Свекровь уронила вилку. Звук металла о тарелку прозвучал в наступившей тишине как выстрел.
Гости уставились на меня. Новогодний стол, накрытый в квартире Антонины Васильевны, вдруг показался мне сценой, а я — актрисой, которая забыла текст и начала импровизировать.
Только я ничего не забыла. Я наконец-то сказала то, что должна была сказать пятнадцать лет назад.
***
Тридцать первое декабря. Восемь вечера. Мы с мужем Андреем, как обычно, сидели за столом у его родителей. Здесь же — его сестра Лена с мужем и двумя детьми, его брат Костя с женой, его тётя Валя и бабушка Зоя.
Моих родителей, как обычно, не было. Мою маму, как обычно, никто не пригласил.
Пятнадцать лет подряд мы встречали Новый год у Антонины Васильевны. Всё это время я резала салаты на её кухне, слушала её нравоучения и улыбалась, когда она в очередной раз «забывала» передать мне бокал с шампанским при тосте.
Пятнадцать лет моя мама встречала праздник одна. Или с соседкой тётей Шурой, если той было куда податься.
А сегодня днём мама позвонила и сказала голосом, от которого у меня сжалось сердце:
— Верочка, я понимаю, что вы опять к свекрови... Но, может, хоть на пять минут заедете? Я пирог испекла. Твой любимый, с яблоками.
И я вдруг поняла, что больше не могу.
***
Началось всё, как водится, с мелочей.
Когда мы с Андреем только поженились, Антонина Васильевна сразу обозначила правила. Первого января — к ней. Восьмое марта — семейный обед у неё. Пасха — у неё. Дни рождения детей — у неё. Наша годовщина свадьбы — тоже почему-то у неё, потому что «так удобнее, места больше».
Я не спорила. Думала: свекровь старше, ей важно чувствовать себя главой семьи. Андрей — её сын, он любит маму, это нормально. Подстроюсь.
Подстраивалась двенадцать лет.
Моя мама приглашала нас на каждый праздник. И каждый раз я виновато объясняла:
— Мамочка, мы уже договорились с Антониной Васильевной. В следующий раз обязательно...
Следующий раз не наступал никогда.
На моё сорокалетие — три года назад — мама накрыла стол на шесть человек. Купила торт, украсила комнату шариками. Ждала нас с двух часов дня.
Мы приехали в девять вечера. На полчаса. Потому что Антонина Васильевна «плохо себя чувствовала» и Андрей не мог оставить её одну в такой день.
Мама ничего не сказала. Только смотрела, как мы торопливо едим её салаты, и улыбалась. А когда мы уходили, я заметила, что у неё дрожат руки.
В тот вечер я плакала в ванной, пока Андрей спал. Плакала беззвучно, чтобы он не услышал. И пообещала себе, что в следующем году всё будет иначе.
Но в следующем году всё повторилось. И в позапрошлом тоже.
***
Три месяца назад случилось то, что стало последней каплей.
Моя мама попала в больницу — сердце. Ничего смертельного, но напугались мы сильно. Я взяла отгулы на работе, дежурила у её кровати, возила еду и лекарства.
Антонина Васильевна позвонила на третий день:
— Вера, я тут подумала — раз твоя мама болеет, может, ты и не приедешь на мой юбилей? Семьдесят лет всё-таки, хочется, чтобы все были в хорошем настроении.
Не «как твоя мама?». Не «чем помочь?». А «может, не приедешь?» — чтобы не портить праздник.
— Я приеду, — ответила я сухо. — Мама уже лучше.
На юбилее Антонина Васильевна толкнула речь о семейных ценностях, о том, как важно быть рядом с близкими, поддерживать друг друга. Я сидела и думала: а моя мама — она для тебя не «близкая»? За пятнадцать лет ты ни разу не спросила о её здоровье, не поздравила с днём рождения, даже имя её путаешь — то Галина, то Полина, хотя она Нина.
После застолья я подошла к Андрею:
— Мне нужно заехать к маме. Проведать.
Он поморщился:
— Вер, ну сейчас-то зачем? Мама обидится, если мы уедем раньше всех.
— Твоя мама здорова и окружена родственниками. Моя — одна и только что из больницы.
— Завтра заедешь. Сегодня — семейный праздник.
Семейный праздник. Без моей семьи.
Я осталась. Улыбалась, говорила тосты, помогала мыть посуду. А внутри что-то умирало — медленно, болезненно, окончательно.
***
После того случая я начала вести дневник. Не литературный — бухгалтерский. Записывала даты, события, кто где был, кто кого пригласил.
За пятнадцать лет мы провели у родителей Андрея: 15 Новых годов, 15 празднований Восьмого марта, 14 Пасх, около 40 дней рождений членов его семьи, не считая юбилеев и годовщин.
У моей мамы: 3 коротких визита на мой день рождения. И то — заезжали на пару часов, потому что «надо успеть к Антонине Васильевне на ужин».
Сорок процентов нашего свободного времени уходило на семью мужа. На мою маму — полтора процента.
Я показала эти цифры подруге Светке. Она работала семейным психологом и умела называть вещи своими именами.
— Вер, это классический перекос, — сказала она, разглядывая мой блокнот. — Твой муж не строит семью с тобой. Он продолжает жить в родительской семье, а ты — обслуживающий персонал.
— Ну, это уж ты загнула...
— Правда? Тогда ответь: когда в последний раз вы с Андреем проводили праздник вдвоём? Или с твоей мамой? Без его родни?
Я задумалась. И не смогла вспомнить.
— Вот, — Светка кивнула. — Ты пятнадцать лет подстраиваешься под его семью. А он хоть раз подстроился под твою?
***
В декабре я заговорила с Андреем.
— Я хочу, чтобы этот Новый год мы встретили у моей мамы.
Он даже не оторвался от телефона:
— Вер, мы же всегда у моих. Традиция.
— Традиция — это когда обоим хорошо. Мне плохо.
Тут он поднял глаза:
— В смысле?
— В прямом. Я пятнадцать лет не встречала Новый год с мамой. Она каждый раз одна. Ей семьдесят два года, Андрей. Сколько ей осталось — никто не знает. Я хочу провести праздник с ней.
— Так пригласи её к нам.
— К твоей маме? Которая за пятнадцать лет ни разу её не позвала?
Андрей нахмурился:
— Ты преувеличиваешь. Мама ничего против твоей не имеет.
— Она её имени не помнит! Называет «Верина мама», как будто это не человек, а функция!
— Ну и что теперь? — он начал раздражаться. — Мама готовится к празднику, ждёт нас. Как я ей скажу, что мы не придём?
— Так же, как я пятнадцать лет говорила своей.
Он молчал.
— Андрей, я не прошу невозможного. Один Новый год из пятнадцати. Один праздник с моей семьёй.
— Ладно, — он вздохнул. — Но тогда Рождество — у моих.
Я согласилась. Это был компромисс.
***
Двадцать восьмого декабря позвонила Антонина Васильевна.
— Вера, я слышала, вы к нам на Новый год не придёте?
— Да, мы будем у моей мамы.
Пауза. Потом — голосом, которым разговаривают с непослушными детьми:
— Верочка, я понимаю, тебе хочется побыть с мамой. Но это же наш семейный праздник! Мы всегда вместе! Приезжай к маме первого числа, утром, так даже лучше — посидите спокойно, без суеты.
— Антонина Васильевна, я хочу встретить праздник с мамой. Не первого января утром, а тридцать первого вечером. Как все нормальные люди.
— Ну знаешь! — она повысила голос. — Я столько лет вас принимаю, кормлю, пою, отношусь как к родной — и вот благодарность!
— Вы принимаете своего сына. И его жену — как приложение. Моя мама для вас не существует. За пятнадцать лет вы ни разу не позвали её за общий стол.
— Так она бы не вписалась! У нас своя компания, устоявшаяся...
— Вот именно. Устоявшаяся. Без меня.
Я положила трубку. Руки тряслись, но не от страха — от облегчения.
***
Тридцатого декабря Андрей пришёл с работы мрачный.
— Мама плачет. Говорит, ты её оскорбила.
— Я сказала правду.
— Какую правду?! Что она меня кормит и принимает? Это плохо?!
— Плохо то, что моя мама для твоей семьи — никто. Плохо то, что ты за пятнадцать лет ни разу не встал на мою сторону. Плохо то, что я должна выбирать между своей матерью и твоей — вместо того чтобы нормально общаться с обеими.
Андрей сел на диван, обхватил голову руками.
— И что теперь?
— Теперь мы едем к моей маме на Новый год. А к твоей — на Рождество. Как договаривались.
Он молчал.
— Андрей, это справедливо. Это нормально. Так делают все семьи, где уважают обе стороны.
Он поднял голову, посмотрел на меня — долго, тяжело.
— Ладно. Но ты сама будешь объяснять маме.
— Уже объяснила.
***
Новый год у моей мамы прошёл тихо и тепло. Мы вчетвером — я, Андрей, мама и наш сын Димка — сидели за маленьким столом, ели тот самый пирог с яблоками и смотрели «Иронию судьбы».
Мама светилась. Впервые за много лет она накрывала праздничный стол не для соседки, а для семьи. Своей семьи.
В полночь мы вышли на балкон смотреть фейерверки. Мама взяла меня за руку и прошептала:
— Спасибо, дочка. Это лучший Новый год в моей жизни.
У меня защипало глаза. Пятнадцать лет. Пятнадцать лет она ждала этого момента.
***
На Рождество мы приехали к Антонине Васильевне — как обещали.
И вот тут-то всё и случилось.
За столом свекровь начала издалека:
— Ну что, Верочка, отметила с мамой? Наелась салатов из советских рецептов?
Лена хихикнула. Костя отвёл глаза. Андрей смотрел в тарелку.
— Отметила, — спокойно ответила я. — Было чудесно.
— Ну-ну. А у нас, между прочим, стол ломился. Правда, Лена? Жаль, что вас не было. Димочка вон скучал без двоюродных.
Димка, которому четырнадцать, посмотрел на бабушку с удивлением — они с двоюродными виделись от силы раз в месяц и особой дружбы не водили.
— Антонина Васильевна, — я положила вилку, — давайте договоримся на будущее. Праздники будем справлять раздельно. Один — у вас, один — у моей мамы. По очереди. Справедливо, цивилизованно.
Свекровь побледнела:
— Это ещё что за новости?
— Это новые правила. Пятнадцать лет я подстраивалась под вашу семью. Теперь будет баланс.
— Андрей! — свекровь повернулась к сыну. — Ты слышишь, что она говорит?!
Андрей молчал. Я смотрела на него, ждала. Это был момент истины — либо он поддержит меня, либо снова выберет маму.
— Мам, — сказал он наконец, — Вера права. Мы должны проводить время с обеими семьями. Это честно.
Тишина за столом стала осязаемой.
— Ты... ты против меня? — прошептала Антонина Васильевна.
— Я не против тебя. Я за свою семью. За жену и сына. Они тоже имеют право на своих родственников.
Свекровь уронила вилку. Лена открыла рот и закрыла. Костя налил себе водки.
— Несогласные идут лесом, — добавила я негромко.
Антонина Васильевна вскочила:
— Вон из моего дома!
— Мам! — Андрей тоже встал. — Прекрати.
— Нет, это ты прекрати! Эта женщина разрушает нашу семью!
— Эта женщина — моя жена. И мать моего сына. Она ничего не разрушает. Она просит справедливости. И я с ней согласен.
Я встала, взяла сумку.
— Андрей, Дима, мы уходим.
Свекровь кричала что-то нам вслед, Лена пыталась её успокоить. Я не оборачивалась.
***
В машине Андрей долго молчал. Потом сказал:
— Прости, что я раньше не понимал.
— Лучше поздно, чем никогда.
— Мама успокоится. Она всегда так — сначала взрыв, потом приходит в себя.
— Мне всё равно, успокоится она или нет. Мне важно, что ты наконец встал на мою сторону.
Он взял меня за руку.
— Надо было раньше.
— Да, — согласилась я. — Надо было. Но мы здесь и сейчас. И это главное.
***
Прошло полгода.
Антонина Васильевна действительно успокоилась — через месяц. Позвонила, сухо извинилась, пригласила на день рождения Кости. Мы приехали.
С тех пор праздники делим пополам. Восьмое марта — у моей мамы, Пасха — у свекрови. Дни рождения — по договорённости. Новый год в этом году снова у мамы — Антонина Васильевна скрипела зубами, но промолчала.
Мама расцвела. Она теперь знает, что её ждут, что она нужна. Что её внук приедет не на пять минут, а на целый вечер. Что её пироги будут есть не из вежливости, а с удовольствием.
Андрей изменился. Не то чтобы разлюбил свою маму — конечно нет. Но он научился видеть меня, мои потребности, мою семью. Научился говорить «нет», когда его мама пытается перетянуть одеяло на себя.
Свекровь до сих пор иногда отпускает шпильки. Но я больше не терплю молча — отвечаю спокойно и чётко. Она быстро поняла, что давить бесполезно.
Однажды вечером, когда мы с мамой мыли посуду после семейного ужина, она сказала:
— Верочка, я так рада, что ты наконец за себя постояла. Я ведь видела, как тебе тяжело, но боялась лезть со своими советами.
— Почему?
— Не хотела быть как Антонина. Которая диктует, как жить.
Я обняла её — крепко, как в детстве.
— Ты никогда не будешь как она. Потому что ты умеешь любить без условий.
***
Сейчас я смотрю на свою жизнь и вижу: пятнадцать лет я была «приложением» к мужу. Выполняла функцию — сопровождала его на семейные праздники, улыбалась его родне, терпела его маму. А свою семью задвигала на последнее место — потому что так было «удобнее», «проще», «традиционнее».
Но традиция, которая работает только для одной стороны — это не традиция. Это эксплуатация.
Границы нужно ставить даже с самыми близкими людьми. Особенно с ними. Потому что именно близкие чаще всего считают, что имеют право на твоё время, твои праздники, твою жизнь.
Я не разрушила семью мужа. Я выстроила свою. Ту, в которой есть место и для его родни, и для моей. Где уважают обе стороны.
Несогласные? Они поворчали и смирились. Потому что альтернатива была простой: либо принимают новые правила, либо теряют нас.
Они выбрали принять.
А я выбрала себя. И свою маму. И наконец-то могу смотреть ей в глаза без стыда.
А вы смогли бы разделить праздники пополам, даже если свекровь будет против?