Дождь лупил по асфальту с таким остервенением, будто пытался смыть этот город с лица земли вместе с моими грехами и погибшими гортензиями. Я ввалилась в «Плюшку» — третью и самую любимую точку своей маленькой пекарной сети — похожая на мокрого, несчастного спаниеля.
В руках у меня был пакет с перепачканными глиной садовыми ножницами, а на ногах красовались резиновые сапоги, видевшие жизнь и смерть нескольких грядок.
Внутри стоял дух дешевого лимонного освежителя, который безуспешно пытался перекрыть аромат безысходности, а вовсе не сдобы. За стойкой, уткнувшись в телефон, застыла девица с бейджиком «Снежана», чьи накладные ресницы могли бы создавать сквозняк при моргании. Она даже не подняла головы на звук колокольчика, продолжая скроллить ленту с отсутствующим видом.
— Добрый день, — громко поздоровалась я, шмыгнув носом и плюхнувшись за угловой столик. — Мне бы чаю черного, чтобы согреться, и расстегай с рыбой.
Снежана наконец оторвалась от экрана, оценивающе скользнула взглядом по моему старому плащу и задержалась на грязных сапогах. В ее глазах читался приговор: «неплатежеспособна», и это мгновенно отразилось на тоне.
— Расстегаев нет, — отрезала она так, будто я лично их украла и теперь нагло требовала добавки. — Съели все, женщина.
— В меню они значатся, а время всего обеденное, — спокойно возразила я, чувствуя, как внутри закипает профессиональное негодование. — Тогда дайте ватрушку, только свежую.
— Ватрушка вчерашняя, других не держим, — хохотнула она собственной шутке и снова уставилась в телефон. — А свежие у нас только цены.
У меня нестерпимо зачесались руки взять швабру и провести мастер-класс по уборке, начав прямо с ее боевого раскраса. Но я сдержалась, ведь мне нужно было понять, почему выручка в этой конкретной точке рухнула на сорок процентов за месяц. Пазл складывался стремительно: люди не возвращаются туда, где их встречают как назойливых мух.
— Несите ватрушку, — смиренно попросила я, стараясь не выдать командирских ноток в голосе. — И чай, пожалуйста.
Снежана закатила глаза, но все-таки поплелась к термопоту, всем своим видом демонстрируя величайшее одолжение. Пока она гремела посудой, я провела пальцем по столешнице и тут же пожалела об этом — палец прилип к сладкой, засохшей лужице. Под столом валялась смятая салфетка, а музыка играла слишком громко: какая-то попса вместо утвержденного мной мягкого джаза.
Это было личное оскорбление, плевок в душу моего дела. Моя бабушка, передавая мне рецепт теста, всегда говорила: «Поля, в булочной должно быть уютно, как в детстве, а не как на вокзале». Здесь же атмосфера напоминала зал ожидания в провинциальном захолустье.
Снежана шваркнула передо мной чашку так, что кипяток выплеснулся, пополнив липкую коллекцию пятен на столе. Ватрушка выглядела уставшей от жизни, словно на нее кто-то случайно присел, а потом решил продать.
— Салфетки можно? — спросила я, разглядывая это кулинарное недоразумение.
— Вон там, на стойке, сами возьмите, не барыня, — бросила она через плечо. — Ноги есть, дойдете.
Я опешила от такой незамутненной наглости: я, конечно, не барыня, а всего лишь человек, который платит ей зарплату. Я начала рыться в карманах в поисках налички, так как кошелек остался в машине, а бежать под ливнем обратно не хотелось. Набралось мелочью — десятки, пятерки, рубли — я высыпала горсть монет на стол и принялась считать.
Снежана наблюдала за этим с брезгливостью, с какой обычно смотрят на раздавленного таракана.
— Вы долго копошиться будете? — фыркнула она, постукивая длинным ногтем по стойке. — У меня вообще-то свои дела есть.
— Я сейчас посчитаю, тут должно хватить ровно под расчет.
— Господи, ходят тут всякие... — она громко вздохнула, обращаясь к невидимому зрителю. — С улицы натащат грязи, сидят, греются за три копейки, а нормальным людям сесть негде. Приличные люди в рестораны ходят, а не мелочь по карманам тырят.
— Девушка, я просто хочу оплатить свой заказ, — твердо сказала я, поднимая на нее взгляд.
И тут случилось то, ради чего я терпела этот цирк: бумажка со счетом спланировала прямо в лужу пролитого чая, брошенная ее рукой.
— Платите и уматывайте, — процедила она сквозь зубы. — У нас приличное заведение, а не ночлежка для дачников в грязных сапогах.
— Приличное? — переспросила я, чувствуя, как внутри поднимается не гнев, а веселое, злое спокойствие хищника перед прыжком. — С каких пор приличным считается место, где столы липкие, как лента для мух, а персонал хамит гостям?
— Не нравится — не ешьте, вас никто не держит.
— А я и не ем, эту ватрушку даже голуби есть побрезгуют, она же каменная. Вы ее в микроволновке грели, хотя по технологической карте это строжайше запрещено, только печь!
Снежана уперла руки в бока, и ее красные ногти сверкнули, как когти хищной птицы.
— Ты, тетка, самая умная нашлась? Карты она знает! Иди отсюда, пока я охрану не позвала, умница такая.
— Зови, — кивнула я, откидываясь на спинку стула. — Зови охрану, и администратора зови, Виталика.
При имени администратора Снежана чуть сбавила обороты, но наглость никуда не делась.
— Виталий Сергеевич занят важными делами.
— А ты скажи, что Полина Андреевна пришла и очень хочет обсудить качество разогрева сдобы.
Имя ей явно ничего не говорило, она лишь презрительно скривилась.
— Щас, разбежалась я бегать. Семеныч! — крикнула она в сторону подсобки. — Выведи бомжиху, скандалит тут!
В дверях показался наш сторож-разнорабочий Семеныч — сонный мужичок пенсионного возраста, которого я держала за честность и умение чинить все, что ломается. Он поправил очки, прищурился, подходя ближе, и вдруг замер.
— Полина Андреевна? — голос у него дрогнул, переходя на фальцет. — Вы? Живая?
— Я, Семеныч, я, кто же еще, — усмехнулась я. — Здравствуй, дорогой. Как внуки?
— Да растут... А вы чего это... в таком виде? — он растерянно развел руками.
— Маскировка, Семеныч, полевые учения. А вот барышня утверждает, что я нищая и должна уматывать, потому что порчу ей интерьер.
Снежана побледнела так стремительно, что слой тонального крема стал заметен невооруженным глазом. Красный лак на ногтях вдруг показался слишком ярким, вульгарным пятном в этой серой сцене.
— Какая... Полина Андреевна? — прошептала она одними губами.
— Та самая, которая эту ватрушку придумала и рецепт написала, — я постучала каменным тестом по столу, и звук вышел глухим, деревянным. — И которая платит тебе деньги за то, чтобы ты дарила людям улыбки, а не швыряла в них счета.
Из подсобки, спотыкаясь на ходу, вылетел Виталик с рубашкой, выбившейся из брюк. Он чуть не налетел на ведро с грязной водой, которое почему-то стояло посреди зала как арт-объект.
— Полина Андреевна! — задохнулся он. — А мы не ждали!
— Я заметила, Виталик, я очень заметила, что вы никого не ждали, кроме проверки санэпидемстанции.
Я встала, и мои резиновые сапоги внушительно скрипнули по полу. Снежана вжалась в стойку, и вся ее спесь слетела, как шелуха с луковицы, оставив только испуганную девчонку.
— Виталик, — я говорила тихо, но каждое слово падало тяжело, как камень. — Почему у нас играет эта попса? Почему в зале стоит ведро? Почему ватрушка превратилась в орудие убийства, которым можно гвозди забивать?
— Мы... это... сменщица заболела... не успеваем... — заблеял Виталик, пытаясь прикрыть собой ведро.
— А хамить вы успеваете? На это время нашлось?
Я повернулась к Снежане, которую била мелкая дрожь.
— Простите... я не знала... я думала... — лепетала она.
— Что ты думала? Что если человек в резиновых сапогах и с грязными руками, то его можно унижать?
— Нет... просто... вы выглядели...
— Как твой клиент, Снежана, — перебила я ее жестко. — Клиент, который приносит деньги в кассу, из которой ты потом получаешь зарплату.
Я вздохнула, чувствуя, как злость уходит, уступая место усталости и разочарованию.
— Значит так: Виталик, с тобой мы поговорим в кабинете про ведра и музыку. А ты, Снежана... — я сделала паузу, наблюдая, как она сжимается в комок. — Ты сейчас идешь на кухню, надеваешь фартук и чистишь три мешка картошки для начинки, вручную.
— Картошки? — переспросила она, растерянно хлопая ресницами. — Но у меня маникюр...
— А у меня бизнес рушится из-за твоего маникюра и отношения к людям. Или картошка, или трудовая книжка на стол с записью о несоответствии, выбирай прямо сейчас.
Снежана посмотрела на свои холеные руки, потом на меня, и в глазах ее мелькнуло понимание неизбежного.
— Я... я пойду чистить.
— Вот и умница, и музыку выключи немедленно, поставь джаз, как положено по стандарту.
Она метнулась на кухню, и через минуту надоедливая попса смолкла, уступив место мягкому, обволакивающему саксофону. Я села обратно за стол, а Виталик суетился рядом, вытирая лужу чая своим носовым платком.
— Полина Андреевна, сейчас свежего чайку... нормального... и круассанчик только из печи...
— Не суетись, — осадила я его жестом. — Садись и рассказывай, как мы дошли до жизни такой, что гостям в лицо счетами кидаемся.
Пока Виталик, заикаясь, оправдывался, я смотрела на закрытую дверь кухни, откуда уже доносился ритмичный стук ножа. Мне не нужны были идеальные роботы, мне нужны были живые люди, но такие, которые понимают, что такое уважение к труду и к другому человеку.
Снежана вышла через два часа: без макияжа, с обломанным ногтем на мизинце, уставшая, но какая-то настоящая.
— Почистила, — буркнула она, не поднимая на меня глаз.
— Молодец, теперь иди домой, отдыхай. Завтра приходишь к восьми утра, будешь учиться варить кофе заново. И если я увижу телефон в руках в рабочее время — будешь мыть полы весь месяц.
— Я поняла, — тихо сказала она.
— И, Снежана? — окликнула я ее у выхода.
Она обернулась, держась за ручку двери.
— Ватрушку ту, каменную, с собой забери и съешь, чтобы на всю жизнь запомнила вкус того, что людям подаешь.
Она молча кивнула и вышла под дождь, который уже начал стихать. Я откусила свежий, горячий круассан, который принес притихший Виталик, и тесто хрустнуло, наполняя рот вкусом сливочного масла и тепла.
Вот теперь здесь ощущался правильный дух, теперь здесь пахло домом. Я посмотрела на свои грязные сапоги и усмехнулась: иногда полезно спуститься с небес на землю и пройтись по грязи, чтобы понять, где именно прогнил пол в твоем доме.
— Виталик, — сказала я, допивая чай. — Тащи швабру, будем вместе учиться полы мыть, а то ты, смотрю, тоже забыл, с какой стороны за нее держаться.
Виталик тяжело вздохнул, понимая, что возражения не принимаются, но швабру принес безропотно. Мы мыли пол под звуки саксофона, смывая грязь и фальшь этого дня, и я точно знала, что эту пекарню я еще спасу, ведь корни у нее были крепкие.