Дверь чинно закрылась за спиной мастера Джона, защелка звякнула, и Кейт осталась сидеть перед горкой кожуры и семечек, высившейся на придвинутом к креслу блюде с грушами и сыром. Медленно, недоверчиво она перевела взгляд с блюда на ряд учетных книг, затем на сундук с деньгами, начищенные подсвечники, безмолвные стены, полки и окна кабинета мастера Джона.
Однажды в детстве ей приснился кошмар. Она до сих пор его помнила – кошмар, в котором прочные, привычные вещи, вроде стен, полок и окон, вдруг стали смещаться и таять, растворяться, терять свои очертания и превращаться в нечто другое, такое же и не такое же, как в жизни. Сейчас ее охватили похожие чувства. Комната мастера Джона ничем не отличалась от таких же комнат, известных ей с малых лет. Она была частью ее мира, того мира, в котором жила Кейт, в котором жили ее отец и дед, но внезапно комната стала загадочной и пугающей едва ли не более, чем мрачный мир волшебного народца. По крайней мере, волшебному народцу нужна была сущность Кристофера Херона, те качества духа и тела, которыми он в самом деле обладал. Мастер Джон и этого не хотел. В его мире Кристофер утрачивал свой истинный облик и превращался в нечто иное, в размытый искаженный образ вора и труса, не имеющий ничего общего с действительностью; но мастеру Джону было все равно: «Зачем покойнику доброе имя?»
Она поднялась, ощущая одновременно растерянность, обиду и гнев. Взгляд снова упал на тарелку с фруктами рядом с креслом, и больше всего на свете ей захотелось схватить это отвратительное чистенькое блюдо и со всей силы швырнуть в гладкую выбеленную стену над разложенными по столу перьями, бумагами и учетными книгами. Блюдо с грохотом разлетится на осколки, спелые груши лопнут и разбрызгаются, и…
И мастер Джон, не придав никакого значения этой ребяческой выходке, пошлет за Томом, Диком или Хамфри; осколки сметут, пятно на стене забелят, испачканные страницы книг перепишут, стол отскребут начисто. К возвращению сэра Джеффри от небольшого затруднения полностью избавятся.
Избавятся.
Захлестнувшая ее волна славной, жаркой, благодатной ярости схлынула, оставив после себя опустошенность.
Кристофер застрял в кошмаре, и она тоже. Она не могла вырваться точно так же, как и он. Бесполезно притворятся, что те, кто смог без колебаний уничтожить кого-то вроде Кристофера Херона, хоть на мгновение задумаются, прежде чем избавиться от какой-то Кэтрин Саттон. По крайней мере, в этом можно не сомневаться.
Кейт посмотрела на дверь в главную залу. Вскоре она снова откроется, на пороге появится мастер Джон с ножом, небольшим серебряным ножом, вроде того, которым он резал грушу, и он ее убьет.
Нет, не убьет. Она напугана, но это не повод терять голову. Из всех людей мастер Джон был бы последним, кто решился бы совершить убийство собственными руками, тем более в своем кабинете, ведь это значило бы перевернуть мебель и развести грязь на присыпанном пахучими травами полу. Даже ему эта задача показалась бы слишком «неприятной» и «мучительной». Скорее уж, он отдаст ее слугам и прикажет сделать то, что должно быть сделано, подальше от него самого и от замка.
Нет, неверно. Не слугам. Слуги (пусть даже те немногие, кто посвящен в тайну) могут поддерживать мастера Джона, если речь идет о противостоянии внешнему миру; но ничего более серьезного он им не доверит. В конце концов, мастер Джон – не один из Варденов, прежних хозяев поместья. Сэр Джеффри вернется после Дня всех святых, и тогда у мастера Джона будет полно забот и без того, чтобы беспокоиться еще из-за чьих-то страхов, беспечности или неверности. Мастер Джон не из тех людей, кто без крайней необходимости станет искушать судьбу; а сейчас этой необходимости, конечно же, не было. Если ему нужен был кто-то, кто сможет избавиться от нее подальше от него самого и от замка…
Черное гулкое жерло Святого колодца вело глубоко-глубоко, туда, где под Холмом и спутанными корнями мрачных эльвенвудских деревьев скрывались неведомые пещеры, ходы и потайные места. Даже если удалось бы сбежать от обитающих там созданий, можно было долго блуждать по этому лабиринту и умереть, так и не найдя выхода. А тот несчастный, которому удалось бы выбраться наружу, мало чем отличался бы от мертвого.
Кейт перевела дыхание. В мире мастера Джона существовало лишь два способа защититься от врага – обман и насилие; но в темном мире волшебного народца дела обстояли по-другому. Она вспомнила Рэндала, который утратил разум, слепой зачарованный взгляд Кристофера Херона, которым тот смотрел на своего господина, и мужество оставило ее. Может быть, возникни в том нужда, она собрала бы остатки смелости и заставила себя посмотреть в лицо беде, но такого она вынести не смогла бы. Потерять разум. Сама эта мысль казалась невыносимой. Невозможно. Она скорее умрет.
…и это нелепо, яростно обругала она саму себя. В чем смысл важно провозглашать, что она скорее умрет? Никто не собирается давать ей выбор. Когда время придет, они поступят по-своему, и ей придется стерпеть, даже если сама она сочтет свое положение невыносимым. Вот о чем точно следовало подумать, пока оставалось время, так это о том, как выбраться из чулана и замка.
Она знала, что дверь на террасу заперта. Мастер Джон повернул ключ и положил его в кошель, Кейт точно помнила. Она попробовала открыть дверь, ведущую в главную залу. Та тоже была заперта, на этот раз снаружи. Оставалось окно.
Окно было самым обычным, с двумя решетчатыми створками, которые открывались наружу, на террасу. Но с внутренней стороны его защищала похожая на клетку железная решетка, вделанная в стену чулана. Как и все прочие принадлежности мастера Джона, решетка находилась в превосходном состоянии, надежно закрепленные прутья недавно покрасили, и с них не слетело ни единой пылинки, когда Кейт потрясла их. Ей удалось лишь просунуть руку меж прутьев, чуть приоткрыть оконную створку и выглянуть во двор. Луна уже взошла и теперь заливала внутренний двор тусклым серебряным светом, и только в одном углу высился черный остов Ричардовой башни, отбрасывая густую тень.
В лунном свете кто-то крался по ступеням террасы.
На одно ужасное мгновение Кейт показалось, что серая тварь из Святого колодца пробралась за ними в замок и теперь маячит у дверей. Затем она поняла, что поднимающийся по ступеням человек что-то напевает себе под нос – еще один куплет из баллады о менестреле, повстречавшем фею под бузиной, той же баллады, которую она уже слышала от него в лесу:
Через потоки в темноте
Несется конь то вплавь, то вброд.
Ни звезд, ни солнца в высоте,
И только слышен рокот вод.
Несется конь в кромешной мгле,
Густая кровь коню по грудь.
Вся кровь, что льется на земле,
В тот мрачный край находит путь[1].
Он добрался до террасы и умолк, оглядываясь вокруг себя:
- Где вы? – прошептал он, вертя скрытой в тенях головой.
- Рэндал, - в суете и тревогах длинного дня она напрочь забыла, что договорилась встретиться с ним на террасе вечером, после того, как стемнеет, и рассказать ему о своем житье-бытье, чтобы он передал сэру Джеффри известия от нее.
Рэндал неуверенно шагнул к окну.
- Это же не ваша комната, - с сомнением протянул он.
- Нет, но я перебралась сюда ненадолго, - Кейт решила, что не стоит объяснять ему, в чем дело. Времени оставалось в обрез, к тому же нельзя было сбить Рэндала с толку, об этом предупреждал Кристофер, очень важно было не сбить Рэндала с толку. – Смотри, что у меня есть.
Она вытащила из-за корсажа сложенный лист и стряхнула с него подаренную рыжеволосой цепочку. Что там еще сказал Кристофер? «Говорите с ним простым языком, понятными словами и коротко. Убедитесь, что он понял, куда ему надо отправиться и как скоро нужно туда добраться».
- Смотри! Я записала все свои новости, чтобы ты передал их сэру Джеффри. Это письмо.
- Письмо? – кажется, Рэндалу понравилось. – Настоящее письмо с печатью на нем?
- Нет, печати на нем нет, но это письмо, самое настоящее, и сэр Джеффри будет рад получить его, - осторожно продолжила Кейт. – Отнеси его в Норфолк, к сэру Джеффри. Сейчас. Этой ночью. Давай я протяну его тебе сквозь прутья решетки, словно я узница в темнице, а ты пытаешься мне помочь. И никому его не показывай, потому что это тайное письмо, нельзя раскрывать тайну, - торопливо добавила она.
- Вы забыли сказать, чтобы я вручил письмо лично ему в руки, - указал Рэндал, словно ребенок, требующий, чтобы ему рассказывали сказку точно теми словами, к которым он привык. Все же он без дальнейших споров взял письмо и спрятал его под камзол. По всей видимости, все прочие ее указания были ему знакомы и понятны.
- Да, да, правильно, и вручи лично ему в руки, - поспешно заверила его Кейт. – И, Рэндал… нужно передать сэру Джеффри еще кое-что. В письме этого нет. Это устное послание. Скажи сэру Джеффри, что тут случилось кое-что еще, - лучше не уточнять, чем было это «кое-что», вряд ли Рэндал справился бы с такими новостями. – И скажи ему, что нужно вернуться сюда самое позднее к кануну Дня всех святых. Самое позднее. Ты меня понимаешь?
- Я могу повторить все, что вы мне велели, - с гордостью сообщил Рэндал. – Это тайное письмо для сэра Джеффри. Я должен отнести его в Норфолк, в дом сэра Джеффри. И вручить лично ему в руки. И сказать ему, чтобы он вернулся в канун Дня всех святых.
- К кануну Дня всех святых.
- Разве это не одно и то же?
Кейт хотелось стукнуть себя. Надо же быть такой дурой. Могла бы просто сказать, что сэр Джеффри должен приехать как можно быстрее.
- Раве это не одно и то же? – голос Рэндала снова утратил уверенность.
- Да, одно и то же, - быстро ответила Кейт, испугавшись, что он окончательно запутается, если она и дальше будет спорить с ним.
В конце концов, подумала она, разница невелика. Сэр Джеффри, конечно же, выступит в путь сразу же, как только получит письмо, и не важно, что ему скажет Рэндал.
- Не забивай себе голову моими словами, ты все запомнил правильно и четко. А теперь иди, пока тебя не увидели… Небеса! Я забыла! Должно быть, ворота уже закрыты.
- Не люблю, когда передо мною запирают ворота, - Рэндал неодобрительно покачал головой. – Как-то ночью, когда их закрыли, я перелез через крепостную стену за конюшнями, потому что негоже оставаться в том месте, из которого ты не можешь выбраться. Этим же путем я уйду и сегодня, чтобы никто не заметил меня. Смотрите!
Одним внезапным, невероятным движением он развернулся и сбежал по ступеням так быстро и тихо, что Кейт даже не услышала звука его шагов по камням.
Зато она услышала голос мастера Джона, который с кем-то разговаривал за дверью, выходящей в главную залу.
Она едва успела вернуться на прежнее место и опуститься на колени у очага, как в замке заскрежетал ключ, поднялась защелка, и в дверном проеме возник мастер Джон. После первого приступа страха Кейт не думала, что он набросится на нее с ножом в руке; но к тому, что произошло, она оказалась не готова. Он даже не посмотрел на нее. Он стоял в дверях вполоборота и смотрел в сторону главной залы, слегка согнув плечи, словно только что отвесил почтительный поклон. Мастер Джон подобострастно распахнул дверь и скользнул вслед за ней, открывая ее до упора, затем, к удивлению Кейт, он опустился на одно колено и склонил голову, словно придворный, мимо которого шествует королева.
Дама-в-Зеленом неторопливо вошла в комнату и остановилась, глядя на них обоих сверху вниз, почти так же, как на лесной дороге много дней назад. Она совершенно не изменилась – скорее уж, иначе стали выглядеть стены, полки и окна чулана мастера Джона, они вдруг показались ненастоящими и несуразными, будто надменное живое деревце волшебным образом проросло среди них сквозь ровные доски пола. Смешанный свет от очага и свечей мерцал в темных густых волосах, отражался от браслета на запястье, терялся в зеленых тенях ее плаща. Разные оттенки зелени, из которых был соткан плащ, в свете пламени сменялись и перетекали один в другой: листва дуба и ивы, листья падуба, ясеня, боярышника, бузины и лещины, плющ, мох и папоротник. Сшитое из такой же ткани струящееся платье непривычного покроя мягко льнуло к телу; плащ расходился широкими складками, заколотыми на левом плече длинной булавкой из темной бронзы. Колышущиеся очертания и переливы цвета туманили зрение и сбивали с толку, как переплетение ветвей и листвы в чащобе. Сквозь них Кейт явственно различала только лицо с тонкими резкими чертами и высокомерным, слегка насмешливым ртом.
- Та самая девица? – спросила Дама.
Ее мелодичный напевный голос походил на голос Рэндала, но при его звуках первым в голову Кейт пришел не Рэндал. Она вдруг вспомнила принцессу Елизавету. Обе они говорили с одинаковой четкостью и врожденной, почти бессознательной властностью.
Но на этом сходство заканчивалось. Голос принцессы мог ранить подобно ножу, если она сердилась или отчитывала нерасторопную фрейлину, но даже когда она называла кого-нибудь «девицей», это слово не звучало так, словно она произносила «собака» или «лошадь».
- Та самая девица, сударыня, - мастер Джон снова почтительно склонил голову.
Мастер Джон в присутствии Дамы-в-Зеленом разительно отличался от мастера Джона, который восседал в кресле, скрестив ноги, и рассуждал о разумных людях. Цепь управляющего тихо звякнула, когда он чуть сместился, чтобы колено не так сильно упиралось в твердые доски пола. Кейт внезапно поняла, что она тоже стоит на коленях, и неловко поднялась на ноги. По крайней мере, она не обязана смиренно оставаться в очаге, как одна из зачарованных свиней в истории об Одиссее и Цирцее, которую им как-то читал магистр Роджер в Хэтфилде.
- Она всегда такая неуклюжая? – поинтересовалась Дама.
В ее вопросе не было злобы и ехидства. Она всего лишь оценивала стати лошади или собаки.
- Всегда, сударыня, - ответил мастер Джон.
Дама перевела взгляд на напряженное лицо Кейт.
- И упрямая?
- Очень упрямая, - согласился мастер Джон. – Даже если потребуется отобрать у нее разум…
- Не надо отнимать у меня разум, - перебила его Кейт, позабыв, что выбор ей предоставлять никто не собирается.
Презрительный изгиб прекрасных губ стал немного (о, совсем немного) заметней; но когда Дама заговорила, обращалась она по-прежнему к мастеру Джону:
- Вы желаете, чтобы я отняла у нее разум? – спросила она.
- Ох, сударыня… что касается меня… насколько я могу судить, раз уж вы спросили… не стоит вам себя утруждать. Мертвые не выдадут, как гласит старая присказка, я всегда ее придерживался, поэтому, если вам будет угодно, я бы предпочел такой исход.
Дама снова посмотрела на Кейт. Невозможно было угадать, что она думает о предложении мастера Джона. Выражение ее лица не изменилось. Кейт оставалось лишь стоять и ждать ответа, с внезапной живостью ощущая собственное тело, твердый пол под ногами и стук сердца в груди.
- Мне нет пользы в ее смерти, - равнодушно произнесла Дама. – Не вижу в ней особой ценности, а в моих землях ценность ее будет еще меньше, чем здесь; но мы держим в Холме смертных женщин, которые прислуживают нам и выполняют черную работу, так что, если забрать ее и обучить, от нее будет хоть какой-то толк. Подайте мне…
Завершения фразы Кейт уже не услышала. Ноги у нее подкосились, стены, полки и окна поплыли и начали сливаться в нечто целое, совсем как в ее сне. Она ухватилась за спинку принадлежавшего мастеру Джону кресла, пережидая, пока комната перестанет кружиться вокруг нее.
Когда Кейт пришла в себя, мастера Джона нигде не было видно, а Дама больше не смотрела на нее. Она подошла ближе к огню и принялась расстегивать браслет на левой руке. С внутренней стороны, там, где его скрывало запястье, в золото был вставлен большой круглый камень, зеленый, как изумруд. Дама прикоснулась к крохотным крючкам, которые удерживали камень на месте, и он выпрыгнул из гнезда, откинувшись, словно крышка шкатулки.
Мастер Джон суетливо вбежал в дверь из главной залы. На этот раз он держал в руке кубок, который и протянул Даме, преклонив колено. Кейт заметила, что в кубке было вино. Дама легонько постучала браслетом по кромке. Из-под зеленого камня в вино тонкой струйкой высыпался белый порошок. Затем она забрала кубок у мастера Джона и поманила Кейт к себе.
- Нет, - Кейт вцепилась в спинку кресла.
Она словно вернулась к Святому колодцу, и снова стояла там, спрятавшись за спасительным камнем, смотрела, как серая тварь склоняется над Кристофером с флаконом в руке, видела его пустые бессмысленные глаза и ничего не выражающее лицо.
- Нет, - она едва могла дышать. – Пожалуйста. Я и так пойду с вами. Правда пойду. И буду вести себя тихо.
- Это не то питье, которое мы дали молодому господину, не бойся, - спокойно сказала Дама. – То было нечто иное. Это снадобье мы подмешиваем в кубки богатых паломников, чтобы утишить горе, боль и страдания от раны. Смертные женщины в Холме пьют его каждый день. Оно облегчает тяжкие думы и дарует покой и умиротворение.
Кейт облизала сухие губы:
- Я не хочу, чтобы у меня отняли разум.
- Но оно не отнимет твой разум. Лишь заглушит ту часть его, которая замечает все грубое и неприглядное. Кто же не согласится утратить эту способность?
Кейт снова облизала губы:
- Ну… А вы?
- Я? – голос Дамы прозвучал довольно резко.
- Вы и прочие. Ваш народ. В-волшебный народец, - слова шли с трудом. – Вы тоже пьете его каждый день?
- Нам нет нужды облегчать существование. Но тебе без этого не вынесли жизни в моей стране. Мы не требуем такого ни от кого, за исключением данника, и только если он – молодой мужчина, которому хватает сил вынести девять недель предсмертия, как бывало в прежние времена с королями и владыками.
- Вы же как-то живете, - продолжала настаивать Кейт.
- Мы отличаемся от вас, - ответила Дама. – Уж не думаешь ли ты, что сможешь жить, как мы?
Кейт вскинулась. Ее больно задел не вопрос, но тон, которым тот был задан.
- Я не знаю, как вы живете, - выпалила она. – Но почему для меня ваша страна ужаснее, чем для вас?
- Скоро узнаешь, если отважишься. После чего придешь ко мне в слезах и будешь умолять о том, что сейчас я предлагаю тебе сама.
- Но до тех-то пор можно подождать? – упрямо спросила Кейт.
- Не дерзи, девчонка! – вмешался мастер Джон. – Сударыня, если пожелаете напоить ее, я могу …
Дама даже не взглянула на него. Она неотрывно смотрела в лицо Кейт, и в глазах ее, как и в складке губ, едва-едва проступало веселое изумление.
- Можешь ждать сколько угодно, - ответила она. – Конец будет один.
Она поставила кубок на столик рядом с тарелкой фруктов и откуда-то из-под плаща извлекла узкую полоску зеленого шелка.
- А это зачем? – настороженно спросила Кейт.
- Чтобы завязать тебе глаза. И нет, здесь я не предоставлю тебе выбора, потому что ты не должна видеть дорогу.
Последним, что видела Кейт – видела с необыкновенной четкостью, - стал стоящий на столе кубок, который мягко блестел в свете пламени. Это был обычный серебряный кубок, из тех, что каждый день ставили на господский стол. В следующий миг ткань легла на лицо, и он исчез. Щеки коснулось холодное дуновение из ведущей на террасу двери.
- Держись за мой плащ, - велела Дама.
Кет схватилась за складку ткани, которую ей сунули в руку. Чувствуя себя щенком на поводке, она неловко спустилась по ступеням с террасы и, спотыкаясь, двинулась по знакомым камням внутреннего двора. Вскоре они остановились, послышался скрип петель, и дальше они уже шли по нестроганым доскам. Воздух внезапно сгустился, потяжелел, в нем разлился сухой и сладкий запах зерна.
Кейт не сразу поняла, где они находятся, но затем вспомнила, как раз за разом наблюдала из окна за возчиками, которые выгружали из тележек мешки зерна. Они были в Ричардовой башне. Тайный путь, должно быть, начинался отсюда.
Она быстро, взволнованно шагнула вперед, и тут же услышала приказ держаться позади.
Кейт послушно отстала. Не важно. Теперь она получила ответ на множество вопросов, которые ставили ее в тупик: почему мастер Джон отправляет так много припасов в старую башню, а не в погреб в новом крыле, почему нет никаких явных свидетельств его торговли с волшебным народцем. Тайный проход в кладовые замка позволял им приходить и брать все, что нужно, даже в тех случаях, когда открыто они появиться не могли.
- Здесь лестница, - раздался голос Дамы. – Положи свободную руку на стену слева от себя и держись к ней как можно ближе.
Кейт бы упала, если бы не подчинилась. Лестница оказалась винтовой, очень крутой, с неровными каменными ступенями, выщербленными и истершимися за долгие века. Каждый шаг давался ей с трудом, она спотыкалась, оскальзывалась и беспомощно цеплялась за стену. Лестница делала поворот за поворотом, уводя все глубже и глубже, и к тому времени, когда они дошли до ровного места и снова остановились, Кейт чувствовала себя так, словно ее мозги тоже начали вращаться. Воздух по-прежнему оставался спертым, но теперь он стал холодным, и она подумала, что, должно быть, они спустились глубоко под землю. Затем ее правой щеки коснулось легчайшее дуновение тепла, словно Дама зажгла лампу или свечу.
- Иди медленно, - раздался ее голос. – Пригни голову и опусти плечи, чтобы не ушибиться. Здесь везде камень, а проход очень узкий и низкий.
Они сделали двадцать шагов и резко свернули влево, затем еще тридцать четыре шага и свернули вправо, девяносто пять и снова влево, сто два и…
- Сто три, сто четыре, влево, - прошептала Кейт про себя, отчаянно стараясь не сбиться. Что ж, занятие ничем не хуже кошмарных шахмат вслепую, в которые отец когда-то заставлял ее играть с ним, чтобы развить память и сообразительность. Если ей удастся запомнить очередность поворотов и количество шагов между ними, то оставалась надежда (очень смутная надежда), что она сможет найти дорогу назад к Ричардовой башне, когда настанет время.
Подвела ее собственная неуклюжесть. Все шло хорошо до тех пор, пока Дама не предупредила: «Осторожней, здесь скользко», - и следующие пять минут Кейт все силы тратила на то, чтобы удержаться на ногах, позабыв и про повороты, и про количество шагов. Когда в конце концов они выбрались на твердый участок, она окончательно заблудилась.
Через некоторое время воздух заметно потеплел и стал влажным, словно пар, но Кейт не знала, чем вызвана эта перемена, а вскоре снова похолодало. Затем откуда-то издалека до нее донесся звук. Поначалу она решила, что это гром, но затем поняла, что это невозможно, слишком глубоко под землей они находились. Ревела и бурлила вода, может быть, водопад или полноводная река, и гул эхом разносился по пустотам провала. Тропа извивалась и вихляла туда-сюда, и чем дальше они шли, тем громче становился шум, так что даже стена у Кейт под рукой начала легонько дрожать.
Стена внезапно исчезла, и они вошли в этот шум – в него и поверх него; они будто выбрались из прохода и ступили на выступ или мост над пропастью, где их окружило звонкое эхо; оно металось меж скал, дробилось, отражалось от стен, разносило шипение брызг и невыносимый грохот воды, которая обрушивалась на уступы, аркады и груды осыпавшихся камней далеко внизу. Затем так же внезапно они снова оказались в проходе. Над головой Кейт сомкнулся каменный свод, такой низкий, что она задевала его головой. Шум водопада постепенно слабел, пока не остался где-то позади, как свет в конце тоннеля.
Новый проход оказался прямым и очень гладким, он быстро расширялся и становился выше; через несколько минут она уже не дотягивалась рукой до стены и не чувствовала над головой давящий вес камня. Но после грохота над пропастью воцарившаяся тишина сводила с ума. Шум хотя бы позволял Кейт представить место и пространство и с их помощью определить направление, в котором они движутся, и пройденное расстояние. Здесь же ей оставалось лишь держаться за плащ Дамы да вслушиваться в легкий шелест шагов впереди себя.
Они шли, и шли, и шли, шаг за шагом, сквозь ничем не нарушаемую плотную тьму.
Кейт так и не узнала, сколько времени прошло; казалось, они идут уже много часов. Темнота и ощущение собственной беспомощной слепоты все сильнее терзали ее. Она вдруг поняла, что изо всех сил пытается всматриваться в пространство, несмотря на тугую повязку на глазах. «Я больше не вынесу. Не вынесу», - подумала она и тут Дама остановилась и отняла у нее плащ.
- Ты останешься здесь, - велела Дама. – Спать будешь на полу, там, сзади.
- Можно мне снять эту штуку? – спросила Кейт, схватившись за полоску зеленого шелка, которая закрывала ей глаза. – Я хочу видеть.
Дама ответила не сразу, а когда все же ответила, голос ее звучал мягко и слегка удивленно, как тогда, когда Кейт отказалась пить из кубка.
- Как тебе угодно.
Следом послышался удаляющийся шелест ее шагов по камням.
Шелк был завязан слишком туго, поэтому Кейт не удалось просто стащить повязку с головы; небольшой узелок с трудом поддавался неуклюжим пальцам. Пришлось немало повозиться, пока ткань наконец не развязалась и не повисла у нее в руке.
Ничего не изменилось. Ни единого проблеска света, ни малейшего намека на стены, крышу или дверь, ничего, только непроглядная тьма, густая, непроницаемая, беспросветная. Где-то неподалеку слышался шум воды – ручей? родник? ключ? – она не видела. Держа в руках шелковую ленту, она слепо и беспомощно озиралась вокруг.
Затем в темноте, где-то рядом, раздался звук, который она едва ли ожидала здесь услышать. Уютный тяжелый шлепок, будто кто-то большой перевернулся с боку на бок, и следом за ним – сонное довольное похрюкивание.
Кейт вздрогнула, выпрямилась, ее захлестнуло возмущение. Только не свиньи. Она не станет, просто не станет спать рядом со свиньями. Хватит и того, что к ней отнеслись как к лошади или собаке.
А затем на нее обрушилось осознание того, насколько нелепа эта попытка провести различия между свиньями, собаками и лошадьми, и она невесело усмехнулась в темноте. Какая разница? Для Дамы одно животное ничем не отличается от другого.
Да и потом, будь она в хлеве, псарне или свинарнике, не может же она всю ночь напролет провести на ногах.
Она наклонилась и осторожно ощупала пол позади себя. У животных должна быть какая-то подстилка, солома или сухие листья, но когда свинья заворочалась, Кейт не услышала шороха, скорее уж, показалось, что свинья возится в грязи. При этой мысли кожу на кончиках пальцев неприятно закололо. Солому или листья она как-нибудь стерпела бы, но вот грязь…
Кейт сделала шаг назад, споткнулась и упала вперед, вытянутые руки по запястья погрузились в отвратительную мягкость…
Бархата. Не соломы, не грязи и не сухих листьев, а бархата. Стеганый бархат (это она выяснила, когда собралась наконец с мыслями, опустилась на колени и ощупала найденное нечто). Большое бархатное стеганое покрывало, отделанное роскошным мехом, лежало поверх широкой и очень низкой кровати, в изголовье которой обнаружился резной сундучок. Там же нашлась подушка, нет, две подушки, обе пуховые, и простыни из тонкой ткани, которая, конечно, могла быть льном, но на ощупь казалась скорее шелком. Кейт откинула бархатное покрывало. Невесомые шерстяные одеяла под ним восхитительно пахли лавандой.
Девушка пропустила складку бархата сквозь пальцы, едва веря самой себе. Она не знала, что и думать. Она слышала, как в темноте ворочаются и хрюкают свиньи. Она же точно слышала свиней?
Она встала, не выпуская покрывала из рук, и несколько мгновений стояла, вслушиваясь в темноту. Где-то по-прежнему журчала вода, но животных больше слышно не было. До нее доносился лишь слабый шорох, будто случайный ветерок летал меж камней, и эхо повторяло его шепот. Она нагнулась и вновь ощутила под рукой тонкую резьбу сундучка в изголовье кровати, податливую мягкость подушек и нежность меха. Может быть, усталость сыграла с ней дурную шутку и заставила вообразить невесть что, но постель, без сомнения, была настоящей: прочной, удобной и теплой. И где бы Кейт ни оказалась, она больше не могла стоять на ногах и обдумывать вероятности и возможности. Все ее тело окоченело от холода и изнеможения, холод каменного пола пронизывал до костей. Ей нужно лечь и отдохнуть.
Без свечи, гребня, ночной сорочки и воды для умывания – в темноте она не решилась отправиться на поиски ручейка – подготовка ко сну не заняла много времени; ей оставалось лишь помолиться да сбросить платье и башмаки. Платье она свернула и положила поверх сундучка, рядом поставила обувь. Поколебалась немного, выбирая молитву, и остановилась на привычной и знакомой «Отче наш», которую читала каждый вечер. Дойдя до слов «Но избавь нас от лукавого», она снова заколебалась, но все же решила ничего не добавлять. Ее отец как-то сказал: «В девяти случаях из десяти ты пытаешься научить Господа делать Его работу». Полученный от рыжеволосой женщины крестик она сняла и сунула под подушку, чтобы не сломать погнутую перекладину, если начнет вертеться во сне. Мелькнула мысль, что утром надо бы найти что-нибудь, чем можно перетянуть перекладину, пока та не отвалилась окончательно, но не сейчас, сейчас у нее не осталось сил. Кейт со вздохом опустила голову на подушку и почти сразу же заснула. Она настолько устала, что уже не слышала сопения и еще одного тяжелого влажного шлепка ворочающегося в темноте тела.
[1] «Томас Рифмач», пер. С. Я. Маршака.
