уже спала. Я ревела в подушку, кусая губы, чтобы не разбудить дочь.
Самое страшное было не предательство мужа. Самое страшное — предательство сестры. Человека, которого я знала с рождения. Которого качала на руках, когда мама болела. Которому отдавала свои платья и делилась карманными деньгами.
Родная кровь.
***
Инна позвонила через два дня после ухода Павла.
— Оля, я понимаю, что ты злишься, — голос у неё был виноватый, но с ноткой вызова. — Но любовь нельзя контролировать. Так получилось. Мы не хотели тебя ранить.
— Не хотели ранить? — я говорила медленно, чтобы не сорваться. — Полгода за моей спиной — и вы не хотели меня ранить?
— Мы не могли иначе! Пойми, у вас с Пашей давно всё остыло. Ты сама говорила, что живёте как соседи.
Да, говорила. Ей. Своей сестре. Делилась семейными проблемами, думала, что она поддержит, посоветует. А она использовала это, чтобы увести мужа.
— Инна, больше не звони мне. Никогда.
— Оля, не будь такой! Мы же сёстры!
— Были. Больше нет.
Я положила трубку и заблокировала её номер.
***
Развод был быстрым. Павел не претендовал на квартиру — она и так была записана на меня, досталась от родителей. Делить было особо нечего: машина его, мебель моя, накопления — пополам.
Настя, которой тогда было семнадцать, новость о причинах развода приняла тяжело. Месяц не разговаривала с отцом, полгода отказывалась видеться с тёткой.
— Мам, как ты можешь быть такой спокойной? — спрашивала она. — Я бы на твоём месте...
— Что бы ты сделала?
— Не знаю. Что-нибудь.
Но я не делала ничего. Просто жила дальше. Ходила на работу, готовила ужины, читала книги. Внешне — ничего не изменилось. Внутри — выжженная земля.
Мама узнала последней. Позвонила, плача:
— Оленька, как же так? Что я им скажу? Как буду смотреть людям в глаза?
— Мам, это не твоя вина.
— Но Инночка... она же не со зла... Она всегда была такая влюбчивая...
Влюбчивая. Забавное слово для того, что она сделала.
Мама пыталась нас примирить. Звонила, уговаривала, плакала. Говорила, что семья должна держаться вместе, что нельзя из-за мужчины рушить родственные узы.
— Мам, — сказала я однажды, — перестань. Я не буду общаться с Инной. Это моё решение.
— Но она же сестра!
— Она перестала быть моей сестрой, когда легла в постель с моим мужем.
Мама заплакала и повесила трубку. Потом перезвонила, извинилась. Больше тему примирения не поднимала.
***
Павел и Инна прожили вместе три года. Потом он ушёл от неё к другой женщине — молодой, двадцатипятилетней. Классика жанра.
Инна тогда тоже писала мне. Длинные сообщения о том, какой Павел подлец, как он её использовал и бросил. Искала сочувствия. У меня. Серьёзно.
Я не ответила ни на одно сообщение. Заблокировала новый номер.
Мама передавала новости: Инна работает в салоне красоты, живёт одна, перебивается от зарплаты до зарплаты. Встречается с каким-то женатым мужчиной, который обещает развестись — уже третий год обещает.
Мне было всё равно. Честно — абсолютно всё равно.
И вот теперь — это сообщение. Семь лет молчания, и вдруг «срочно нужна помощь».
***
Я не позвонила в тот вечер. И на следующий день тоже. Думала.
Через три дня пришло ещё одно сообщение: «Оля, пожалуйста. Я знаю, что ты злишься, но это важно. Речь о здоровье».
Здоровье. Это меняло дело. Или нет?
Я позвонила маме.
— Что с Инной?
Мама замялась:
— Она тебе не рассказала?
— Она мне написала, что нужна помощь. Я хочу знать, что случилось, прежде чем перезванивать.
— У неё нашли опухоль, — мамин голос дрогнул. — В груди. Нужна операция, потом химия. Это дорого, у неё нет таких денег.
— Сколько?
— Около четырёхсот тысяч. На первый этап.
Четыреста тысяч. Это почти все мои накопления. Всё, что я откладывала последние годы на чёрный день.
— И она решила попросить у меня?
— Оля, больше не у кого. Я на пенсии, у меня только на лекарства хватает. У Инны никого нет. Ты же знаешь, она не умеет деньги копить.
Не умеет. Зато умеет уводить чужих мужей.
— Мам, я подумаю, — сказала я и положила трубку.
***
Перезвонила Инне через неделю.
— Оля! — голос у неё был слабый, с надеждой. — Спасибо, что перезвонила. Я знаю, ты имеешь полное право...
— Инна, — я перебила, — расскажи мне всё. Про диагноз, про врачей, про сумму.
Она рассказала. Подробно, со всеми медицинскими терминами, с названиями клиник и фамилиями специалистов. Действительно серьёзно. Действительно дорого.
— Операция через три недели, — закончила она. — Если не сделать — метастазы. Врач сказал, шансы хорошие, если не затягивать.
— Почему ты обратилась ко мне?
— А к кому ещё? — в её голосе зазвенели слёзы. — У меня никого нет. Подруги разбежались, мужика нет, на работе еле концы с концами свожу. Ты единственная, у кого есть деньги. И ты моя сестра.
— Я была твоей сестрой, — поправила я. — Пока ты не решила переспать с моим мужем.
— Оля, это было семь лет назад! Сколько можно?! Я была дурой, влюбилась, не думала головой. Я сто раз пожалела! Паша меня бросил, если тебе от этого легче!
— Мне от этого никак.
— Оля, пожалуйста, — она заплакала в голос. — Я умру. Понимаешь? Если не будет операции — я умру. Ты хочешь, чтобы я умерла?
Я молчала. Слушала её всхлипы. Думала.
Хочу ли я, чтобы она умерла? Нет. Честно — нет. Я не желала ей смерти даже тогда, семь лет назад, когда боль была такой острой, что хотелось кричать.
Но хочу ли я отдать все свои накопления человеку, который меня предал?
— Инна, — сказала я, — я перезвоню тебе завтра.
***
Ночью не спала. Лежала и смотрела в потолок.
Четыреста тысяч. Пять лет экономии. Отпуска, которых не было. Вещи, которые не покупала. Всё ради подушки безопасности, ради ощущения, что в случае чего — выживу.
И теперь — отдать это Инне?
Я встала, сделала чай. Открыла старый альбом с фотографиями.
Вот мы с Инной на даче, ей лет пять, мне девять. Я держу её за руку, она смеётся. Вот мы на выпускном, я в школьном платье, она с бантами. Вот её первая влюблённость — я утешаю её после разрыва, она ревёт у меня на плече.
Двадцать лет совместной жизни. Сестры.
А потом — шесть месяцев вранья и предательство, которое разрушило мою семью.
Что перевешивает?
***
Утром позвонила Насте.
— Мам, ты серьёзно думаешь дать ей деньги? — дочь была возмущена. — После всего, что она сделала?
— Она умрёт без операции.
— Это её проблемы! Пусть кредит берёт, пусть квартиру продаёт, фонды какие-то есть благотворительные!
— У неё нет квартиры. Съёмная.
— Тогда пусть побирается! Мам, она украла у тебя мужа, разрушила твою жизнь, и теперь ты должна её спасать?!
— Не должна. Но могу.
Настя помолчала.
— Мам, это твоё решение. Но если ты отдашь ей эти деньги — я пойму. И если не отдашь — тоже пойму.
***
Я позвонила Инне в обед.
— Оля! — она схватила трубку сразу. — Ты решила?
— Да.
— И?..
Я глубоко вдохнула.
— Инна, я не дам тебе денег.
Тишина. Потом — сдавленный всхлип.
— Оля... почему?..
— Потому что ты не попросила прощения. Ни разу за семь лет. Ты написала мне, когда тебе понадобились деньги. Не когда тебе стало стыдно. Не когда ты поняла, что была неправа. А когда тебе понадобились деньги.
— Я просила прощения! Я говорила, что была дурой!
— Ты говорила, что влюбилась и не думала головой. Это не извинение. Это оправдание.
— Оля, я умру!
— Есть фонды помощи онкобольным. Есть рассрочки в клиниках. Есть кредиты. Я узнавала — для таких случаев есть варианты. Я пришлю тебе список организаций, которые помогают с оплатой лечения.
— Ты издеваешься?! — она закричала в трубку. — Ты будешь смотреть, как я умираю, и присылать списки фондов?!
— Я не буду смотреть. Я буду жить своей жизнью. Как жила последние семь лет. Без тебя.
— Ты чудовище, — прошипела она. — Холодное, бессердечное чудовище.
— Возможно. Но я — чудовище, у которого ты украла мужа. И теперь ты просишь у этого чудовища денег. Не видишь иронии?
Она бросила трубку.
***
Мама позвонила вечером. Плакала, умоляла, взывала к совести.
— Оля, она же умрёт! Как ты будешь жить с этим?!
— Мам, она не умрёт. Я нашла три фонда, которые оплачивают такие операции. Один уже согласился рассмотреть её заявку. Ей нужно только собрать документы.
— Но это же долго! А операция через три недели!
— Операцию можно перенести. Я говорила с врачом — он сказал, что две-три недели задержки не критичны.
— Ты говорила с врачом? — мама удивилась.
— Да. Я хотела убедиться, что ситуация действительно такая срочная, как Инна говорит. Оказалось — не настолько. У неё есть время.
Мама замолчала.
— Оля, ты ведь могла просто дать деньги и не возиться с этими фондами.
— Могла. Но не хочу.
— Почему?
Я подумала, как объяснить.
— Мам, семь лет назад Инна сделала выбор. Она выбрала моего мужа вместо меня. Она не думала о последствиях и о том, как это на мне скажется. Она взяла то, что хотела, и ушла.
Теперь я тоже делаю выбор. Я выбираю не спасать человека, который меня предал. Не потому что хочу ей смерти. А потому что не хочу больше быть той, кто всегда приходит на помощь, чтобы её потом использовали и выбросили.
Мама долго молчала.
— Я тебя не узнаю, — сказала она наконец.
— Может, ты просто никогда меня не знала.
***
Прошло четыре месяца.
Инна получила помощь от фонда. Операция прошла успешно, сейчас она проходит химиотерапию. Мама передаёт новости — я не спрашиваю, но она всё равно рассказывает.
Инна со мной не разговаривает. Считает меня предательницей. Ирония в том, что она искренне в это верит.
А я живу дальше. Мои накопления на месте. Моя совесть — чиста. Я не убила сестру, не отказала ей в помощи. Я просто отказалась быть её личным банкоматом.
Есть разница.
Настя приезжала на выходные. Мы сидели на кухне, пили вино.
— Мам, ты жалеешь? — спросила она.
— О чём?
— Что не дала денег.
Я подумала.
— Нет. Ни секунды.
— Даже если бы она умерла?
— Она бы не умерла. Я проверила все варианты, прежде чем отказать. Я не хотела, чтобы она умерла. Я просто не хотела платить за её жизнь своими деньгами и своим достоинством.
Настя кивнула.
— Знаешь, мам, я горжусь тобой.
— За что?
— За то, что ты наконец научилась говорить «нет».
Друзья, если вам понравился рассказ, подписывайтесь на мой канал, не забывайте ставить лайки и делитесь своим мнением в комментариях❤️