Дождь лил с таким усердием, словно небесная канцелярия решила смыть этот балаган вместе с декорациями и зрителями. Я стояла у края ямы, комкая в руках мокрый платок, и смотрела вовсе не на лакированную крышку гроба.
Мой взгляд был прикован к параду клонов, выстроившемуся по другую сторону могилы.
Их было пятеро, мал мала меньше — от сопливого трехлетки до угловатого подростка с россыпью прыщей на лбу. Но носы у всех были одинаковые, фамильные, Игоревские. С той самой характерной горбинкой, которую покойный гордо именовал «профилем римского патриция».
Теперь эти пять юных «патрициев» шмыгали носами в унисон, создавая странный звуковой фон прощания.
Рядом с ними, нахохлившись как мокрые птицы, застыли три женщины разной степени скорби. Одна — в дорогом, но неуместном пальто, с лицом, на котором застыла вечная претензия ко вселенной. Вторая — простая, в китайском пуховике, с красными и припухшими от искренних слез глазами. Третья — совсем девчонка с дерзкими розовыми волосами, меланхолично жевала жвачку и косилась в телефон.
— Муж клялся, что бесплоден. Я верила. А на его похоронах к гробу подошли пятеро детей — все на одно лицо с ним, — прошептала я, чувствуя, как внутри вместо горя закипает истерический смех.
— Что ты там бормочешь, Ленка? — наклонился ко мне брат Игоря, Виталий Петрович.
Он держал зонт так криво, что ледяная вода текла мне прямо за шиворот, но я даже не поежилась.
— Говорю, Виталя, плодовитый у нас покойник оказался, просто Мичурин-любитель.
Виталий проследил за моим взглядом, поперхнулся воздухом и едва не выронил зонт прямо в разрытую землю.
Поминки проходили в нашей квартире, которую Игорь последние десять лет пафосно называл «нашим уютным семейным гнездышком». Гнездышко трещало по швам от перенаселения и накала страстей.
Три новоявленные «вдовы» и пятеро наследников заняли все свободное пространство моей гостиной. Они с аппетитом ели кутью, агрессивно гремели вилками и смотрели на меня как на нерасторопную прислугу.
— Салат передайте, будьте любезны, — процедила сквозь зубы Дама в Пальто, которую звали Жанна. — И вообще, заправки пожалели, суховато вышло, а Игорек любил, чтобы было сытно.
— Игорек много чего любил, особенно вдохновенно врать, — громко отчеканила я, ставя миску на стол с таким стуком, что фужеры испуганно звякнули.
— Не надо осквернять память! — плаксиво вступилась Простая в Пуховике, представившаяся Светланой. — Он был святой человек, мученик, разрывался между нами, всем хотел помочь!
— Ага, мученик, — фыркнула Розовая Катя, выдувая пузырь из жвачки. — Он мне последний «про макс» обещал на днюху, а сам взял и откинулся, кидалово какое-то.
Я развернулась и ушла на кухню, чтобы не начать метать в гостей фамильный фарфор.
В коридоре я наткнулась на старшего из клонов — того самого подростка лет пятнадцати. Он стоял у вешалки и по-хозяйски щупал кожаную куртку Игоря, проверяя карманы.
— Руки убери и положи вещь на место, — сказала я спокойно, но твердо.
Парень дернулся, но тут же нагло посмотрел мне в глаза тем самым, до боли знакомым бегающим взглядом.
— Отец обещал, что когда я вырасту, эта кожанка будет моей, типа наследство.
— Папа много чего обещал разным людям в этом городе, — отрезала я, снимая его руку с рукава. — Например, мне он божился, что в детстве переболел свинкой с жуткими осложнениями и детей иметь не может физически. Справку даже показывал с печатями из частной клиники, цветную такую.
Парень хмыкнул, скривив губы в ухмылке.
— Ну, может, это ты просто... того? Бракованная оказалась?
Я выдохнула медленно, считая до трех, чтобы не дать волю эмоциям. Вдохнула тяжелый запах сырости, который притащила с кладбища эта орава, смешанный с ароматом дешевых свечей.
— Иди к столу, юноша, ешь блины, пока дают, и не зли меня.
Через час начался основной акт этой абсурдной трагикомедии — дележ шкуры неубитого... точнее, уже вполне убитого обширным инфарктом медведя. Жанна демонстративно отодвинула тарелку и постучала ложечкой по краю фужера, требуя тишины.
— Нам надо обсудить серьезные имущественные вопросы, пока мы все здесь собрались.
Виталий Петрович, который до этого старательно и молча наливал себе водку, замер с графином в руке.
— Какие еще вопросы могут быть? — удивился он искренне. — Хата Ленкина, добрачная, машина... ну, «Нива» старая, кому она сдалась?
— Не прибедняйтесь и не делайте из нас идиоток! — взвизгнула Жанна, сверкая глазами. — Игорь говорил, у него серьезный строительный бизнес, бани под ключ! И дача у него есть, загородный дом в два этажа с камином!
— Да! — подхватила Светлана, вытирая нос салфеткой. — Он нас туда возил летом, когда вы не знали, мы шашлыки жарили! Он сказал, что это все детям останется, что это их будущее!
— И мне он говорил, что там на втором этаже студию звукозаписи оборудует! — вставила свои пять копеек Катя.
Я прислонилась спиной к дверному косяку, скрестив руки на груди. Беда была в том, что все эти дети и их мамы свято верили в сказки Игоря.
— Бизнес, значит, строительство бань, — протянула я задумчиво.
— Именно! — Жанна победоносно выпрямилась. — Мы знаем свои права, дети — наследники первой очереди, и мы их не ущемим. Мы будем подавать на ДНК-тест, эксгумацию потребуем, если надо, но своего добьемся. Но лучше договориться миром: дача, машина и счета фирмы делим на всех поровну. Тебе, так и быть, оставим эту квартиру, хотя ремонт тут явно на Игоревы миллионы сделан.
В комнате повисло тяжелое, липкое ожидание, слышно было только, как младший клон с хрустом жует огурец.
Я посмотрела на них внимательно, изучая каждое лицо. Игорь был гением, злым гением бытовой мимикрии и фантастического вранья. Он не работал последние пять лет вообще, лежа на диване и рассуждая о великих проектах.
«Строительный бизнес» заключался в том, что он раз в месяц ездил на нашу дачу, которую я купила на годовую премию, и пытался прибить там три доски. Деньги он все эти годы тянул с меня: «на развитие дела», «на закупку материалов», «на взятки пожарным инспекторам».
Получается, я своими руками спонсировала этот тайный гарем все эти годы. Я кормила этих детей, я, сама того не зная, покупала эти айфоны, пуховики и оплачивала их отдых.
Смех снова подступил к горлу, щекочущий и злой.
— Хотите наследство, значит? — спросила я тихо, но так, что все замолчали.
— Естественно, — фыркнула Жанна. — И не надейся нас обмануть, у меня знакомый юрист есть, очень ушлый.
— Зачем обманывать? — я улыбнулась им самой лучезарной улыбкой. — Я только за справедливость и законность. Виталя, будь другом, достань из нижнего ящика шкафа толстую синюю папку.
Брат испуганно посмотрел на меня, не понимая, что происходит, но папку послушно достал и протянул мне. Я небрежно бросила её на стол, прямо в центр, рядом с тарелкой с хлебом.
— Вот, ознакомьтесь, это всё его наследие.
Жанна жадно схватила документы, Светлана тут же начала заглядывать ей через плечо, шевеля губами.
— Что это такое? — Жанна побледнела, перебирая листы. — Кредитный договор... Еще один... Микрозаймы... Исполнительное производство у приставов...
— Это и есть «бизнес» Игоря Петровича, — пояснила я, наливая себе клюквенного морса. — Он очень любил жить на широкую ногу и пускать пыль в глаза. Айфоны, щедрые подарки, поездки на шашлыки с размахом... На все это нужны средства, а работать он не любил. Он брал их в банках и в микрофинансовых организациях под бешеные проценты.
— Но... дача? — прошептала Светлана потерянно. — Дом же есть...
— Дача записана на мою маму, царствие ей небесное, куплена на её деньги, — соврала я легко и вдохновенно. — Игорь к ней никакого отношения по документам не имеет. А вот «Нива»... «Нива» на Игоре, это правда. Берите, она ваша по праву.
— «Нива» гнилая насквозь, — мрачно вставил Виталий. — У нее дно вываливается на ходу и движок стучит как проклятый.
— Зато это память об отце! — я развела руками. — А еще, дорогие мои наследники, согласно закону, вместе с имуществом вы наследуете и долги умершего.
Жанна перебирала бумажки дрожащими пальцами, у неё даже губы затряслись.
— Тут... тут почти четыре миллиона... С просрочками и пенями...
— Плюс-минус, я давно перестала считать, — кивнула я. — Игорь был человеком широкой души, гулял как в последний раз.
Розовая Катя перестала жевать жвачку и уставилась на мать.
— Я не поняла, мам, айфона не будет?
— Будет, деточка, — я посмотрела на нее с почти материнской нежностью. — Если ты сама на него заработаешь. А потом продашь, чтобы покрыть хотя бы часть процентов по кредиту любимого папочки.
Подросток у вешалки перестал гладить куртку, словно она вдруг стала горячей, и тихонько попятился к входной двери.
— Это подстава какая-то! — взвизгнула Жанна, швыряя бумаги. — Ты все подделала, чтобы нам ничего не досталось!
— ДНК-тест, — ласково напомнила я. — Вы сами хотели, я только за. Сделаем тест, докажем отцовство официально, через суд. И тогда банк с огромной радостью перепишет все эти долги на законных наследников первой очереди.
Светлана, та, что в пуховике, вдруг заплакала, уронив лицо в ладони.
— Он говорил, что копит Мишке на колледж... Занимал у меня десять тысяч в прошлом месяце, клялся вернуть с процентами... Сказал, на взятку, чтобы бизнес не закрыли, очень надо...
— На цветы он занимал, скорее всего, — безжалостно сказала я. — Для Кати или для Жанны на духи. Круговорот вранья и денег в природе.
Жанна швырнула папку на стол так, что листы разлетелись по полу.
— Пошли отсюда немедленно! — скомандовала она своему сыну-клону. — Нет тут ничего, кроме долгов. Аферист проклятый! Всю жизнь мне испортил, скотина!
— Постойте, куда же вы! — окликнула я их с притворной заботой. — А куртку? Куртка-то кожаная! Натуральная, винтажная!
— Подавись ты своей курткой! — рявкнула Жанна уже из коридора, пихая сына в спину.
Дети потянулись за матерями, создавая пробку в прихожей. Кто-то, не теряясь, прихватил со стола горсть конфет, кто-то — апельсин.
Через две минуты квартира опустела, словно по волшебству. Остался только запах мокрой псины, дешевых духов и перевернутая на скатерть миска с салатом.
Виталий сидел неподвижно, глядя в одну точку на стене.
— Лен, — сказал он сипло, не поднимая глаз. — А ведь правда... долги-то на тебе останутся, если они откажутся. Ты же жена, совместное нажитое, все дела.
Я села на стул, где только что возмущалась Жанна, взяла соленый огурец и с хрустом откусила.
— Не останутся, Виталь, спи спокойно.
— Почему это? — он поднял на меня мутный взгляд.
— Потому что мы развелись три месяца назад.
Виталий вытаращил глаза, словно увидел привидение.
— Как развелись? Вы же жили вместе... Он же тут умер, на этом самом диване...
— Жили, как соседи по коммуналке. Ему идти некуда было, просился пожить пару недель, пока «бизнес не попрет в гору». Я пустила, жалела дурака, привычка — страшная сила. Но штамп в паспорте мы аннулировали официально, через ЗАГС, у нас же детей нет.
Я нащупала в кармане джинсов сложенную бумажку, которую носила с собой как главный оберег. Свидетельство о расторжении брака, мой билет на свободу.
— Так что, Виталий Петрович, я теперь юридически — абсолютно посторонний человек. Ни долгов его, ни «Нивы» гнилой, ни детей этих, ни проблем.
Я посмотрела на пустую прихожую, где еще витал дух скандала.
— А куртку я, пожалуй, сдам в комиссионку завтра же. Химчистка дороже выйдет, да и видеть её не могу.
Впервые за этот бесконечный день я вздохнула полной грудью, чувствуя, как отпускает напряжение. Воздух в квартире был спертым, тяжелым, пропитанным чужими эмоциями, но это был мой воздух.
Я взяла телефон, открыла список контактов и с наслаждением нажала «Удалить» на номере, который знала наизусть последние пятнадцать лет.
— Виталь, — сказала я, глядя, как брат пытается оттереть жирное пятно от майонеза с лацкана пиджака. — Доедай рыбу, не пропадать же добру. И помоги мне потом вынести мусор, пожалуйста. Его тут очень много накопилось, лет за десять, не меньше.
Виталий кивнул, налил себе еще стопку, посмотрел на портрет брата с черной лентой и, не чокаясь, выпил.
— Светлая память, конечно, — буркнул он, занюхивая хлебом. — Великий был комбинатор, ничего не скажешь.
— Ага, — согласилась я, чувствуя невероятную легкость. — Только математику в школе прогуливал, вот и просчитался в финале.
За окном дождь начал стихать, оставляя после себя только чистые лужи и свежесть.