Там, где кончался асфальт последней улицы, начиналась тайга. Почти сразу без переходов — вот пятиэтажки, вот детская площадка с ржавыми качелями, а вот уже стена темного, пахнущего смолой и сыростью леса. Город назывался Пригорье, но никаких гор вокруг не было — только бескрайнее зеленое море, подступавшее почти к самым окраинам.
Мы с Мишей и Витькой сидели у меня в пятиэтажке на окраине. Сидели на кухне за столом, покрытым клеенкой с выцветшими розами, пили теплый «Янтарь» и обсуждали, как Витька уезжает через неделю в Питер — учиться. Сегодня мы провожали его, не зная, когда нам доведётся увидеться в следующий раз.
— Ладно, — вздохнул Витька, глянув на часы. — Через тридцать минут последний автобус. Пойдём?
Мы кивнули, натянули куртки. Ночь была сентябрьская, прозрачная и холодная. Звезды над тайгой — ослепительные, не городские. Фонари на нашей улице горели через один, оставляя между ними островки густого мрака.
Дошли до остановки — будка с разбитым стеклом и расписанием, исчерканным надписями. Стали ждать. Тишина была почти абсолютная, только где-то далеко завывала собака. И тут Миша ткнул пальцем:
— Смотрите.
Метрах в двухстах, прямо в начале леса, слабо мерцало светло-голубое свечение. Ровное, без всполохов, как от экрана в темноте.
— Странно, — пробормотал Витька. — Там же ничего нет. Просто тайга и всё.
— Может, туристы? — предположил я.
— Туристы? И что они тут делают? Телевизор смотрят?
Свечение пульсировало, будто дышало. Оно не пугало — манило. Было в нем что-то гипнотически-спокойное.
— Пошли, глянем, — сказал Миша, самый азартный из нас. — Автобус же не скоро. На пять минут.
Витька колебался, но любопытство взяло верх. Мы сошли с асфальта на утоптанную землю тропинки. Сначала шли бодро, смеялись. Но с каждым десятком шагов во мне начало нарастать необъяснимое, липкое чувство тревоги. Спина холодела. Казалось, за мной кто-то наблюдает из той самой черноты, что начиналась сразу за кронами низких елей.
И вдруг я услышал голос. Не ушами — внутри черепа. Четкий, без интонаций, как звук метронома: Не оборачивайся.
Я вздрогнул и остановился.
— Чего встал? — обернулся Миша.
— Ничего, — пробормотал я. — Показалось.
Мы пошли дальше. Свечение было все так же в ста метрах, не ближе и не дальше. А тревога моя превращалась в животный, всепоглощающий ужас. Каждая клетка тела кричала об опасности. Голос звучал настойчивее: Не оборачивайся. Иди. Всё в порядке.
Но именно эта неестественная успокаивающая интонация и добила меня. Я почувствовал, что если сейчас не посмотрю назад, то буду жалеть об этом всю оставшуюся жизнь.
С огромным усилием, словно преодолевая плотную, вязкую среду, я начал поворачивать голову. Мышцы шеи, казалось, скрипели от напряжения. Я ожидал увидеть нечто ужасное прямо за спиной.
Но увидел нечто иное.
Огни города. Те самые, ржавые фонари нашей улицы, желтые окна пятиэтажек. Они были крошечными и невероятно далекими. Как если бы мы уже час шли вглубь тайги, а не пару минут по окраине. От остановки, где мы только что стояли, нас должно было отделять не больше ста метров. А казалось — километров десять.
Ледяная волна паники поднялась от живота к горлу. Я вскрикнул — хрипло, бессвязно — и схватил друзей за куртки.
— Назад! Немедленно назад!
Они, ошарашенные моим перекошенным лицом и силой, с которой я тащил их, не сопротивлялись. Развернулись, и я почти бежал, волоча их за собой, назад по тропинке.
И тут началось самое страшное. Воздух стал густым, как патока. Ноги увязали, будто я бежал по глубокому влажному песку. Каждый шаг требовал невероятных усилий. Впереди я чувствовал огромное, тягучее сопротивление, как будто само пространство не хотело нас отпускать. Меня тянуло назад, к тому голубому свечению, которое теперь казалось холодным и бездушным.
«Не уйдешь», — шептал ветер в ушах. Я смотрел только вперед, на те далекие, крошечные огоньки. Они не приближались. Казалось, мы топчемся на месте. Миша и Витька что-то кричали, вырывались, но моя хватка была железной. Я задыхался, сердце колотилось о ребра. Еще немного, и я рухну от истощения.
И вот, сделав последнее, нечеловеческое усилие, я рванулся вперед, отчаянно, как пловец, бросающийся к исчезающему берегу.
Что-то щелкнуло. Тихо, но ощутимо — не в ушах, а во всем теле. Будто лопнула натянутая струна, или порвалась тонкая, невидимая пленка.
Давление исчезло. Мы почти упали на твердый асфальт под ногами. Перед нами была та самая остановка с разбитым стеклом. В воздухе пахло бензином и осенней листвой, а не смолой и сыростью. Огни города привычно горели в нескольких шагах.
Я выпустил друзей и, согнувшись, уперся руками в колени, пытаясь отдышаться.
— Ты совсем обалдел?! — закричал Миша, красный от ярости. — Что за цирк?! Ты мне чуть куртку не порвал!
Витька молча смотрел на меня, потом на тропинку, уходящую в темноту. Там уже не было никакого голубого свечения. Только чернота.
— Что случилось? — спросил он тихо.
Я, задыхаясь, рассказал. Про далекие огни. Про голос. Про резиновую, тягучую пленку, что не хотела нас отпускать.
Они переглянулись.
— Мы ничего такого не видели, — сказал Миша, уже без злости, с недоумением. — Шли нормально. Свет впереди был. Ты вдруг как заорешь…
— И огни города были прямо за спиной, — добавил Витька. — Я оборачивался. Всё как всегда.
Они смотрели на меня как на сумасшедшего или очень испуганного ребенка. В этот момент подъехал автобус, пыхтя дизелем. Прощание вышло скомканным. Они сели, махнули мне рукой. Я долго стоял на остановке, глядя им вслед, а потом — в сторону тайги.
Прошли годы. Миша уехал, женился, растит дочь. Витька так и остался в Питере, строит мосты. Я остался в Пригорье, работаю в лесничестве.
Иногда, особенно в ясные осенние ночи, я выхожу на ту самую окраину. Смотрю на стену тайги, черную и безмолвную. И думаю.
Может, мне действительно померещилось. От выпивки, от грусти, от подсознательного страха перед бескрайним лесом. И голос был лишь игрой мозга. А расстояние — оптической иллюзией в темноте.
А может, я в тот миг увидел и услышал то, чего не должен был. Нарушил правило, заглянул за кулисы. И если бы не обернулся, мы бы шли к тому свечению еще минуту, другую… а вышли бы где-нибудь в тайге, за пятьдесят километров от дома. Или не вышли бы никогда.
Тайга хранит множество секретов.
Я смотрю на знакомые огоньки своего города и чувствую тихую, глубинную дрожь — не от страха, а от осознания хрупкости привычного мира. Он тонок, как ледок. И под ним — бездна древней, равнодушной тишины, которая лишь на миг приоткрылась мне тогда, в ту сентябрьскую ночь. Или мне только показалось?