Субботний вечер был идеален. В квартире, еще пахнущей свежей краской и новизной, царил уют, который Алиса выстраивала три месяца с момента получения ключей. Аромат запеченной курицы с розмарином и чесноком смешивался с легким цитрусовым запахом диффузора. На диване, утопая в мягких подушках, она читала книгу, положив ноги на колени Максима. Он переключал каналы телевизора, изредка комментируя новости. Тишина, нарушаемая только мерным тиканьем напольных часов, была не пустой, а наполненной — покоем, общим достижением, чувством дома.
– Завтра, может, съездим в тот магазин, что у метро? – спросила Алиса, отрываясь от страницы. – Присмотрела там бра для спальни.
– Да, конечно, – Максим потянулся и обнял ее за плечи. – Только не очень дорогой, а то в прошлый раз ты чуть половину зарплаты на люстру не оставила.
Она хотела возразить, что свет — это важно, но в этот момент резко и долго зазвонил домофон. Звонок был настойчивым, почти тревожным.
– Ты кого-то ждешь? – нахмурилась Алиса.
– Нет. Может, курьер? Хотя в субботу поздно...
Максим встал и подошел к панели.
– Да?
В ответ громко и четко, как команда, прозвучал голос его матери, Нины Петровны.
– Сынок, это мы! Открывай, замерзли уже!
Щелчок отпирания прозвучал раньше, чем Алиса успела что-то сказать. Она встревоженно посмотрела на мужа, но он лишь развел руками в недоумении. Через минуту в прихожей раздался шум, топот и громкие голоса. Сердце Алисы упало куда-то в живот.
На пороге, обметая снег с ботинок прямо на только что вымытый паркетный ламнат, стояла Нина Петровна. За ее спиной маячила фигура брата Максима, Игоря, с огромным потертым чемоданом в руке. Рядом с ним – его жена Лена, держащая за руку их пятилетнего сына Коляна. Ребенок тут же начал катать по полу яркую машинку, оставляя на светлой поверхности влажные полосы.
– Ну, что стоите? – бодро сказала свекровь, снимая пальто и не глядя, повесила его на крючок, смахивая на полал Алисину дорогую шелковую шаль. – Помогайте заносить вещи-то! Коленька, не шуми, это теперь твой дом!
Слово «теперь» повисло в воздухе тяжелым, несущим угрозу колоколом. Алиса медленно поднялась с дивана, ощущая, как тепло и покой утекают из комнаты сквозняком, ворвавшимся вместе с непрошеными гостями.
– Мама, что происходит? – спросил Максим, цепенея. – Вы что... с вещами?
– А что такое? – Нина Петровна прошлепала в тапочках по коридору в гостиную, оглядывая обстановку оценивающим, хозяйским взглядом. – Разве я должна отчитываться перед родным сыном? У Игоря с Леной неприятности. Съемную квартиру им расторгли, хозяин оказался сволочью. Куда им идти? На улицу? Вот я и привезла их к вам. У вас же тут простоорно! Три комнаты! Две недели, месяц поживут, работу найдут, квартиру новую снимут и съедут. Какие проблемы-то?
Каждая фраза была ударом молота. Алиса смотрела то на чемоданы, которые Игорь уже заносил в прихожую, ставя их прямо на ее любимую прихожую банкетку, то на Лену, которая без приглашения сняла сапоги и в носках пошла вглубь квартиры, разглядывая полки и фотографии.
– Максим, – тихо, но очень четко произнесла Алиса. – Ты в курсе этого визита?
Максим обернулся к ней. На его лице было написано чистое, беспомощное недоумение, смешанное с начинающейся паникой.
– Я... нет, конечно. Мама, мы же не обсуждали ничего! Ты не могла позвонить?
– Какие обсуждения? – свекровь махнула рукой, как будто отмахиваясь от назойливой мухи. – Родная кровь в беде! Вы же не в собачьей будке живете, слава богу. Наконец-то обустроились. Вот и помогите. Игорь, ставь чемодан в угол, не мозоль глаза. Леночка, иди на кухню, чайник поставь, надо с дороги согреться.
Лена, словно получив официальное приглашение, кивнула и направилась на кухню. Алиса слышала, как та открывает шкафчики в поисках чая и кружек. Это было уже слишком.
– Стоп, – сказала она, и в ее голосе прозвучала сталь, заставившая всех на секунду замолчать. – Нина Петровна, Игорь, Лена. Вы вторглись в мой дом без предупреждения. Я не давала согласия на ваш приезд и, тем более, на проживание.
В комнате повисла тягостная тишина. Даже Колян на секунду перестал катать машинку. Нина Петровна медленно повернулась к Алисе, ее лицо застыло в маске глубокого, почти театрального оскорбления. Она посмотрела не на невестку, а на сына.
– Максим, – произнесла она ледяным тоном. – Ты слышишь, что твоя жена говорит твоей матери и твоему брату? «Вторглись». В родной дом. Это как понимать?
Максим замер, разрываясь между двумя взглядами: ледяным взглядом Алисы и полным упрека взглядом матери. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но только беспомощно обвел взглядом переполненную прихожую. Его молчание в тот момент было громче любого крика. Оно означало лишь одно: буря начинается, и он не готов быть ни плотиной, ни маяком.
Тишина после слов Алисы длилась недолго. Ее нарушил Колян, который вдруг громко заплакал, уронив машинку.
– Ну вот, напугала ребенка, – с фальшивой заботой в голосе сказала Лена, появляясь из кухни с чайным пакетиком в руке. – Коль, не реви, сейчас мама тебе компотику найдет.
Она бросила оценивающий взгляд на Алису, словно та была не хозяйкой, а неудобной мебелью, и снова скрылась за дверью.
Нина Петровна, не смирившись с поражением, перевела атаку на сына. Ее тон стал просительным, с дрожащими нотами.
– Сынок, ну пойми. Куда им? В ночлежку? Игорь же твой брат, родная кровь. Всего на пару неделек. Они не помешают, я сама за ними присмотрю.
Максим, пойманный в ловушку между молотом и наковальней, мотнул головой. Он не смотрел на Алису.
– Ладно, мам… раз уж так вышло. Но только на две недели. Игорь, ты сразу же начинаешь искать варианты, договорились?
– Конечно, конечно, братан, – оживился Игорь, наконец поставив свой чемодан в угол, где он встал зловещим темным монолитом. – Спасибо, что не кинул. Лен, слышишь? Мы у брата.
Алиса почувствовала, как почва уходит из-под ног. Ее границы, ее «стоп» были проигнорированы и растоптаны простым «ладно». Она развернулась и, не сказав больше ни слова, прошла в спальню, плотно прикрыв за собой дверь. За ней никто не последовал.
Ночь превратилась в сущий кошмар. Колян, перевозбужденный новой обстановкой, не желал засыпать. Из гостиной, где на раскладном диване устроились Игорь с семьей, доносились его беготня, крики, затем плач. В половине первого ночи раздался глухой удар, а за ним – звон разбитого стекла. Алиса вскочила с кровати. Максим спал тревожно, но не просыпался.
Выйдя в коридор, она увидела, что на полу в гостиной валяется рамка с ее любимой фотографией – они с Максимом в Геленджике, смеющиеся, с мокрыми от моря волосами. Стекло разлетелось на осколки. Рядом стоял Колян с виноватым видом.
– Он нечаянно, – раздался с дивана сонный голос Лены. – Играл мячиком. Ничего страшного, соберете утром.
Алиса молча взяла веник и совок и стала убирать осколки. Каждый звон стекла отзывался в ней ледяной занозой. Когда она вернулась в спальню, Максим уже сидел на кровати, rubbing his temples.
– Что случилось?
– Твое племянник разбил мою фотографию. Стекло по всему полу, – ответила она без эмоций, ложась и поворачиваясь к нему спиной.
– Ну что поделаешь, ребенок… Завтра новую рамку купим.
– Ребенку нельзя объяснить, что нельзя играть мячом в чужой квартире? Его родителям нельзя было за ним присмотреть?
– Алис, они устали с дороги. Не начинай.
«Не начинай». Эти слова стали каплей, переполнившей чашу. Алиса резко села.
– Я не начинаю. Я заканчиваю. Они здесь второй час, и уже бардак, шум и разгром. Я не могу в своем доме. В нашем доме! Ты понимаешь? Ты обещал две недели. Хорошо. Но это не будет «как получится». Это будет по моим правилам.
– Каким еще правилам? – насторожился Максим.
– Первое: они ищут жилье и работу не «завтра», а с понедельника. Мы помогаем им только советами и поиском в интернете, но не деньгами. У нас свои ипотека и планы.
– Алис…
– Второе: они уважают наше пространство. Гостиная – общая, но после десяти вечера – тишина. Кухня: убирают за собой сразу. Ванная: моют после себя. Их вещи не валяются по всей квартире.
– Ты это серьезно? Это звучит как устав казармы!
– Нет, Максим.
Это звучит как правила проживания для взрослых, цивилизованных людей, которые попали в трудную ситуацию и должны быть благодарны, а не вести себя как скот, загнанный на чужой двор! И если они или твоя мать, которая, я смотрю, тоже планирует тут жить, нарушают это – я вышвырну их всех сама. Понятно?
Она говорила тихо, но каждая фраза была отчеканена из холодного железа. Максим смотрел на нее, и в его глазах мелькали растерянность, досада и, возможно, проблеск понимания.
– Мама не будет жить… она просто привезла их.
– Она уже распоряжается на моей кухне. Это не «просто». Или ты устанавливаешь границы вместе со мной, или я делаю это одна. И тогда последствия будут жестче.
Он тяжело вздохнул и кивнул, глядя в одеяло.
– Ладно. Завтра поговорю с Игорем. Две недели. И по правилам.
Но утро показало, что разговор предстоит не только с Игорем. Когда Алиса вышла на кухню в семь утра, надеясь на тишину и кофе, она застала там Нину Петровну. Та уже варила на плите большую кастрюлю манной каши, наполняя квартиру знакомым с детства Максима, но абсолютно чуждым Алисе запахом. На столе стояла вскрытая банка дорогого итальянского кофе, зерна были рассыпаны рядом.
– Ой, Алисонька, проснулась? – свекровь говорила бодро, но ее глаза оценивали невестку с ног до головы. – Я думала, вы, молодежь, до обеда спите. Кашку сварила, максимушек моя ее обожает. А кофеек твой какой-то невкусный, кислый что ли. Надо, как мы, растворимый брать, крепкий.
Алиса взглянула на рассыпанные зерна «Гейши» за две тысячи рублей за килограмм. Она медленно подошла к столу, взяла банку и поставила ее в шкаф.
– Нина Петровна, спасибо. Но завтракать я буду сама. И, пожалуйста, в будущем, не используйте мои продукты без спроса. Особенно кофе.
Лицо свекрови побагровело.
– Без спроса? В доме собственного сына? Да ты что, милочка! Я тебе всю жизнь благодарна должна быть, что сына моего так приютила! – она язвительно оглядела интерьер кухни. – Хозяйка, я смотрю, ты строгая. Ну-ну, посмотрим, как долго эта строгость продержится.
Она громко хлопнула ложкой о край кастрюли. С этого хлопка для Алисы начался обратный отсчет тех самых двух недель. Но в душе она уже знала, что даже четырнадцать дней такого ада вынести будет невозможно.
Неделя пролетела в каком-то сюрреалистичном, тягучем кошмаре. Две недели, обещанные Максимом, стали для Алисы не сроком, а приговором. Каждый день был битвой за квадратные сантиметры личного пространства и крохи уважения.
Правила, оговоренные в первую ночь, были нарушены еще до полудня понедельника. Игорь, вместо поиска работы, устроился с ноутбуком на диване в гостиной и смотрел фильмы с громким звуком. На вопрос Алисы он отмахнулся:
– Работу ищу, братец, не волнуйся. Все в интернете сейчас. Вот объявление присмотрел, завтра позвоню.
Лена «присматривала» за Коляном, что на деле означало его полную свободу, пока она листала соцсети на телефоне. Ребенок, словно маленький ураган, носился по квартире, и теперь на стенах в коридоре, помимо полос от машинки, появились первые карандашные каракули. Когда Алиса, сдерживая дрожь, указала на это Лене, та лишь пожала плечами:
– Дети есть дети. Он развивается. Потом отмоете.
Нина Петровна окончательно вжилась в роль хозяйки. Она критиковала всё: слишком дорогие, по ее мнению, шторы («на тюльчике проще было бы»), неудобную, как она заявила, планировку, привычку Алисы покупать фермерские продукты («деньги на ветер, в соседнем гипермаркете вдвое дешевле»). Особенно ее задевала чистота.
– У тебя, Алисонька, не дом, а музей, – говорила она, смахивая невидимую пылинку с комода. – Люди живут, а ты все вытираешь да прибираешь. Хозяйка из тебя, я погляжу, так себе – для показухи больше.
Но главной проблемой стали деньги и еда. Продукты, закупленные Алисой в субботу, исчезли к среде. В четверг вечером, вернувшись после тяжелого рабочего дня, она открыла холодильник в надежде разогреть себе рагу. На полках пустовало. Осталась лишь банка с солеными огурцами и пачка масла. В мусорном ведре красовались упаковки от пельменей, пиццы и сосисок.
Максим, который пришел домой чуть позже, застал ее в кухне, молча смотрящей в холодильник. Он вздохнул, предчувствуя бурю.
– Игорь с Леной, наверное, поели. Я им сегодня немного денег дал, сказал, чтобы купили что-то себе…
– Ты им дал денег? – Алиса медленно повернулась. Ее голос был тихим и опасным. – Наши с тобой общие деньги? На продукты, которые съели мои пельмени и мою пиццу, купленную на мою зарплату?
– Ну, Алис, нельзя же голодом морить… Мы как-то перебьемся.
– Перебьемся? – она засмеялась, и в этом смехе не было ничего веселого. – Максим, они живут здесь уже неделю. Они не купили ни грамма хлеба! Они не моют за собой посуду! Лена сегодня попросила у меня крем для лица, потому что ее «закончился», а Колян разлил сок на мой новый ковер в спальне, куда ему вообще не было дела заходить! И вместо того, чтобы вытирать, они просто прикрыли это место подушкой! Я больше не могу! Я не дышу в своем доме!
Она говорила, и голос ее срывался, прорываясь наружу вместе со слезами бессилия и ярости, которые копились все эти дни. Максим попытался ее обнять, но она отшатнулась.
– Нет! Не надо! Ты не защищаешь меня! Ты защищаешь их, их право быть хамами и нахлебниками! Твоя мать называет меня плохой хозяйкой в моем же доме! Игорь весь день валяется на диване! Какие две недели? Они никуда не съедут! Они уже здесь обустраиваются!
В этот момент в коридоре скрипнула половица. Алиса резко распахнула дверь на кухню. В проеме стояла Нина Петровна. На ее лице играла странная, торжествующая улыбка. Она все слышала.
– Ой-ой-ой, – сладко произнесла свекровь. – Какая буря в стакане воды. Максим, иди ко мне, не слушай эти истерики. Твоя жена, я смотрю, не только хозяйка так себе, но и с характером бедовым. Жадная. Квартиру себе дорогую сделала, а поделиться с семьей не хочет. Копеечные пельмени ей жалко!
Это было последней каплей. Все, что сдерживало Алису, – правила приличия, надежда на мужа, усталость – лопнуло.
– Вон! – крикнула она, не в силах сдержать дрожь в голосе, но глядя прямо на Нину Петровну. – Вон с моей кухни! Я твою родню в гости не приглашала и готовить им ничего не буду! А уж выслушивать твои оценки о моих хозяйских качествах – и подавно! Если хочешь готовить – вари свою кашу на своей кухне! Пускай твоя невестка, – она ядовито кивнула в сторону гостиной, где сидела Лена, – тебе помогает! А ко мне не лезь!
Тишина после ее слов была оглушительной. Нина Петровна побледнела, потом побагровела. Она выпрямилась во весь свой невысокий рост, и ее глаза засверкали настоящей ненавистью.
– Как ты смеешь со мной так разговаривать?! Я тебе свекровь! Я мать твоего мужа! Максим! Ты слышишь, что она твоей матери говорит?! Выгоняет! Да я тебя на порог этого дома не пускала, когда ты за сыном моим ухлестывала!
Максим, разрываемый на части, стоял как вкопанный. Его лицо было искажено мукой.
– Мама, Алис, прекратите! Хватит!
– Нет, не хватит! – парировала свекровь, тыча пальцем в сторону Алисы. – Пусть выбирает! Или она принимает мою семью с уважением, или… или пусть катится отсюда к такой-то матери! Это мой сын! Его дом! А ты здесь просто приживалка с хорошей зарплатой!
Слово «приживалка» повисло в воздухе. Алиса не ответила. Она обвела взглядом кухню – чужую теперь кухню, с чужими людьми, с чужими запахами, с чужими взглядами, полными неприязни. Она посмотрела на мужа. Он смотрел в пол, не в силах поднять глаза ни на нее, ни на мать.
В этот момент она все поняла. Слова ничего не решат. Слезы – тем более. Границы, которые не охраняются, – просто линии на песке, которые первый же нахальный прибой смоет без следа.
Она медленно, с ледяным спокойствием, вытерла ладонью непрошеную слезу, повернулась и вышла из кухни. Она прошла мимо притихшего Игоря в гостиной, мимо Лены, с интересом прислушивавшейся к скандалу, поднялась в спальню и закрыла дверь на ключ. Впервые за семь дней в своем собственном доме.
Щелчок замка прозвучал как точка. Или как начало войны.
В спальне за закрытой дверью царила гробовая тишина, резко контрастирующая с бурлящей за ее пределами жизнью. Алиса не плакала.
Даша😀:
Она сидела на краю кровати, обхватив колени руками, и смотрела в одну точку на полу. Где-то в груди бушевало пламя, но снаружи она была холодна и тверда, как гранит. Щелчок замка стал не просто жестом – это была декларация независимости. Пусть там, за дверью, существует их общий с Максимом мир, захваченный оккупантами. Здесь, в этих шестнадцати квадратных метрах, была ее территория.
Она слышала приглушенные голоса за дверью: взволнованный басок Нины Петровны, короткие реплики Максима. Потом шаги по коридору, стук в дверь.
– Алиса, открой. Пожалуйста, давай поговорим.
Голос мужа звучал устало и виновато. Она не ответила. Разговаривать не о чем. Все слова были сказаны, и они разбились о стену его бездействия.
– Ладно… Я поговорю с ними. Успокою маму. Отдыхай.
Шаги удалились. «Успокою маму». Не «защищу тебя». Не «восстановлю справедливость». Успокою маму. Алиса закрыла глаза. В голове, как навязчивая мелодия, крутилась одна мысль: «Так больше не может продолжаться. Ни одного дня».
На следующее утро она ушла на работу раньше всех, не завтракая, избегая встреч. Весь день делала вид, что все в порядке, но внутренне готовилась к бою. У нее был план. Простой и четкий.
Ее начальница, Надежда Петровна, женщина строгая, но справедливая, заметила ее состояние.
– Алиса, на тебе лица нет. Проблемы?
– Да, Надежда Петровна, семейные. Можно я сегодня пораньше, на пару часов? Мне нужно решить один острый вопрос.
– Иди. Разберись. Только завтра с отчетом будь во всеоружии.
Благодарно кивнув, Алиса вышла с работы в три часа дня. Она не поехала домой. Она отправилась в большой строительный гипермаркет на окраине города, куда, как она знала, никто из ее «родни» никогда не заглядывал. Там она купила новый, надежный замок с мощным ригелем и набор инструментов для его установки. Потом зашла в контору юриста, которая находилась в том же торговом центре. Полчаса консультации, потраченные деньги – и она получила четкие, юридически выверенные инструкции и уверенность в своей правоте.
Домой она вернулась в половине пятого. В подъезде было тихо. Она глубоко вдохнула и открыла дверь своим ключом.
Тишина в квартире была обманчивой. Пахло чем-то жареным и пригоревшим. Алиса сняла обувь и прошла вглубь. И тут ее взгляд упал на стену в гостиной.
На светло-серых, фактурных, дизайнерских обоях, которые она выбирала месяц, ездила за ними на другой конец города и платила как за настоящую картину, теперь красовался «шедевр». Яркими фломастерами, синим, красным и зеленым, было нарисовано нечто, отдаленно напоминающее танк, солнце с лучиками-спиралями и несколько кривых домиков. Рисунок занимал добрую половину стены.
Алиса застыла, ощущая, как пол уходит из-под ног. Она медленно, как во сне, повернула голову. Из приоткрытой двери ее спальни доносился шорох. Она шагнула и заглянула внутрь.
Лена стояла перед ее распахнутым шкафом. На ней было вечернее платье Алисы – черное, атласное, которое та надевала только в особых случаях. Оно сидело на Лене тесно, растягиваясь на бедрах.
– Ой! – не особо смутившись, воскликнула невестка. – Ты уже вернулась? Я просто… примерила. У тебя же много всего, ты не носишь. А мне завтра, возможно, на собеседование, хотелось выглядеть получше.
Алиса не ответила. Ее взгляд скользнул на туалетный столик. Там, среди флакончиков, стояла открытая баночка ее ночного крема марки La Mer, космической стоимости, подаренного коллегами на юбилей. Рядом – дешевая, пустая баночка из-под детского крема. И на столике лежала чайная ложка. Было совершенно очевидно, что дорогой крем методично перекладывали в дешевую тару.
В этот момент из ванной вышла Нина Петровна, вытирая руки об полотенце Алисы из тончайшего египетского хлопка.
– А, вернулась наша труженица, – сказала она, бросая полотенце на стиральную машину. – Смотри-ка, Леночка, как она в твоем платье-то хорошо смотрится! Практически родное! А крем твой, Алисонька, я Лене перелила. У нее кожа сохнет, а этот твой хоть и пахнет странно, но жирный. Экономия ведь, да? Зачем добру пропадать.
Что-то в Алисе щелкнуло. Не громко. Тихо и окончательно.
Пламя в груди погасло, сменившись абсолютным, полярным холодом. Она обвела взглядом спальню – свое поруганное святилище, посмотрела на дверь гостиной, за которой виднелась испорченная стена, на довольное лицо свекрови и смущенно-нахальную улыбку Лены.
– Вон, – сказала она тихо, но так, что слово прозвучало громче любого крика. – Вон из моей спальни. И из моего дома. Сейчас же.
Лена засмеялась нервно.
– Да ладно тебе, что ты…
– Я не шучу, – перебила ее Алиса, и в ее голосе зазвенела сталь. – Вы – все трое – берете свои вещи и уходите. Сейчас. Или я вызываю полицию и выписываю вас принудительно, как посторонних лиц, проникших и портящих мое имущество. У вас есть пятнадцать минут.
Нина Петровна фыркнула.
– Опять спектакль! Максим! Иди сюда, твоя сумасшедшая жена опять за свое!
Максим, видимо, дремавший в гостиной, появился в дверях. Он увидел Лену в платье, разрисованную стену, взгляд жены – пустой и бездонный – и все понял. Его лицо исказилось.
– Что… что здесь происходит?
– Происходит то, что я выставляю твою семью за дверь, – сказала Алиса, глядя прямо на него. – Они перешли все границы. Они уничтожили мою стену, грабят мои вещи, и ты… ты смотришь на это и делаешь вид, что все в порядке. Выбор, Максим. Прямо сейчас. Или они, или я. Но если они останутся, завтра утром я подаю на развод. И будьте уверены, эта квартира, купленная на мои деньги до брака, останется мне. А вы все отправитесь туда, откуда пришли – в никуда. Выбирай.
Она произнесла это без истерики, отчеканивая каждое слово. Это был не ультиматум, это был приговор. Максим остолбенел, глядя то на мать, кричащую что-то про «бессердечную стерву», то на брата, который только что появился в коридоре с бутербродом в руке, то на жену, стоящую как скала посреди рушащегося мира.
Тишина в квартире стала абсолютной и невыносимой, разрываемой лишь тяжелым дыханием и бешеным стуком сердец.
Тишина после ее слов длилась несколько секунд, каждая из которых была наполнена густым, почти осязаемым напряжением. Затем пространство взорвалось.
Нина Петровна закричала первой, истерично и громко, обращаясь не к Алисе, а к сыну:
– Слышишь?! Слышишь, как она с нами разговаривает?! На развод подает! Хи-хи, развод! Да мы тебя, голубушка, по судам затаскаем, докажем, что ты моральная уродка, и ни копейки тебе не достанется! Максим! Немедленно поставь ее на место!
Игорь, наконец отложив бутерброд, выступил вперед, пытаясь придать своему лицу суровое выражение:
– Да, братан, это уже перебор. Жену надо в узде держать, а не по дому командовать ей позволять. Мы же родня!
Лена, смущенно стаскивая с себя черное платье (оно застряло на бедрах), добавила слезливо:
– Мы же не хотели ничего плохого… Ребенок порисовал – отмывается же все! И платье я аккуратно…
Но все их слова тонули в грохоте собственных эмоций. Алиса не слушала. Она смотрела только на Максима. Он стоял, сжав кулаки, его лицо было бледным, а глаза метались от матери к жене и обратно. В них была паника животного, загнанного в угол.
– Алис… – начал он, и голос его сорвался. – Не надо так. Не надо разводов. Это же моя семья… Они в безвыходной ситуации. Мы не можем их просто вышвырнуть.
– Безвыходная ситуация – это когда у тебя нет крыши над головой, а не когда ты отказываешься искать работу и считаешь, что тебе все обязаны, – холодно парировала Алиса. – Я спросила в последний раз. Они уходят сейчас, или ухожу я.
– Ты не понимаешь! – вдруг взорвался Максим, и в его голосе прозвучала не привычная слабость, а злость. Злость на нее, на ситуацию, на себя. – Это мой брат! Моя мать! Ты что, хочешь, чтобы я стал изгоем в своей же семье? Чтобы меня все родные прокляли? Ты эгоистка! У тебя есть все – квартира, работа, а у них ничего! И ты не можешь потерпеть еще немного?!
Слово «эгоистка» прозвучало для Алисы громче всех криков. Оно не ранило. Оно остудило последние остатки надежды. Вдруг стало очень тихо внутри. Пламя погасло окончательно, оставив после себя лишь пепел и леденящую пустоту.
Она медленно, очень медленно кивнула. Никаких эмоций на лице. Просто кивок человека, принявшего окончательное и бесповоротное решение.
– Хорошо, – сказала она тихо. – Теперь все понятно. Твоя семья – они. А я – эгоистка. Прекрасно.
Она развернулась и направилась в спальню. За ее спиной вновь поднялся шум – торжествующие возгласы свекрови («Вот видишь, сынок, взялся за ум!»), сдавленное бормотание Игоря. Максим не окликнул ее.
В спальне Алиса действовала с robotic precision. Она достала с верхней полки шкафа дорогую кожаную чемоданную сумку, подаренную ей отцом. Не думая, не выбирая, она стала складывать в нее самое необходимое: несколько комплектов нижнего белья, пару джинсов, свитера, базовую косметику и аптечку. Документы, ноутбук и зарядки уже были в рабочей сумке. Вечернее платье, валявшееся на кровати, она даже не потрогала. Оно было испорчено.
Через десять минут она вышла из спальни с сумкой в руке. Вся компания собралась на кухне. Нина Петровна что-то рассказывала, жестикулируя. Увидев Алису, она умолкла, и на ее лице расплылась ядовитая, победоносная улыбка.
Максим стоял у окна, спиной к комнате. Он обернулся на звук шагов. Увидел сумку. Его глаза расширились.
– Ты… куда?
– В отель, – просто ответила Алиса, надевая пальто. – А завтра я буду решать эту проблему. По-своему. Без криков и ультиматумов.
– Алиса, подожди… – он сделал шаг к ней, но она подняла руку, останавливая его.
– Нет, Максим. Все слова сказаны. Ты сделал свой выбор. Теперь я делаю свой. Ты не поддерживаешь меня в моем же доме, в ситуации, где я на сто процентов права. Значит, это уже не наш дом. И, возможно, мы – уже не семья. До свидания.
Она не стала слушать возмущенные возгласы свекрови («Вот и правильно! Устраивай истерики!»). Она открыла входную дверь и вышла на лестничную площадку. Хлопок дверью за ее спиной прозвучал глухо и окончательно, как крышка гроба.
В лифте, спускаясь вниз, она впервые за долгое время вздохнула полной грудью. Воздух не пах ни жареной картошкой, ни чужим парфюмом, ни ложью. Он пах свободой. И холодом предстоящей битвы.
Она села в свою машину, но не завела мотор сразу. Достала телефон, нашла номер, сохраненный после визита в юридическую контору днем.
– Здравствуйте, это Алиса Сергеева. Мы консультировались сегодня днем. Ситуация развилась. Мне нужен ваш специалист завтра утром, в девять, для сопровождения. Да, с полицией. Готовы? Отлично. Жду подтверждения на почту.
Положив телефон, она посмотрела на окна своей квартиры на четвертом этаже. В гостиной горел свет. Там сейчас была его семья. Его выбор.
Она завела машину и тронулась с места. Следующей остановкой был не отель. Сначала – банкомат, чтобы снять наличные. Потом – круглосуточный магазин за простой едой и бутылкой воды. И только потом – недорогая, но чистая гостиница на окраине, где она забронировала номер на сутки.
Лежа позже на чужой, слишком жесткой кровати, она не плакала. Она составляла в голове план. По пунктам. По шагам. Завтрашний день не сулил ничего хорошего. Он сулил войну. И Алиса была готова в нее вступить. Одна.
Утро было серым и холодным, точно соответствуя внутреннему состоянию Алисы. Она не спала, лишь на пару часов провалилась в тяжелую, беспокойную дрему. В шесть утра она уже была на ногах: деловой костюм, собранные волосы, минимум макияжа. Она должна была выглядеть безупречно и неуязвимо.
В половине восьмого она встретилась у кафе рядом с домом с юристом, Анастасией Викторовной. Женщина лет сорока, с умными, спокойными глазами и дорогим портфелем, излучала уверенность.
– Все документы у вас? – первым делом спросила она.
– Да, – Алиса протянула ей папку: свидетельство о праве собственности на квартиру (оформленное до брака), выписка из ЕГРН, ее паспорт.
Юрист бегло проверила и кивнула.
– Идеально. Вы действуете абсолютно законно как собственник, в чье жилище без согласия вселились посторонние лица и отказываются его покидать. Полиция обязана вам помочь. Помните наш план?
Алиса кивнула. План был простым и железным. В 8:55 они были у подъезда. С ними был вызванный Анастасией Викторовной мастер с внушительным чемоданчиком инструментов. Рядом, пыхтя на холодном воздухе, стоял участковый уполномоченный, старший лейтенант Перов, с которым юрист заранее созвонилась.
– Гражданка Сергеева? – переспросил он, сверяясь с записями в планшете. – Вы утверждаете, что в вашей квартире незаконно проживают лица, которым вы не давали на то разрешения, и они отказываются уходить?
– Да. И они нанесли ущерб моему имуществу, – четко ответила Алиса.
– Хорошо. Поднимемся, проведем беседу.
Войдя в подъезд, Алиса снова ощутила тот же холодный мандраж, что и накануне. Но теперь за ее спиной была не пустота, а поддержка закона. Она открыла дверь своим ключом.
В квартире пахло сном, несвежим воздухом и вчерашней едой. В гостиной, на раскладном диване, спали Игорь с семьей. С балкона, где, видимо, курил, вышел Максим. Увидев Алису, участкового, юриста и незнакомого мужчину с чемоданом, он остолбенел.
– Алиса? Что это?..
– Это разрешение ситуации, Максим, – сказала она, не глядя на него. – Где Нина Петровна?
Из спальни, в растерзанном халате, вышла свекровь. Ее глаза, привыкшие к утренним скандалам, широко раскрылись при виде формы участкового.
– Милиция? Что вам надо? Это частная квартира!
– Полиция, – поправил ее старший лейтенант Перов. – И мы здесь по заявлению собственника жилого помещения. Кто из вас является законным жильцом, прописанным или имеющим договор аренды?
Игорь и Лена, разбуженные шумом, неуверенно поднялись. Колян начал хныкать.
– Мы… мы родственники, – пробурчал Игорь.
– Родственники – не юридический статус, дающий право на проживание, – спокойно пояснила Анастасия Викторовна. – У вас есть согласие собственника, гражданки Сергеевой Алисы Игоревны, на ваше проживание здесь? В письменной форме?
Нина Петровна фыркнула.
– Какое письменное! Это сын мой разрешил! Это его дом тоже!
– Согласно статье 209 Гражданского кодекса, собственник владеет, пользуется и распоряжается имуществом по своему усмотрению, – продолжил юрист, обращаясь уже к участковому. – Никаких документов, подтверждающих право на проживание этих граждан, нет. Более того, собственник категорически против их нахождения здесь и требует покинуть помещение.
Участковый вздохнул, привычно к подобным семейным разборкам.
– Граждане, вам необходимо собрать вещи и освободить квартиру. В противном случае будет составлен протокол, и вопрос решится в судебном порядке, но вас все равно обяжут выехать.
– Вы с ума сошли?! – закричала Нина Петровна, обращаясь к Максиму. – Сынок, да скажи же им! Скажи, что это твоя жена сама ушла, а мы здесь законно!
Максим стоял, прижавшись к стене. Он смотрел на Алису, на ее каменное, непроницаемое лицо, на юриста, на полицейского. Он видел законность и порядок на их стороне и лишь животный, истеричный протест – на стороне матери.
– Я… Они мои родные… – выдавил он.
– Это не ответ на вопрос, – жестко парировал участковый. – Вы собственник?
– Нет… Квартира в собственности у Алисы.
– Тогда ваше мнение как проживающего лица учтено, но решающее слово – за собственником.
В этот момент Алиса сделала шаг вперед. Она вынула из папки заявление, написанное по образцу юриста.
– Я, Сергеева Алиса Игоревна, прошу содействия в удалении из моей квартиры по адресу… посторонних лиц… которые отказываются покинуть помещение добровольно. Вот мои документы.
Она протянула заявление и паспорт участковому. Тот бегло ознакомился.
– Ну, граждане, последний раз официально предлагаю: собирайте вещи и освобождайте жилплощадь в течение часа. Иначе составляем акт и протокол.
В комнате повисла тишина. Игорь и Лена переглянулись в настоящей панике. Они поняли, что спектакль с родственной кровью закончился. Нина Петровна, увидев, что сын безмолвствует, а полицейский непреклонен, внезапно изменила тактику. Ее голос стал визгливым и жалобным.
– Куда мы пойдем? На улицу? С ребенком! Вы что, бессердечные?! Мы же без вещей! Дайте хоть день! Максим, умоляю тебя!
Но Максим молчал, уставившись в пол. Зрелище было жалким и отвратительным. Алиса почувствовала лишь усталость.
– У вас есть час, – повторила она. – Мастер поменяет замки, как только вы освободите квартиру. Ваши вещи будут аккуратно сложены здесь, в прихожей. Вы можете забрать их в любое время, договорившись со мной по телефону. Но внутрь вы больше не войдете. Никогда.
Последнее слово прозвучало как приговор. Нина Петровна захлебнулась слезами – на этот раз, казалось, искренними от бессилия. Игорь, ругаясь себе под нос, начал сгребать свои вещи в чемоданы. Лена, плача, стала одевать Коляна.
Алиса, юрист и участковый вышли на лестничную площадку, чтобы дать им возможность собраться. Максим вышел следом.
– Алиса… нельзя ли…
– Нет, – прервала она его, не глядя. – Решение окончательное. И Максим… тебе тоже нужно определиться. Ты остаешься здесь, в моей квартире, или уходишь с ними. Но если остаешься – это будет на новых условиях. Без твоей семьи в гости. Без обсуждений. Навсегда.
Он отшатнулся, словно от удара. Он смотрел на женщину, которую, как ему казалось, знал много лет, и не видел в ней ни капли той мягкой, уступчивой Алисы. Перед ним стоял строгий, незнакомый человек с глазами из льда.
Через сорок пять минут дверь открылась. Игорь, Лена с ребенком и Нина Петровна, вся в слезах, вышли в коридор с чемоданами. Свекровь попыталась бросить Алисе последний уничтожающий взгляд, но та просто отвела глаза, глядя на мастера, который уже подходил к двери с новым замком.
– Всё, – сказала Алиса участковому. – Спасибо.
– Не за что. Рекомендую поменять замки и написать заявление о порче имущества, если оцените ущерб, – кивнул он и ушел.
Дверь закрылась. В пустой, вымершей квартире остались только Алиса, юрист и мастер, деловито снимавший старый замок. Сквозь дверь доносились приглушенные всхлипы и ругань. Потом – звук удаляющихся шагов по лестнице.
Щелчок нового, тяжелого ригеля прозвучал как последний аккорд в этой симфонии хаоса. Война была выиграна. Но Алиса, стоя посреди опустошенной гостиной с разрисованной стеной, не чувствовала ни радости, ни облегчения. Лишь глухую, всепоглощающую пустоту.
После того как мастер ушел, Алиса осталась в квартире одна. Тишина, к которой она так стремилась, теперь давила на уши, она была гулкой и мёртвой, как в склепе. Воздух все еще хранил запахи чужих людей: табака, дешевого парфюма, детской присыпки. Она прошла по комнатам, как по полю после битвы.
В гостиной её взгляд снова зацепился за испорченные обои. Теперь, при дневном свете, масштаб «творчества» был виден еще отчетливее. В спальне на кровати лежало скомканное вечернее платье, на столике стояла полупустая баночка её крема. Она собрала все это в пакет и вынесла в мусоропровод. Без сожаления. Это были просто вещи, жертвы войны. Их можно было заменить.
Максим не вернулся. Его отсутствие было красноречивее любых слов. Видимо, он ушел вместе с ними. Эта мысль вызвала не боль, а странное, леденящее спокойствие. Значит, он сделал окончательный выбор. Хорошо.
Она принялась за уборку. Стирала, мыла, протирала каждую поверхность, пытаясь стереть не только грязь, но и само воспоминание о последней неделе. Физическая усталость была благодатью, она не оставляла сил на эмоции.
Вечером пришло первое сообщение. Не от Максима, а от его тети, сестры Нины Петровны.
«Алиса, только что узнала о твоём поступке. Как ты могла выгнать родных на улицу, да еще с ребёнком? Ты же сломала всю семью! Покайся, пока не поздно, верни все назад. Бог тебя накажет».
Алиса не ответила. Через полчаса позвонил двоюродный брат Максима, голос был хмурым и обвиняющим:
«Ну ты даешь, Алиска. Мужика своего в такое положение поставила. Мать его рыдает, не остановить. Ты хоть понимаешь, что ты сделала?»
Она вежливо, но холодно сказала: «Я защитила свой дом от разрушения. Обсудить это я готова только с Максимом», – и положила трубку. Потом отключила звук на телефоне.
На следующий день началась атака в социальных сетях. Она не часто публиковала что-то личное, но у нее были аккаунты. На её странице, в комментариях под старыми фотографиями, появились гневные посты от «возмущенных родственников» и их друзей. «Жадная стерва, выгнала свекровь и брата мужа с маленьким ребенком на мороз», «Деньги человека испортили, теперь родню не признает», «Смотрите, какая красавица, а внутри – лед». Прилагались размытые фото Нины Петровны с заплаканным лицом и Коляна, снятого на фоне подъезда.
Алиса просматривала это, и её не покидало странное ощущение нереальности происходящего. Они были убедительны в своей лжи. Им самим казалось, что они – жертвы. Она сохранила скриншоты и отправила их своему юристу. «Клевета в сети. Что можно сделать?» Анастасия Викторовна ответила: «Сохраняйте всё. Если перейдут на прямые угрозы, будем писать заявление. Пока это просто информационный шум. Не вступайте в полемику».
Самым тяжелым было молчание Максима. Оно длилось три дня. На четвертый день, поздно вечером, раздался звонок в дверь. Алиса посмотрела в глазок. На площадке стоял он. Один. Выглядел ужасно: осунувшийся, небритный, с красными от бессонницы глазами.
Она открыла, но не стала впускать дальше прихожей. Между ними лежала непреодолимая пропасть.
– Я… пришел поговорить, – глухо сказал он.
– Говори.
Он не смотрел ей в глаза, его взгляд блуждал по стенам, по новому замку на двери.
– Они… они съели все деньги, которые я им дал. Не нашли ничего. Живут у маминой подруги в хрущевке, вшестером в одной комнате. Игорь… – он сжал кулаки. – Игорь не платил за аренду полгода. Он проиграл крупную сумму в онлайн-казино. А не потому, что «хозяин сволочь». Мама знала. Они все знали. И привезли их ко мне. К нам.
Каждое его слово было полынью. Он наконец поднял на нее взгляд, и в его глазах стояла не злость, а мучительное, беспомощное осознание.
– Почему ты мне раньше не сказала? Почему не заставила меня увидеть?
– Я пыталась, Максим, – тихо ответила Алиса. – Каждый день. Ты не хотел видеть. Ты видел «родную кровь в беде», а не наглых, расчетливых паразитов. Ты слышал мамин голос, а не мой.
Он кивнул, сглотнув комок в горле.
– Мама… она звонит каждый час. Говорит, что ты меня приворожила, что ты разрушила семью, что я должен выбрать её. Она называет тебя…
– Мне все равно, как она меня называет, – перебила Алиса. – Важнее, как ты меня называл. «Эгоистка». Помнишь?
Он закрыл глаза, будто от боли.
– Я… я не думал. Я был в панике. Прости.
– Сейчас не о прощении, Максим. О выборе. Окончательном. Они показали тебе свое истинное лицо. А я показала тебе своё. Ты ходишь по кругу, но выйти из него можешь только сам. Или ты с ними, в их мире лжи и манипуляций, где ты вечный должник и виноватый сын. Или ты начинаешь строить свою жизнь. Отдельно. Возможно, даже не со мной. Но хотя бы честно.
Он молчал долго, опершись лбом о косяк двери.
– Я не знаю, смогу ли я с ней… с мамой… после этого.
– Это твой путь. Но он не должен проходить через мою квартиру. И через мою жизнь – только если ты изменишься. Кардинально.
Он кивнул, не поднимая головы.
– Я… я пойду. Мне нужно время.
– Время есть. Но дверь с новым замком, – она мягко указала на него, – это не просто железо. Это граница. Ты ее либо принимаешь, либо нет. Решай.
Он ушел, не прощаясь. Алиса снова закрылась на все замки. Теперь она ждала не новой атаки, а его решения. Но знала одно: какую бы боль это ни принесло, назад пути не было. Её дом, наконец, снова стал её крепостью. И она готова была защищать его до конца, даже если единственным врагом окажется одиночество.
Прошел месяц. Следы нашествия были почти стерты. Обои в гостиной переклеили – Алиса выбрала другой оттенок, теплый и глубокий, как какао. Разбитую рамку заменили новой, а фотографию распечатали заново. Вещи, оставленные в прихожей, забрали на второй день через Максима. Она передала их, не выходя на лестничную площадку.
Тишина в квартире перестала быть гулкой и пугающей. Она стала просто тишиной – желанной, наполненной только звуками ее собственной жизни: скрипом пера в блокноте, шумом кофемолки, тихой музыкой из колонки. Она много работала, ходила в спортзал, встречалась с подругами. Жизнь обретала четкий, спокойный ритм.
Максим не звонил. Иногда она ловила себя на том, что ждет звонка или сообщения, но это ожидание было уже без боли, скорее с осторожным любопытством. Она не писала первой.
Их встреча произошла неожиданно, в субботу утром в том самом магазине у метро, где они когда-то планировали купить бра для спальни. Алиса выбирала настольную лампу. Увидев его, она не вздрогнула.
Он стоял у полки с электроникой, выглядел собраннее, но в его глазах читалась усталость.
– Привет, – сказал он первым, подойдя.
– Привет.
– Покупаешь лампу?
– Да. Старая не вписывается в новый интерьер.
Она произнесла это без вызова, просто как констатацию факта. Он кивнул.
– Мне нужно… мне нужно извиниться. По-настоящему. Не за то, что случилось, а за то, что я делал и не делал все это время. Я был слабым. Я позволял им переходить границы, потому что боялся их осуждения, их скандалов. Я использовал тебя как щит, а когда стало совсем невмоготу, обвинил в эгоизме. Это было низко и подло.
Он говорил тихо, но четко, глядя ей в глаза. Это был не тот растерянный Максим, что метался между матерью и женой. Это был взрослый, уставший от лжи мужчина.
– Я ходил к психологу. Всего несколько сеансов. Чтобы разобраться… с этим чувством долга. С этой пуповиной. Это тяжело. Мама до сих пор звонит, но я перестал брать трубку после того, как она сказала, что лучше бы я не рождался, чем стал таким бессердечным.
– Мне жаль, – искренне сказала Алиса. – Никто не заслуживает таких слов от матери.
– Я заслужил твои слова. И твой ультиматум. Он был единственным способом до меня достучаться.
Они вышли из магазина и медленно пошли к парку. Разговор тек сам собой, осторожно, как бы проверяя почву под ногами.
– Игорь с Леной уехали в другой город, к каким-то дальним родственникам Лены. Мама осталась у подруги. Говорит, что я ее в дом престарелых сдам. Хотя ей всего пятьдесят пять.
– Она манипулирует, Максим. Как и всегда.
– Я знаю. Я начал это видеть. Это… отвратительно.
Он остановился, повернулся к ней.
– Я не прошу тебя сразу взять меня назад. Я не имею на это права. Но я хочу попробовать… стать другим. Человеком, который может защитить свою семью. Если у этой семьи еще есть шанс.
Алиса смотрела на него, на его лицо, измученное внутренней борьбой, но больше не беспомощное. Она не давала ответа сразу. Она предложила то, что казалось единственно верным.
– Давай попробуем пойти к тому же психологу. Вместе. Не как пара на грани развода, а как два человека, которые хотят выстроить новые правила. Если уж строить что-то заново, то начинать нужно с фундамента, а не с крыши.
Первая совместная сессия была трудной. Они говорили о границах, о страхе осуждения, о разном понимании семьи. Психолог, женщина по имени Елена Аркадьевна, задавала жесткие вопросы.
– Максим, что для вас важнее: видимость благополучия в глазах родни или реальное благополучие в вашем доме?
– Алиса, можете ли вы доверять снова человеку, который вас не защитил?
Было больно. Было стыдно. Но было и очищающе. После третьей встречи, выходя из кабинета, Максим взял ее за руку. Она не отняла.
– Спасибо, что дала этот шанс. Не мне. Нам.
– Я даю шанс себе, – поправила она мягко. – На жизнь без постоянной обороны.
Он начал ночевать дома через две недели после начала терапии. Не сразу, а начиная с выходных. Их совместная жизнь напоминала осторожный танец. Они заново учились простым вещам: ужинать вдвоем, смотреть фильмы, молчать в одной комнате, не чувствуя напряжения. В квартире появились его вещи, но не в том хаотичном количестве, как раньше. Он как будто спрашивал разрешения на каждую мелочь, и она постепенно учила его, что спрашивать не надо, просто нужно быть внимательным.
Однажды вечером, разбирая почту, Алиса наткнулась на старую переписку в мессенджере с одной из подруг Нины Петровны. Та, видимо, по ошибке, добавила ее в общий чат родни. Она пролистала несколько сообщений. Там, среди обсуждений дачных дел и рецептов, мелькнуло фото Игоря с Леной где-то на юге, с подписью: «Отдыхаем, поправляемся! Спасибо всем, кто не остался в стороне!» Видимо, «неоставшиеся в стороне» скинулись им на поездку.
Она показала скриншот Максиму. Он долго смотрел на него, а потом тихо рассмеялся. В этом смехе не было веселья, лишь горечь и окончательное прозрение.
– Им хорошо. А мы тут выгребали последствия. Классика.
– Тебя это злит?
– Нет. Меня это… освобождает. Я больше не чувствую за них ответственности. Они нашли своих доноров. Я им больше не нужен.
Он обнял ее, и это был не тот робкий, виноватый жест, а крепкое, уверенное объятие.
– Прости. За все.
– Я тоже была не идеальна. Слишком резко, слишком жестко.
– Это было необходимо. Иногда чтобы спасти сад, нужно вырубить сорняки. Под корень.
Прошло еще немного времени. Максим нашел новую, более интересную работу. Алиса получила повышение. Они вместе поехали на выходные в другой город, просто так, без планов. Нина Петровна позвонила один раз, в день рождения Максима. Он поговорил с ней пять минут, сухо и вежливо, и больше она не звонила.
Вечером, сидя на балконе с чашкой чая, Алиса смотрела на огни города. Максим сидел рядом, его рука лежала на ее руке.
– О чем думаешь? – спросил он.
– О том, что «нет», сказанное родне, – это не предательство. Это «да», сказанное самому себе. Своему дому. Своему спокойствию. И, возможно, даже настоящей семье. Не той, что по крови, а той, что строится из уважения, доверия и общих границ.
Он кивнул, прижимаясь губами к ее виску.
– Значит, мы строим семью?
– Мы уже строим, – улыбнулась она. – Просто теперь у нас есть чертежи и крепкий фундамент. И дверь с хорошим замком.
Они сидели так еще долго, в тишине, которая больше не была пустой. Она была наполненной – миром, тяжело доставшейся победой и тихой, осторожной надеждой на то, что все разрушенное можно отстроить заново. Только крепче. Только умнее. И только вдвоем.